Сокол у портала -2. Э. Питерс

Элизабет Питерс.


                СОКОЛ У ПОРТАЛА

ГЛАВА 2

               
     Восточный мужчина страстно желает белую женщину. Если он женится на ней, то, следуя своим стандартам, вскоре начинает её унижать; и поэтому, безусловно, мы не намерены позволять нашим жёнам, сёстрам и возлюбленным вступать с восточными мужчинами в какие бы то ни было отношения.
 
«Слава Богу, закончилось!»
Я не произносила эти слова вслух. Церемония не завершилась, и в старинной часовне замка Чалфонт воцарилась благоговейная тишина. Но роковой вызов остался без ответа (39), и они стали мужем и женой в глазах Господа.
Я не сентиментальна. Мой лучший носовой платок с кружевной отделкой был совершенно сухим, но когда грянуло завершающее песнопение, и Давид двинулся по проходу под руку с женой, вид их лиц заставил мои глаза увлажниться. Лия несла простой букет цветов папоротника и белых роз; бесценные старые брюссельские кружева бабушкиной вуали снежинками лежали на её светлых волосах. Они прошли мимо в облаке белого и сладкого аромата, и Давид обернулся и улыбнулся мне.
За ними следовали Рамзес и Нефрет – единственные спутники. Нефрет выглядела олицетворением весны: белая шейка и корона золотисто-рыжих волос поднимались из мягкой зелёной ткани платья, будто цветок на стебле. Я предположила, что именно ей удалось удержать Рамзеса от дёргания за галстук, растрёпывания волос или пятен на рубашке – я была слишком занята другими приготовлениями, чтобы наблюдать за ним. С извинительной материнской гордостью я пришла к выводу, что он делает честь нам обоим. На мой взгляд, внешность Рамзеса никогда не будет столь впечатляющей, как у отца, но он держал спину абсолютно прямо, и его черты не вызывали недовольства. Как и Давид, он взглянул на меня, проходя мимо. Рамзес редко улыбался, но торжественное лицо озарилось мимолётной вспышкой, когда его глаза встретились с моими.
Эти взгляды подтвердили, что без поддержки и вмешательства с моей стороны свадьба могла бы никогда не состояться. Вначале родители Лии были категорически против. Я указала им, что эти возражения основаны исключительно на бессознательных и несправедливых предрассудках их касты (40). Мои аргументы, как обычно, возобладали. Не поэтому ли я испытывала такое странное беспокойство в последние дни? Почему я действительно затаила дыхание в ожидании, когда был задан роковой вопрос? Неужели я на самом деле ожидал, что кто-то встанет и назовёт «вескую причину», по которой эта пара не может вступить в брак? Смешно! Для бракосочетания не существовало никаких юридических или моральных препятствий, и взгляды ограниченных фанатиков не имели для меня никакого значения. Но если дети не будут счастливы вместе, или случится трагедия, главная ответственность за это ляжет на меня.
Эмерсон, который очень сентиментален, хотя он этого и не признаёт, отвернувшись, копошился в кармане. Я не удивилась, когда ему не удалось найти свой носовой платок. Он никогда не может его найти. Я вложила свой в его руку. По-прежнему отворачиваясь от меня, он громко высморкался.
– Слава Богу, закончилось, – заявил он.
Я изумлённо застыла:
– Почему ты так сказал?
– О, было очень красиво, без сомнения, но все эти молитвы порядком утомляют. Почему бы молодым людям просто не пойти и... э-э... не завести домашнее хозяйство, как поступали древние египтяне?
Замок Чалфонт, прародина Эвелин, представляет собой мрачные старые развалины, а Большой зал – самая старая и мрачная его часть. Обои датируются четырнадцатым веком, но ранневикторианский энтузиазм по поводу готики (41) привёл к ряду неудачных дополнений и реставраций, включая несколько ужасных резных дубовых люстр. Дождевые облака затемняли витражи, но в очаге горел огонь, повсюду мерцали лампы и свечи, а седые каменные стены украсили цветами и зеленью. Пол был застелен восточными коврами. Длинный обеденный стол был завален едой; из галереи в северном крыле, где расположились музыканты, исходили мелодичные звуки.
Кэтрин Вандергельт присоединилась ко мне за столом и приняла у слуги бокал шампанского.
– У вас действительно в высшей степени необычные друзья, миссис Эмерсон, – заметила она с любезной иронией. – Египтяне в национальных убранствах, слуги, общающиеся на равных со своими хозяевами, и бывшая медиум-спиритуалистка (42), которой удалось избежать тюрьмы только благодаря вашему любезному вмешательству.
Она имела в виду себя, хотя допустила некоторое юмористическое преувеличение. Нехватка средств и желание обеспечить детей, оставшихся без отца, побудили её заняться этой сомнительной профессией, от которой она впоследствии с радостью отказалась. А брак с богатым американцем, нашим другом Сайрусом, стал результатом взаимного влечения при небольшой помощи с моей стороны. Я не испытывала ни малейшего сомнения относительно своего участия в этом деле, поскольку они были чрезвычайно счастливы вместе (43). Как и мы, Вандергельты отправлялись в Египет, где проводили зимы – иногда с детьми Кэтрин от первого, несчастливого брака, а иногда без них.
– Не говоря уже о тёте и дяде невесты, чьи встречи с движущимися мумиями и Гением Преступлений слишком часто упоминались в сенсационной прессе, – улыбнулась я в ответ.
– Я заметила, что здесь нет никого из ваших родственников.
– О Господи, Кэтрин, вы достаточно слышали о моих братьях, чтобы понять, почему они – последние люди, которых я хотела бы видеть рядом. Мой племянник Перси, которого вы видели несколько лет назад – их типичный представитель. Думаю, вы читали его жалкую книжонку. Он всем разослал по экземпляру.
– Очень интересно, – сказала Кэтрин с улыбкой, которая округлила её щеки и сузила раскосые глаза. Когда я впервые повстречалась с ней, то подумала, что она напоминает мне полнолицую полосатую кошку: в её улыбке был такой же оттенок цинизма, какой характерен для лица кошачьих (большинство из которых циники по натуре, а также по опыту).
– Так что я осведомлена. И не собираюсь тратить на них своё время. Что касается семьи Эмерсона, она состоит исключительно из Уолтера. Кажется, между детьми и родителями существовало отчуждение: когда я предположила, что свадьба может стать подходящим поводом для налаживания отношений, Эмерсон сообщил мне, что предложение немного запоздало, так как оба его родителя скончались. Естественно, я никогда не занималась тем, что причиняло явную боль моему дорогому мужу.
– Естественно, – согласилась Кэтрин.
Эвелина и Уолтер не смешивались с местным обществом и хорошо знали, что их чванливые соседи по графству думают о заключённом браке. Это мнение, увы, разделяло большинство наших знакомых археологов, считавших египтян, с которыми сами они работали и жили, низшим сортом. Кое-кто из упомянутых групп пришёл бы, будучи приглашённым, но только из вульгарного любопытства. Поэтому мы решили не приглашать их. Присутствовали только самые близкие друзья и родственники, и Кэтрин, безусловно, была права насчёт нешаблонного состава списка гостей.
Гарджери болтал с Кевином О'Коннеллом и его женой. Насмешливые голубые глаза Кевина продолжали блуждать от Дауда, достигавшего почти семи футов в высоченном тюрбане, к Розе в шляпе, настолько усыпанной трепещущими шёлковыми цветами, что казалось, она вот-вот слетит с головы. Я не сомневалась, что он мысленно сочинял историю, которую хотел бы написать для своей треклятой газеты. Джентльмен и журналист внутри Кевина вечно вели ожесточённую войну, но я была уверена, что сегодня джентльмен одержит верх – тем более, что Эмерсон угрожал подвергнуть персону Кевина невероятно разнообразным унижениям, если в печати появится хоть одно слово.
Смеющиеся детские голоса заглушали негромкую беседу старших. Я продолжала считать их детьми, но теперь большинство из них стали молодыми мужчинами и женщинами. «Как быстро проходит время», – подумала я с меланхолией, доставлявшей своеобразное удовольствие. Рэдди, старший из сыновей младших Эмерсонов, окончил Оксфорд с отличием; вежливый, типичный учёный – как и отец – он беседовал с Нефрет, склонив голову, и его мягкие голубые глаза не отрывались от её лица. Близнецы, Джонни и Вилли, сидели с Рамзесом в углу. Джонни, семейный комик, должно быть, рассказывал какую-то дикую историю, потому что я слышала, как Рамзес громко смеялся – редчайший случай. Маргарет, младшая сестра Лии, резвилась с Берти и Анной, детьми Кэтрин. Эвелина болтала с Фатимой, которая по случаю праздника отказалась от чадры и мрачного чёрного цвета. Эмерсон отвёл Уолтера и Сайруса Вандергельта в сторону и оживлённо жестикулировал. У меня не было иллюзий относительно характера их разговора.
Кэтрин засмеялась.
– Разве это не типично – мужчины, сбившиеся в кучу, обсуждают археологию, а женщины говорят о… Остановите меня, Амелия; я чувствую приближение лихорадки сватовства.
– Вполне естественно при подобных обстоятельствах, – согласилась я. – Кто будет следующим, как вы думаете? Не ваши; они слишком молоды.
– Не настолько молоды, чтобы не испытывать первые страдания. Боюсь, в прошлом году Анна доставила Рамзесу немало неприятных переживаний. По-моему, он справился с ними очень изящно.
– У него была хорошая практика, – сухо ответила я. – Не могу понять, почему им это нравится.
Кэтрин резко ткнула меня в рёбра, и я увидела Рамзеса у локтя.
– Прошу прощения, – сказал он. – Я прервал личную беседу?
– Ничего личного, – заявила Кэтрин, моргая. – Мы размышляли о превратностях любви. Что вы думаете о Нефрет и Рэдди, Амелия? Он выглядит охваченным страстью.
– Он выглядит абсолютно загипнотизированным, – улыбнулась я, поскольку тоже видела ошеломлённый взгляд и сентиментальную улыбку Рэдди. – Она скандально флиртует с ним.
– Она просто держит его за руку, – примирительно возразил Рамзес. – Рэдди ей не ровня. Мне лучше спасти беднягу.
Оркестранты, тихонько музицировавшие на заднем плане, громко заиграли вальс, и жених с невестой начали свой первый танец. Вскоре к ним присоединились Уолтер и Эвелина. Рамзес отстранил Нефрет от её добычи; яблочно-зелёные юбки заблестели, когда дети закружились в вальсе. Джонни танцевал с девушкой по имени то ли Кёртис, то ли Кёртин, которая была в церкви Святой Хильды с Лией.
И больше я никого не увидела, потому что муж мастерски схватил меня и повёл в круг (а точнее, поднял над полом). Вальсирование с Эмерсоном требует полного внимания; это единственный известный ему танец, и он исполняет его с той же энергией, которая отмечает все его действия. К счастью, моя дорогая Эвелина приказала музыкантам сыграть множество вальсов.
Поскольку дам было меньше, чем джентльменов, мы, женщины, пользовались большим спросом. В течение дня я протанцевала с большинством мужчин, включая Гарджери и, к моему удивлению, Селима, который выглядел очень довольным собой и очень красивым, несмотря на бороду, которую отрастил, чтобы вызвать больше уважения со стороны своих людей. Он объяснил, что поручил Маргарет обучить его, и намеревался попрактиковаться в Англии как можно больше, потому что ему очень понравилось это новое занятие, и он хотел научить ему своих жён.
Я не могу вспомнить более счастливого дня. Позже я задавалась вопросом, не коснулось ли всех нас какое-то смутное предчувствие, не скрылась ли боль будущей утраты за великой радостью нынешнего дня. Если бы мы знали, что в последний раз собираемся вместе…
Было уже поздно, когда молодожёны удалились, чтобы переодеться в дорогу. Наконец мы проводили их, радостно смеясь, громко плача и бесконечно прощаясь; и после того, как карета уехала сквозь туманную тьму в «неизвестном направлении», мы вернулись в Холл.
– Скорее похоже на похороны, не так ли? – заметил Эмерсон. – Как только тело или тела главных участников церемонии оказываются под землёй, все остальные начинают веселиться.
Единственным человеком, слышавший это неуместное замечание, оказался Сайрус Вандергельт, который слишком долго знал Эмерсона, чтобы удивляться его словам. Его морщинистое жёсткое лицо расплылось в широчайшей улыбке.
– Да что вы, я от души повеселился. В жизни не был на такой чертовски весёлой свадьбе! Никогда не забуду, как Селим плясал египетский танец, жених бил по чайнику, шафер дул в игрушечный свисток, а мы все, собравшись в круг, хлопали в ладоши!
– Я тоже, – с сожалением призналась я. – Возможно, мы все выпили слишком много шампанского.
– Ну, тогда нам не помешает ещё немного, – не унимался Сайрус. – И давайте закончим так, как полагается! Дадим жару! Зажигайте!
 

ИЗ РУКОПИСИ Н:
Рамзес без труда убедил родителей до свадьбы не рассказывать Нефрет о скарабеях. Они предоставили ему возможность лично известить девушку; Селим, Дауд и Фатима вернулись с ними в Амарна-Хаус (44), и матушка с отцом были полностью заняты увеселением гостей и завершением подготовки к отъезду. Во всяком случае, именно этот довод они привели в своё оправдание. Поскольку предвидели реакцию Нефрет на обвинение в адрес её друга. Как и Рамзес. Он решил, что на это время  лучше увезти её из дома — на случай, если она начнёт кричать — поэтому  вывел двух лошадей.
День был серый, ветреный, порывистый ветер румянил щёки Нефрет. Которые приобрели ещё более яркий оттенок, когда она осознала слова Рамзеса.
Взрыв был менее безудержным, чем он ожидал, хотя она употребила несколько ругательств, которые узнала от Эмерсона, и ещё несколько тех, о существовании которых в её лексиконе Рамзес даже не подозревал. Затем глаза Нефрет сузились с выражением, которого он научился бояться даже больше, чем её приступов гнева.
– Ты говорил с этим клятым торговцем?
– Не было времени. Я думал, что завтра поеду в Лондон.
– Не завтра. Я обещала сводить Фатиму по магазинам.
– Но...
– Ты не поедешь в Лондон без меня, Рамзес. Мы отправимся послезавтра.

Они выехали поздно утром. Нефрет ни разу не пожаловалась на то, как медленно он ведёт машину. Это был плохой знак, равно как и нахмуренный лоб и крепко сцепленные руки. Она направлялась в очередной личный крестовый поход, и, когда закусывала удила, могла вести себя так же страстно, нелогично и неразумно, как и матушка. Они въехали в город, пересекли мост и направились на Бонд-стрит (45), и тогда Рамзес почувствовал себя обязанным напомнить Нефрет о том, что, как он знал, ей не понравится.
– Ты обещала, что разрешишь мне вести разговор.
– Обещала. –  Вспышка голубых глаз. – Но хочу официально заметить, что не согласна с методом, которым вы решили действовать.
– Ты уже заявляла это, – сказал Рамзес. – Несколько раз, во всех подробностях. Послушай, Нефрет, я тоже с ним не согласен. Я пытался убедить матушку и отца, что мы должны немедленно сообщить Давиду, а если это не удастся, поставить Эсдейла перед истинными фактами. Но ты помнишь, как они отреагировали.
– По-прежнему пытаются защитить и нас, и Давида. – Она вздохнула. – Это так чудесно с их стороны и одновременно так бесит!
– Ну, раньше было хуже.
– Верно. Раньше они не сказали бы тебе о скарабее. Хорошо, мы попробуем их способ, но будь я проклята, если знаю, как ты собираешься извлечь какие бы то ни было полезные сведения, не признаваясь, что эту подделку ему продал не Давид.
– Посмотрим.
Магазин был претенциозным, цены на товары — завышены, и владелец заискивал перед посетителями, как Урия Хип в самом елейном своём проявлении (46). То, что члены «выдающейся семьи египтологов»  оказали покровительство его заведению, является честью, о которой он и помыслить не мог. Поскольку хорошо известно, что «Профессор», мягко выражаясь,  не одобряет торговцев. Но сам он, конечно, ни в малой степени не похож на тех, других. Репутация его добропорядочной фирмы никогда не подвергалось сомнению...
Извлечение желаемых сведений без раскрытия истинной цели оказалось деликатным и длительным занятием. Изучив практически каждый экспонат в магазине, Рамзесу удалось извлечь описание человека, у которого Эсдейл приобрёл скарабея. Причём крайне расплывчатое, поскольку Рамзес не осмеливался спрашивать о таких деталях, как рост и цвет волос; близкому другу мистера Тодроса, без сомнения, эти детали отлично известны. Под конец Эсдейл предложил им ощутимую скидку на ожерелье из аметиста и золотых бусин, которое привело Нефрет в восторг – «в знак доброй воли, мои дорогие юные друзья» – и Рамзес счёл целесообразным купить его.
– Вы нашли покупателя для скарабея мистера Тодроса? – спросил он, отсчитывая банкноты.
– И для других древностей. – Эсдейл ухмыльнулся и потёр руки. – Как вы помните, они необычайно хороши.
Рот Нефрет открылся. Рамзес ткнул её локтем в рёбра.
– Остальные, да, – пробормотал он, понимая, что ему следовало это предвидеть. – Надеюсь, что они попали к коллекционерам, которые оценят их по достоинству.
– Да, безусловно. –  Эсдейл заколебался, но ненадолго. – Конечно, профессиональный этикет запрещает мне называть имена. Однако он – старый знакомый вашего отца, и не сомневаюсь, что уже…
– Что? –  рявкнула Нефрет, а затем изобразила жуткое подобие улыбки, когда Эсдейл с удивлением воззрился на неё.
– Я не должен... Но ушебти (47) скоро выставят на всеобщее обозрение.
Рамзес слабо пробормотал:
– В Британском музее?
– Ну да, я был уверен, что вы уже осведомлены. Да, их купил сам мистер Бадж (48). Он не часто покупает у британских торговцев; как вам известно, бо;льшую часть того, что его интересует, он получает непосредственно от египтян, но я всегда сообщаю ему, когда приобретаю что-либо необычное, и когда я рассказал ему о происхождении ушебти, он заверил меня, что просто не сможет устоять.
Рамзес уставился на торговца. Он знал, что выглядит на редкость слабоумным.
– Происхождение, – тупо повторил он.
– Да, из коллекции деда вашего друга. Старик был вашим мастером, не так ли? Как сказал мистер Бадж, у кого могут быть лучшие источники, чем у многолетнего реиса выдающегося профессора Эмерсона? Мистер Бадж был так доволен, он весело смеялся, когда уходил. Он... Что с вами, мисс Форт, вам дурно? Вы чувствуете слабость? Вот… стул…
Рамзес крепко обнял Нефрет за окаменевшие плечи.
– Свежий воздух, – выдавил он. – У неё приступ. Всё, что ей нужно – глоток свежего воздуха.
Он схватил свёрток, в который Эсдейл упаковал ожерелье, сунул его в карман, ещё крепче обеими руками обхватил свою безмолвную «сестру»  и вывел её на улицу. Ему пришлось затащить её за следующий угол в нишу у входа в дом, прежде чем осмелиться ослабить хватку.
– Ты думал, я упаду в обморок? – потребовала она ответа, прожигая Рамзеса взглядом.
– Ты? Я думал, ты собираешься броситься на Эсдейла с яростными опровержениями. Вот заварилась бы тогда каша!
– Я даже и не думала устраивать подобные глупости. Но обвинить человека, который был воплощением благородства… который мёртв и не может защитить себя от столь презренного обвинения…
– Не будь такой театральной. – Он взял её за плечи. Она вздрогнула, и он отпустил её. – Что это?
– У меня будут синяки, – заявила Нефрет с мрачным удовлетворением. –  Тебе обязательно было так грубо обращаться со мной?
– О Боже, Нефрет, мне очень жаль!
– Может быть, тебе действительно пришлось. – С очередным из своих завораживающих, сбивающих с толку перепадов настроения, она подошла поближе, взяв его за лацканы и улыбнувшись прямо в полное раскаяния лицо. – Ты и сам немного разозлился. Признайся.
– Возможно, и так. Но большинство людей не стало бы думать об Абдулле хуже из-за того, что он коллекционирует предметы старины. Все этим занимаются – то есть все, кроме отца. Каирский музей ведёт дела с торговцами, которые получают основную часть товаров из незаконных раскопок, Бадж покупает у самих грабителей гробниц…
– Неудивительно, что Бадж был так доволен. – Нефрет заскрипела зубами.
– Да. Отец критиковал его и в частном порядке, и публично за то, что он поступал именно так, как, по мнению Баджа, должен был поступать Абдулла. Господи, половина расхитителей гробниц в Луксоре – родственники Абдуллы, а другая половина – старые знакомые. И отец пришёл бы в ярость и испытал бы неподдельную боль, если бы Абдулла проворачивал подобные дела за его спиной.
Она склонила голову и ничего не ответила. Она плохо это переносит, подумал он и взял её за руку.
– Пойдём домой, дорогая. Мы узнали то, что хотели узнать.
– Мм-мм. – Через мгновение она подняла глаза, взяла его за руку и спокойно сказала: – Мы пропустили ланч. Давай остановимся где-нибудь на чай, прежде чем поедем обратно.
– Отлично.
– Хорошо, что с нами не было тёти Амелии, – заметила Нефрет, когда они шли к машине. – Ты знаешь, как она относится к Абдулле. Услышав такое, она бы взорвалась!
– Боюсь, ты права. Она была предана этому милому старику.
– Знаешь, он снится ей.
– Я и не знал. – Он открыл ей дверь.
– Возможно, мне не следовало говорить тебе. Она ненавидит, когда её считают сентиментальной.
– Я ничего не скажу. Но очень трогательно, правда. Ты когда-нибудь задумывалась... –  Он подошёл к месту водителя и сел. – Ты когда-нибудь задумывались, что он шептал ей в те последние минуты перед смертью?
Нефрет разразилась своим восхитительным журчащим смехом.
– Право, Рамзес, я не знаю, почему люди этим так интересуются! Конечно, я размышляла. Она не сказала ни слова, и я не верю, что когда-либо скажет. Нам всем его не хватает, но между ними всегда происходило нечто особенное.
– Да. Хорошо, а куда ты хочешь пойти выпить чаю?
Её выбор – «Савой» (49) –  удивил его: обычно она предпочитала менее претенциозную обстановку, но у него не возникло ни малейших подозрений, когда она, как только официант усадил их, удалилась с извинениями. Но вернулась раньше, чем он ожидал, и даже его некритичный мужской взгляд подсказал ему, что она не красила лицо и не приводила в порядок растрёпанные ветром волосы.
– Что это тебе пришло в голову? – спросил он, помогая ей сесть на стул и возвращаясь к своему.
Нефрет сняла перчатки.
– Я вспомнила, что на этой неделе они должны быть в городе. Ты с ними не встречался.
– С кем?
– А вот и они. –  Она встала и помахала рукой.
Их было двое, мужчина и женщина; молодые, хорошо одетые, явно американцы. Оба были ему незнакомы, но когда Нефрет представила их, он вспомнил имена. Джек Рейнольдс годом ранее работал в Гизе с Рейснером.  Он обладал некоторым забавным сходством со своим наставником и ещё сильнее – с бывшим президентом Америки Теодором Рузвельтом (50), поскольку отличался такими же коренастым телосложением, густыми усами и выдающимися вперёд зубами. Не хватало только очков, но всё впереди — ему было всего лишь около двадцати.
Девушка оказалась его сестрой — темноволосая, розовощёкая, приятно пухлая и бесцеремонно-непосредственная. Она протянула Рамзесу руку и, улыбнувшись так, что на щеках образовались ямочки,  покачала головой, когда он обратился к ней «мисс Рейнольдс».
– Послушайте, мы с Нефрет уже давно на «ты», и она так много говорила о вас, что я считаю вас давним знакомым. Меня зовут Мод. Могу я называть вас Рамзес? Это имя кажется мне просто прелестным.
– Заткнись и сядь, Мод, – дружелюбно ухмыльнулся брат. – Вам придётся извинить её, ребята, она паршиво воспитана. Но очень надеюсь, что вы обойдётесь с нами без формальностей, Рамзес. Для меня большая честь наконец-то встретиться с вами. Я прочитал все ваши статьи и книгу по египетской грамматике, и мистер Рейснер считает, что среди молодых умнее вас в этой отрасли не найти.
– Да неужели? –  Немного ошеломлённый такой сердечностью, Рамзес осознал, что его ответ прозвучал жёстко и напыщенно. Улыбаясь, он продолжил: – Самое лестное, что я слышал от него: если буду продолжать в том же духе ещё десять лет, то, возможно, стану наполовину таким же хорошим раскопщиком, как мой отец.
Мод уставилась на него, приоткрыв рот. Её брат рассмеялся.
– Комплимент, спору нет. Искренне надеюсь, что мы увидим многих из вас в этом сезоне. Где вы собираетесь работать?
– Профессор никогда не сообщает нам об этом до последней минуты, – ответила Нефрет, очаровательно надувшись. – Но скажи, Моди, чем ты занималась в Лондоне? Надеюсь, Джек не заставил тебя торчать всё время в этом пыльном старом Британском музее.
Возмутительная пародия на речь и манеры бедной Мод прошла незамеченной для жертвы, которая ответила с такой же живостью. Девушки обсуждали магазины и сплетничали об общих друзьях, в то время как Джек говорил об археологии, а Рамзес пытался услышать всех троих, гадая, что, чёрт возьми, Нефрет творит – помимо того, что съедает б;льшую часть бутербродов и высмеивает подругу. Наконец она отодвинула тарелку и потребовала сигарету.
– Мы не хотели игнорировать вас, дамы, – ещё раз от души рассмеялся Джек. – Думаю, вам порядком надоела вся эта болтовня о египтологии.
Нефрет выглядела так, словно собиралась выпалить нечто грубое. Рамзес поспешно порылся в кармане и вытащил портсигар и пакет из обёрточной бумаги. Он предложил портсигар Нефрет и зажёг спичку, в спешке выронив свёрток на стол. Содержимое рассыпалось сияющим клубком пурпурного и золотого.
Мод затаила дыхание.
– Ой, какая красота! Настоящее?
Нефрет выпустила облако дыма, улыбнулась Мод и мягко уточнила:
– Ты имеешь в виду — подлинное? Рамзес только что купил его для меня, разве это с его стороны не мило? У Эсдейла. Знаешь, где его лавка? Это ожерелье подлинное, но будь настороже, если решишь там что-либо покупать; мы... э-э... недавно приобрели там кое-что, и оно оказалось отлично сработанной подделкой.
– А зачем тогда вы купили это ожерелье? – спросил Джек.
– У нас были свои причины, – загадочно протянула Нефрет.
Рамзес решил, что пора сменить тему.
Когда они покинули «Савой», уже спустилась тьма. Отельный служащий подвёл машину и включил фары. Пока Рамзес раздавал чаевые, Нефрет уселась на водительское сиденье.
– Хорошо? – спросила она, ввинчивая машину в поток вечернего движения вдоль Стрэнда.
Рамзес открыл глаза. Нефрет ни разу не попадала в аварии, но наблюдать за тем, как она выполняет этот манёвр, было незаурядным испытанием для нервов.
– Хорошо — что? Нефрет, этот омнибус (51)…
– Кучер видит меня.
– А теперь что ты делаешь?
– Надеваю свой водительский шлем. Волосы развеваются.
– Я заметил. Почему бы тебе не поменяться со мной местами? Поскольку твоя регалия, как и рулевое управление, занимает обе руки.
Она скривилась, но сделала, как он просил, резко затормозив посреди дороги. Она вела машину, как египтянин, а Давид, египтянин — как осторожная старушка. Вот тебе и стереотипы, подумал Рамзес, торопясь обойти машину под крики и улюлюканье обозлённых водителей различных транспортных средств.
– Что ты думаешь о Рейнольдсах? – спросила она, заправляя волосы под шапочку.
– Неужели ты подозреваешь, что наш фальсификатор — это он?
– Я подозреваю всех. Позволь резюмировать то, что мы знаем об этом мерзавце. – Она повернулась к нему и принялась загибать пальцы. – Во-первых, он опытный египтолог; ты говорил, что ни один любитель не способен придумать такой текст. Во-вторых, он относительный новичок в этой отрасли…
– Возможно, но не точно. Эсдейл купил эти предметы в прошлом апреле, но мы не можем утверждать, что ранее не были проданы какие-либо другие.
– Разумное предположение, – твёрдо заявила Нефрет. – В-третьих, он молод – ни один морщинистый старик не сойдёт за Давида. В-четвёртых, он говорит по-английски, как местный житель, если цитировать мистера Эсдейла…
– Это исключает Джека, – перебил Рамзес.
Нефрет мелодично рассмеялась:
– И кто теперь ханжа?
– Я не это имел в виду, – возразил Рамзес. – Я только хотел указать, что американский акцент… э-э… не заметить невозможно.
– Нет, если его сильно исказить поддельным египетским акцентом, – торжествующе провозгласила Нефрет. – В-пятых, он много знает о нас – имя и внешний вид Давида, его отношения с семьёй, и те же факты, касающиеся Абдуллы. Это подтверждает предположение, что он египтолог, и очень вероятно, один из тех, о ком мы слышали.
– Он мог получить эти сведения из газет. Матушка и отец пользуются широчайшей известностью, особенно когда за дело берётся их друг О'Коннелл.
– Чтоб тебе провалиться, Рамзес, мы должны с чего-то начать! Если ты не согласен с каждым моим чёртовым тезисом…
– Ладно, ладно. Ты вполне можешь быть права по всем пунктам. Однако я не в силах воспринимать Рейнольдса всерьёз. Во-первых, имеется небольшая проблема — мотив. У Рейнольдсов должны быть личные средства. Археологи, живущие на одно жалованье, не останавливаются в «Савое».
– Мы не знаем мотива, – возразила Нефрет. – Это может быть нечто странное и извращённое. И нечего смеяться! У людей действительно существуют иррациональные мотивы.
– Несомненно.
– Что ты думаешь о Мод?
– Думаю, что ты была с ней на редкость груба.
– Груба, вот как? –  усмехнулась Нефрет. – Если хочешь знать, в прошлом году  она крайне грубо вела себя с Давидом. Не совсем как к прислуге, но крайне близко к этому. У Моди и меня не так уж много общего, но Джек  постоянно толкал нас друг к другу. Он, дьявол бы его побрал, полагает, что женщины не интересуются ничем, кроме одежды и флирта.
– И ты затаила обиду, так?
– Что касается моих друзей — да. Заметил, как она подпрыгнула, когда я назвала Эсдейла?
– Она не подпрыгивала. Это был я. Я думал, мы договорились не упоминать о подделках.
– В связи с Давидом. А его я не упоминала. Во всяком случае, если Рейнольдсы невиновны, как ты считаешь, от моих слов, чёрт побери, с ними ничего не случится.               

Дети вернулись поздно. Я надеялась в приватной обстановке побеседовать с ними о том, что им удалось узнать, но пришлось ждать, поскольку ужин уже начался. Несколько слов, шёпотом брошенных Рамзесом, показали, что нам есть, что обсудить. К счастью, гости, следуя давней привычке, удалились рано. Без нескольких минут одиннадцать мы с Эмерсоном выбрались из нашей комнаты и направились к Рамзесу.
Хотя Роза и достигла престижного положения экономки, но продолжала настаивать на том, чтобы убирать обиталище Рамзеса собственноручно. Это была безнадёжная задача: через десять минут после её ухода все плоские поверхности снова были погребены под брошенными частями одежды, книгами и бумагами, а также различными предметами, фигурирующими в текущем исследовании Рамзеса. Но отдаю ему должное; он пытался навести хоть какой-то порядок, и под каминной полкой в стиле Адама (52) горел весёлый огонь.
Нефрет сидела, скрестив ноги, на коврике у камина, а Гор растянулся у неё на коленях. Гор был самым большим и наименее приветливым из нашего нынешнего поколения кошачьих, и привязанность Нефрет к нему была для меня необъяснима. Казалось, он отвечал ей взаимностью, пусть и в свойственной ему угрюмой манере, но Нефрет была единственной, чьи ласки он принимал. Он терпел Эмерсона и меня, не любил Давида и ненавидел Рамзеса, испытывавшего к нему те же самые чувства.
– Я чувствую себя клятым шпионом, – проворчал Эмерсон, бросаясь в кресло. – И по-прежнему придерживаюсь мнения, что мы должны довериться хотя бы Селиму. Он умный молодой человек и давно знаком с фальсификаторами.
– Хм-мм, – отозвалась я. – Нефрет, очень красивое ожерелье. Полагаю, новая покупка?
– Рамзес купил его для меня.
Мой сын тоже сидел на полу, спиной к книжному шкафу, а котёнок — у него на коленях. Он повсюду следовал за моим сыном не хуже щенка. Я подозревала, что его преданность была не совсем альтруистической, потому что в карманах некоторых курток Рамзеса образовались подозрительные жирные пятна, а все наши кошки обожают курицу. Я не возражала, потому что была рада видеть, как Рамзес привязался к кошечке; он был предан нашей любимой покойной Бастет, прародительнице племени, и упорно отказывался заменить эту привязанность на другую. Бастет путешествовала с нами в Египет, как и Гор; но Рамзес пришёл к выводу, что котёнок ещё слишком мал, чтобы путешествовать в этом году.
Взглянув на меня, а затем на отца, он сказал:
– Бусины настоящие, но, вероятно, расположены не в первоначальном порядке — ожерелье явно перетягивали. Я счёл целесообразным купить что-нибудь, отец, чтобы скрыть…
– Да, да, – проворчал Эмерсон. – Ну и..?
Рамзес повторил описание, которое он вымучил (цитирую дословно) у торговца. Эмерсон застонал.
– Будь оно всё проклято! Я надеялся, что сходство не будет таким близким.
– Но описание довольно расплывчато, отец. Красивый молодой парень; не такой темнокожий, как большинство египтян (интересно, скольких египтян он встречал?), примерно моего роста и телосложения.
– Тюрбан был ошибкой, – вмешалась Нефрет. – Давид никогда не носит его.
– Люди ожидают, что египтяне будут носить тюрбан или феску, – заметил Рамзес, поглаживая котёнка. – Это часть костюма. А тюрбан можно использовать, чтобы скрыть свой рост.
– Но это не всё, не так ли? –  спросила я. – Выкладывай, Рамзес.
Слушая сына, я с трудом сдерживала  возмущение. Когда мы с Абдуллой впервые встретились, он относился ко мне с глубоким подозрением и плохо скрытой неприязнью. Я, простая женщина, не только осмеливалась выражать своё мнение вслух, но и оказалась между ним и мужчиной, которым он восхищался больше всех. Наша удивительная дружба с годами становилась лишь крепче и глубже, и он заслужил моё искреннее уважение, не говоря уже об обстоятельствах его героической смерти (53). Профессиональные стандарты Абдуллы были такими же высокими, как у любого европейского археолога – да, и вообще-то намного выше, чем у большинства!
– Он никогда бы не сделал такого, – замотала я головой. – Никогда. Он бы счёл это предательством нашей дружбы.
Сочувствие к моему гневу позволило Эмерсону контролировать свой собственный. Нежно похлопав меня по руке, муж заговорил мягким мурлыкающим голосом, которого  злоумышленники боятся неизмеримо больше, чем крика:
– Наш неизвестный противник – умный ублюдок, согласны? Абдулла знал каждого торговца и каждого грабителя гробниц в Египте. Если бы он собрал свою собственную коллекцию древностей, она была бы превосходного качества. Упоминание его имени придавало правдоподобность происхождению поддельных предметов старины и, несомненно, взвинтило цену. Свинтус не мог знать, что мошенничество обнаружим именно мы, но, клянусь Господом, я почти готов поверить, что он предвидел даже эту возможность! Вы понимаете, к чему он нас принудил? Чтобы защитить Давида, всё, что от нас требуется — поддержать вымысел. Никто не подвергнет сомнению право внука  распоряжаться коллекцией деда, но если обнаружится, что предметы фальшивые...
– Кто-нибудь узнает, – вздохнула я. – Рано или поздно.
– И более вероятно, что это произойдёт позже, чем раньше, – возразил Эмерсон. Знаешь, не так-то просто распознать хорошо изготовленную подделку; в настоящее время они экспонируются в различных музеях, в том числе в нашем драгоценном Британском музее! Бадж не в состоянии обнаружить подделку, если в нижней части артефакта не красуется печать «Сделано в Бирмингеме».
Никто из нас не ответил на эту (слегка) преувеличенную оценку. Всем нам было знакомо отвращение Эмерсона к Хранителю египетских древностей (54). Честно говоря,  должна добавить, что это мнение разделяли многие египтологи, пусть и не в той же степени. Даже если бы Бадж понял, что ушебти — подделки, он вряд ли признался бы, что  его обманули; но было бы бесчестно поддерживать обман нашим молчанием, независимо от того, насколько велика опасность для Давида.
На какое-то время только потрескивание пламени и сонный писк котёнка нарушали тишину.
– По крайней мере, теперь мы знаем, что искать, – как обычно, холодно и бесстрастно произнёс Рамзес. – Любой предмет, который якобы продан Давидом или принадлежал Абдулле. Чем больше нам удастся найти, тем больше появится шансов установить образец, который может дать нам ключ к разгадке личности этого человека.
– Совершенно верно, – кивнула Нефрет. – Но как ты предлагаешь это сделать? Мы не можем прямо спрашивать торговцев, не покупали ли они недавно древности у Давида; они закономерно удивятся, почему он сам не рассказал нам.
– Боже мой, это правда! – воскликнула я. – Мы не смеем вызвать ни малейшего подозрения в законности сделки. Но если...
Я не закончила предложение. Не было необходимости; мы все знали ответ. Моё сердце упало, когда я увидела лицо Эмерсона. Его сжатые губы расслабились, глаза засияли.
– Скрыть нашу истинную личность, – радостно завершил он. – Бесспорно. Изображая богатого коллекционера, я заявлю, что до меня дошли слухи о выдающемся наборе древностей, недавно появившемся на рынке…
– Нет, Эмерсон, – перебила я. – Нет, дорогой. Не ты.
– Почему, чёрт возьми, нет? Уверен, – сердито пробурчал Эмерсон, – что ты не имеешь в виду, что я не могу устроить подобный маскарад с таким же знанием дела, как… как кто-либо...
Он перевёл взгляд на Рамзеса.
Опыт Рамзеса в сомнительном искусстве маскировки был источником раздражения и гордости его отца. Не только потому, что нашего сына на эту деятельность вдохновил человек, к которому Эмерсон испытывал особое отвращение (55), но и потому, что сам Эмерсон тайно стремился преуспеть в этом навыке. У него любовь к театральному искусству и умопомрачающая страсть к бородам — возможно, потому, что я лишила его этого бесполезного придатка, и не один раз, а дважды! (56) К сожалению, это умение и Эмерсон несовместимы. Его великолепное телосложение изменить невозможно, а неистовый нрав заставляет взрываться при малейшей провокации.
Рамзес предусмотрительно промолчал. Я ответила:
– Я не имею в виду, Эмерсон, а говорю прямо. Нельзя скрыть ни цвет этих сапфировых глаз, ни силу подбородка и челюсти, ни внушительный рост и впечатляющую мускулатуру.
Прилагательные оказали смягчающее действие, но муж слишком увлёкся своим замыслом, чтобы уступить без аргументов.
– Борода... – начал он.
– Нет, Эмерсон. Я знаю, как ты любишь бороды, но они не соответствуют цели.
– Борода и русский акцент, – не унимался Эмерсон. – Ньет, товарич! (57)
Рамзес поморщился. Губы Нефрет задрожали. Она старалась не рассмеяться.
– О, замечательно, – согласилась я. – Тогда я тоже переоденусь и пойду с тобой. Твоя жена? Нет, твоя любовница. Француженка. Тициановский парик (58), масса краски и пудры; атласное платье цвета шампанского с низким вырезом на... э-э... и огромное количество украшений. Топазы или возможно, цитрины...
Эмерсон уставился на меня. По выражению его лица было ясно, что он представил меня в описанном ансамбле. Последовало неразборчивое мычание.
– Отец! – воскликнул Рамзес. – Ты не можешь позволить маме появляться на публике в виде… э-э...
Эмерсон рассмеялся.
– Боже мой, – выдавил он между приступами смеха, – какой ты ханжа, мой мальчик. Видишь ли, она и в мыслях этого не имела. По крайней мере, мне так кажется... Хорошо, Пибоди, сдаюсь. Предоставим это Рамзесу, а?
– Спасибо, отец.
– Однако француженка-любовница – отличная идея, – задумчиво пробормотала Нефрет. – Мне даже парик не понадобится. Немного хны — и дело в шляпе.

ИЗ КОЛЛЕКЦИИ ПИСЕМ В:
Дражайшая Лия,
Мне следовало бы добавить «и Давид», поскольку я прекрасно знаю, что в первом  восторженном порыве супружеской привязанности тебе захочется ничего от него не скрывать. Но я надеюсь, дорогая, что моими признаниями ты с Давидом не поделишься. Разве ты не знаешь (хотя и должна), что ты — первая и единственная подруга, которая у меня когда-либо была? Мы с тётей Амелией стали очень близки, но есть кое-что, чего она не понимает. Так что приготовься, дорогая Лия, к потоку писем. Некоторые могут никогда не дойти до тебя, путешествуя, как и вы, но сам процесс письма послужит заменой, пусть и слабой, тех долгих разговоров, которые мы ведём, когда собираемся вместе.
В жизни не догадаешься, с кем мы с Рамзесом столкнулись в Лондоне на прошлой неделе – Мод Рейнольдс и её брат Джек – ты помнишь их – американцы, работавшие с Рейснером в прошлом году. После обычных обменов любезностями – «Какой сюрприз!» и «Как вы оказались в Лондоне?» –  я представила всех надлежащим образом.
Рамзес немедленно начал сутулиться, как делает, когда пытается выглядеть незаметным и/или безобидным. Конечно, совершенно бесполезно — по крайней мере, если имеешь дело с женщинами. Мод тут же начала что-то лепетать, и на её щеках появились ямочки. Кажется, ему это понравилось, потому что он действительно улыбнулся ей. Возможно, его улыбка производит подобное впечатление именно потому, что он обычно такой серьёзный. Если бы Мод не сидела, у неё бы подкосились ноги. Джек довольно милый парень — на свой бестолковый манер. Если бы только он не относился ко всем женщинам, как к своей сестре с птичьими мозгами, со смесью нежности и снисходительности! Он объяснил, что они с Мод «совершали» тур по Европе, прежде чем вернуться в Каир на зимний сезон.
Мы выпили с ними чаю в отеле «Савой», где они остановились. Мод была очаровательна настолько, насколько это возможно: чёрные кудри подпрыгивают, карие глаза широко раскрыты, пухлые щёки розовеют. «Мяу!»  Я слышу твоё мяуканье. Что ж, признаюсь: я всегда завидовала девушкам, у которых такая яркая осенняя окраска и спелые округлые формы – у Мод пухлые не только щёки! Я слишком худая, и у меня нет груди, и я не знаю, как быть очаровательной.
Они, конечно, спрашивали о тебе и Давиде.
 
Откровения Эсдейла добавили новые сложности в наши поиски фальсификатора. Рамзес продолжал настаивать на том, чтобы мы предали эти сведения гласности, но даже ему пришлось признать, что было бы жестоко позволить Давиду услышать об этом от посторонних – то, что вполне может произойти, как только слухи начнут распространяться. Нефрет, разделявшая его мнение, благодаря упомянутому аргументу склонилась на нашу сторону, хотя это и шло вразрез с её натурой.
Существовала необходимость предварительных расследований; мы не могли лично связаться с каждым торговцем и каждым частным коллекционером в Европе. Мы с Эмерсоном как раз обсуждали способы справиться с возникшими трудностями, когда Рамзес внезапно исчез из дома. Нефрет, подвергшись допросу, призналась, что знает, куда он направился, заверила нас, что он не замышляет ничего незаконного или опасного, и вежливо отказалась отвечать на дальнейшие вопросы.
Через два дня Рамзес снова появился так же внезапно, как и ушел, и ответил на наши взволнованные расспросы, вручив пачку телеграмм. Взгляд на одну из них объяснил всё. Она была отправлена мистеру Хайрему Эпплгарту в «Савой» и гласила:
ДВА ПРЕКРАСНЫХ СЕРДЕЧНЫХ СКАРАБЕЯ (59), НЕДАВНО ПРИОБРЕТЁННЫЕ ИЗ БЕЗУПРЕЧНОГО ИСТОЧНИКА, С НЕТЕРПЕНИЕМ ЖДУТ ВАШЕГО ВИЗИТА.
Эмерсон, листая сообщения, произнёс ряд нецензурных слов, закончившихся выразительной фразой:
– Проклятие! Вы телеграфировали всем торговцам в Европе? Это, должно быть, обошлось вам в целое состояние. И было ли абсолютно необходимо останавливаться именно в «Савое»?
– Абсолютно необходимо для создания впечатления о богатстве, – пояснил Рамзес. – Мне следовало дать им обратный адрес — наш вряд ли подходил.
– Поскольку ты не просил денег ни у отца, ни у меня, полагаю, тратились деньги Нефрет, – заметила я.
– Это не мои деньги, – отрезала Нефрет, прежде чем Рамзес успел ответить. – А наши. Его, твои, Давида, Лии. Мы же семья, не так ли? Я уже говорила тебе раньше…
– Да, милая, говорила. – Я изучала сына, глядевшего на меня с особенно загадочным выражением. Когда Нефрет заявляла: «Что моё, то и ваше», она действительно имела в виду то, о чём говорила; но некоторым легче давать, чем получать, и для Рамзеса принятие любой помощи являлось поистине знаменательным событием. И случившееся было не только признанием равноправия Нефрет, но и усмирением непомерно высокой гордости Рамзеса. Я одобрительно улыбнулась ему. – Что ж, мы больше не будем обсуждать эту тему, поскольку результат говорит сам за себя.
– Во всяком случае, это даёт нам несколько возможных зацепок, – сказал Рамзес. – Мне... нам с Нефрет пришлось действовать без промедления. Мы должны уехать через неделю.
Это было правдой, и мы все действительно очень хотели уехать. Настали мрачные осенние дни; лишь единичные пожелтевшие листья прилипли к бесплодным ветвям, а последние розы пали жертвой ранних морозов. Темнело раньше, светлело позже, ветер был прохладным и влажным.
Словом — идеальная погода для осуществления преступных замыслов. Тем вечером привратник с семьёй надёжно заперлись в своём доме, отгородившись занавесками от дождливой темноты. Наши изнеженные и ленивые собаки не возжелали в такую ночь покидать тёплый питомник. Мы провели день, осматривая достопримечательности, и, по моему совету, рано удалились спать.
По крайней мере, я так думала. Мне следовало знать, что Рамзес проигнорирует материнский совет. Я так и не собралась спросить его, почему он не спал в ранний утренний час (точнее, в два часа ночи). Его комната находится над библиотекой, а окно было открыто (я твёрдо верю в пользу свежего воздуха), но сомневаюсь, что кто-либо другой услышал бы звук разбиваемого стекла, приглушённый ветром и дождём. Как говорят египтяне, Рамзес слышит шёпот через Нил.
Рамзесу и в голову не пришло, что ему может понадобиться помощь. Он спустился один, чтобы проверить, в чём дело.
Звуки, последовавшие за тем моментом, когда он обнаружил грабителей, и мертвеца подняли бы из могилы. Даже Эмерсон, который обычно спит без задних ног (и у которого той ночью имелись веские причины устать), вскочил, как ошпаренный. И тут же рухнул, споткнувшись о стул, так что я добралась до двери раньше него, но, пробегая по коридору, слышала  позади себя прерывистые проклятия мужа. Нельзя было терять время, некогда было даже надеть халат — разбудивший меня звук был выстрелом из огнестрельного оружия.
Я не поняла бы, где происходит действие, если бы не увидела впереди белую фигуру. Призрачная и бледно мерцающая, она бежала по тускло освещённому холлу, пока не достигла вершины лестницы, а затем... В голове мелькнула чрезвычайно обескураживающая мысль: призрак улетел. Глухой удар и громкое «Чёрт!»  заверили меня, что это не привидение, а человек — точнее, Нефрет – и что она съехала по перилам, чтобы сэкономить несколько драгоценных секунд. Мгновенно собравшись, она помчалась по коридору, ведущему в библиотеку.
Мой спуск по необходимости был менее крутым. Эмерсон, который может довольно быстро передвигаться, когда полностью проснётся, налетел на меня у подножия лестницы. Я пошатнулась, он подхватил меня, дико огляделся и заорал:
– Где, к дьяволу.?!
В ответе не могло быть никаких сомнений; со стороны библиотеки доносились звуки борьбы и грохот разрушаемой мебели, и свет из этой комнаты освещал коридор. Эмерсон пробормотал очень скверное слово и бросился дальше, увлекая меня за собой.
Нашим глазам предстала сцена полного разгрома. Дождь хлестал через разбитые окна, разбитые стёкла усеяли пол. Стулья были перевёрнуты, а книги упали с полок. У стола лицом вниз лежало неподвижное тело; несколько ящиков были открыты, а их содержимое — разбросано по ковру. И на том же ковре взад-вперёд катались двое ожесточённо сцепившихся мужчин. Один из них — крупный,  в грубой тёмной одежде — сжимал в правой руке пистолет, но запястье этой руки сжимал противник, которым, как читатель, вероятно, и ожидал, оказался мой сын, одетый только в свободные хлопчатые брюки, которые предпочитал ночной рубашке (60). Лёгкая, как влекомый ветром лист, Нефрет танцевала вокруг них с поднятым ножом, ожидая возможности нанести удар. Она отскочила в сторону, выругавшись, когда грабитель бросил Рамзеса на спину – и на разбитое стекло. Его рука не ослабила хватку, но брань, сорвавшаяся с губ, доказала, что он — достойный сын своего отца.
– Уйди с дороги, Нефрет, – выдохнул Эмерсон. Схватив грабителя за воротник пальто, он стремительно вознёс его в воздух и выдрал пистолет из онемевшей руки. Рамзес медленно поднялся на ноги, истекая кровью и хватая ртом воздух. Как только он смог отдышаться, тут же набросился на Нефрет:
– Проклятие! Почему ты не отправилась за ним?
Эмерсон перевёл взгляд с валявшегося внизу неподвижного тела на извивающееся тело, которое держал на вытянутой руке.
– А был ещё один? – спросил он.
– Да, – процедила Нефрет сквозь красивые белые зубы. – Я не побежала за ним, потому что думала, что, возможно, Рамзесу может понадобиться помощь — одному против двоих. Я глупенькая малышка! Прошу прощения!
– Но он забрал скарабея, чёрт возьми!
– Ты уверена? – спросила я. Эмерсон рассеянно встряхнул грабителя, а Нефрет впилась взглядом в брата.
– Да, – кивнул Рамзес. – Когда я включил свет, этот тип держал его в руке. Я бросился к нему, а он бросил скарабея третьему, который, я думаю, потерял голову, потому что вышел прямо через французскую дверь, не остановившись, чтобы открыть её.
– А этот? – с любопытством поинтересовался Эмерсон, указывая на упавшего грабителя.
– Пытался помешать, – ответил сын.
– Вижу, у него тоже был пистолет, – продолжил Эмерсон. – Ты вполне можешь забрать его, Пибоди, дорогая моя; сомневаюсь, что он сумеет пустить его в ход, но всегда разумно принять меры предосторожности. Рамзес, извинись перед сестрой.
– Извиняюсь, – пробормотал Рамзес.
– Теперь я в состоянии задуматься об этом, и весьма польщена, – произнесла Нефрет с той резкой сменой настроения, которую некоторые находили просто очаровательной (а  другие — совершенно несносной). Она направилась к Рамзесу и тихонько вскрикнула, наступив на битое стекло.
Эмерсон свободной рукой (которой не держал грабителя) подхватил её и усадил на стул.
– Передвигайся осторожно. Рамзес, ты тоже не обут. Слишком поздно преследовать ускользнувшего. Но держу пари, что этот джентльмен с радостью расскажет нам всё, что мы хотим знать.
Он приветливо улыбнулся грабителю, дородному парню, которого продолжал держать одной рукой с той же лёгкостью, с какой держал бы ребёнка. Все обитатели дома переполошились, и многие из них присоединились к нам, выкрикивая вопросы и размахивая различными смертоносными инструментами. Грабитель дико воззрился на Эмерсона, обнажённого до пояса и состоявшего из одних мышц… на Гарджери и его дубинку… на Селима, игравшего гораздо более длинным ножом, чем нож Нефрет… на толпу лакеев, вооружённых кочергами, вертелами и тесаками… и на гигантскую фигуру Дауда, целенаправленно приближавшуюся к нему.
– Да тут клятая... армия! –  булькнул он. – А лживый ублюдок заливал, что ты просто какой-то профессор!
К тому времени, когда мы со всем разобрались, уже мерцал серый рассвет. Мне потребовалось добрых двадцать минут, чтобы вытащить всё битое стекло из спины Рамзеса и ног Нефрет, и я сомневалась, что когда-нибудь смогу отчистить пятна крови с ковра. Грабителей забрали наши местные полицейские. Тот, кто лежал на полу, пришёл в себя, но между стонами настаивал на том, что не может ходить, и его нужно нести на носилках. Он действительно выглядел изрядно потрёпанным.
Другой грабитель чуть ли не дрожал от готовности сотрудничать, но не мог предложить никаких способов для выслеживания нанимателя и его сообщников, поскольку встреча состоялась в одной из грязных лондонских винных лавок, где (как мне известно) всегда можно разыскать множество мелких преступников. Злоумышленник, вновь вымазавшись смуглой краской и напялив тюрбан, подошёл к ним и вручил небольшой задаток, пообещав изрядную сумму после доставки. Он подробно описал предмет, который хотел заполучить, и показал им открытку со скарабеем, чтобы облегчить опознание. Он даже снабдил их приблизительным планом дома, указав кабинет Эмерсона как наиболее вероятное место, где предмет будет спрятан.
Покопавшись в карманах, Берт (грабитель) достал эту бумагу, и я не удивилась, увидев, что на ней вообще нет никаких надписей, кроме подчёркнутой буквы X, отмечавшей искомую комнату. Мерзавец явно не собирался допускать ни малейшего риска. Вместо того, чтобы назначить встречу в Лондоне, он дал понять, что будет ждать у ворот парка, где передаст оставшуюся часть денег в обмен на скарабея.
Бесполезность погони была очевидна. Негодяй определённо слышал выстрел и видел, как по всему дому зажигаются огни, так что сразу понял, что план сорвался. Осмелился ли он ждать достаточно долго, чтобы получить скарабея от третьего грабителя? Возможно, мы никогда не узнаем. Никаких следов грабителя, скарабея или  проходимца не обнаружили, хотя, как только стало достаточно светло, мы тщательно обыскали всё вокруг. Но дождь смыл все возможные следы ног, а также машины, тележки, экипажа или велосипеда.
Я заставила всех искавших переодеться в сухое, а затем мы собрались в маленькой столовой на запоздалый и сытный завтрак. Гарджери продолжал злиться, потому что не прибыл на место происшествия вовремя и не смог никого поколотить своей дубинкой.
– Вам следовало предупредить меня, Боба и Джерри, что вы попали в переделку, – укоризненно заявил он. – Мы бы караулили.
– Не о чем было предупреждать, Гарджери, – заверила я его. – У нас не было причин ожидать чего-либо подобного. Я до сих пор не могу объяснить случившееся. Зачем ему – кем бы он ни был – заходить так далеко, чтобы вернуть эту вещь?
– Очевидно, – произнёс Рамзес, – потому что эта клятая вещь каким-то образом могла выдать его личность. Но каким?
– Ты ничего не заметил? –  спросила я.
– Нет, – вздохнул Рамзес с явным огорчением.
– Ещё важнее другое, – вмешалась Нефрет. – Как этот тип узнал, что скарабей у нас?
– Хм-мм. –  Эмерсон потёр щетинистый подбородок со звуком, похожим на скрежет напильника по металлу.
– Мы можем всесторонне обсудить этот вопрос позже, – сказала я. Селим и Дауд слушали с любезным интересом. Они привыкли к нашим маленьким криминальным приключениям, но рано или поздно кому-нибудь из них — вероятно, Селиму — понадобятся дополнительные подробности. При обычных обстоятельствах как Селим, так и Дауд стали бы одними из первых, кому мы доверили бы это дело. Но при наших обстоятельствах я предпочла отложить признание.
– Всё будет сделано в надлежащее время, – продолжила я. –  Идите и поспите, если сможете, или, по крайней мере, отдохните подольше.
– Англия – опасная страна, – заметил Селим. – Мы должны вернуться в Египет, где ты будешь в безопасности.
 

ИЗ КОЛЛЕКЦИИ ПИСЕМ В
Дражайшие Лия и Давид,
Насколько я понимаю, тётя Эвелина уже написала вам о случившемся у нас незначительном ограблении, поэтому спешу вас успокоить. Тётя Амелия позвонила бедному мистеру О'Коннеллу и ужасно отругала его за то, что он написал эту статью, но его газета была не единственной, сообщившей о случившемся. Похоже, что каждому журналисту в Англии известно имя Эмерсонов! Слухи преувеличены, как всегда. Единственным смертельным исходом стал вдребезги разбитый пулей бюст Сократа, который так нравился профессору. Никто не пострадал, кроме одного из грабителей.
Не знаю, упоминала ли об этом тётя Эвелина, но скоро мы скоро последуем по вашим стопам — по крайней мере, до Италии. Бедный Дауд застенчиво признался, что  во время путешествия ужасно страдал от морской болезни, поэтому мы поедем поездом в Бриндизи (61) и там уже сядем на пароход, вместо того, чтобы плыть прямо из Лондона. Профессор любезно согласился останавливаться по пути, чтобы показать нашим друзьям различные достопримечательности. Зная профессора, вы не удивитесь, узнав, что маршрут включает исключительно города с музеями и лавками египетских древностей...
 
 
К тому времени, как мы добрались до Бриндизи, я оказалась не единственной, кто искренне желал уехать из Европы в солнечный Египет. В Париже шёл дождь, в Берлине – снег, а по прибытии в Турин нас встретила ужасная смесь из слякоти и снега. Снегопад до глубины души ошеломил Дауда: он стоял на Вильгельмштрассе с открытым ртом и смотрел по сторонам, пока его лицо не посинело, а ноги не превратились в лёд. После чего он сильно простудился, превратившись в самого несчастного человека, которого я когда-либо видела. (За исключением Эмерсона, который почти никогда не болеет, но если это случается — превращается в демона.)
Как только мы сели на корабль, я уложила Дауда в постель, растёрла его настоем  грушанки (62), завернула во фланель и набила снотворным. Погода была ветреной, и море волновалось; Фатима улеглась в  койку, а Селим, обитавший в каюте Дауда, заявил, что не намерен покидать её, пока мы не дойдём до Александрии. Они были не единственными пострадавшими; в тот вечер к обеду пришла лишь горстка пассажиров. Даже влажные скатерти не препятствовали скольжению тарелок и падению стаканов. Благодаря успокаивающему действию виски с содовой (панацея от многих болезней, включая mal de mer (63)), кроме упомянутых особ, никто не пострадал, а недомогание наших бедных друзей предоставило остальным возможность созвать военный совет, и мы собрались вместе в нашей с Эмерсоном каюте после отличной, хотя и немного оживлённой, еды.
Обстановка действительно была очень уютной: вода хлестала по иллюминатору, а масляная лампа дико раскачивалась, отбрасывая в маленькой комнате завораживающе искажённые тени. Твёрдая и угрюмая фигура Гора помогла Нефрет бросить якорь на одной из коек. Сильная рука Эмерсона удерживала меня на другой, а Рамзес решил сесть на пол, упёршись ногами в стену.
– Так сколько же мы опознали? – поинтересовалась я.
Рамзес извлёк из кармана список с загнутыми уголками.
– Семь, включая оригинального скарабея. К сожалению, нам удалось купить только три из оставшихся шести – двух скарабеев с королевскими картушами (64) и небольшую статую бога Птаха (65). Остальные уже были проданы. Я просмотрел все три артефакта, и ни в одном из них нет очевидных изъянов. Когда мы доберёмся до Каира, я попробую провести несколько химических тестов.
– Если они останутся у нас, когда мы доберёмся до Каира, – пробормотал Эмерсон, который был склонен близко к сердцу принимать кражи со взломом в своём доме.
– Вздор, Эмерсон, – отмахнулась я. – Фальсификатор не сумеет связать эти предметы с нами. Никто не мог бы узнать мистера Эпплгарта или его… э-э… друга.
Я бы точно не узнала Рамзеса в роли богатого американского коллекционера средних лет; даже его акцент был невероятно точной имитацией голоса нашего друга Сайруса. Нефрет сопровождала его, но не в атласе цвета шампанского и не в цитринах, хотя выбранный ею малиновый ансамбль почти так же бросался в глаза. Единственное, что можно сказать — она скрыла свою личность вполне успешно. Впрочем, я заметила, что она засунула в лиф несколько носовых платков, а на лицо нанесла столько краски, что хватило бы замаскировать трёх женщин.
– Мы до сих пор не знаем, как он проследил путь первого скарабея к нам, – сказал Рамзес.
– Но можно рискнуть и строить предположения, не так ли? – напористо заявила Нефрет. – В тот день в  «Савое» я достаточно явно намекнула Джеку Рейнольдсу.
– Да, но это недостаточно сужает возможности, – раздражённо отозвался её брат. – Джек, возможно, передал твои намёки кому-то другому. Мистер Ренфрю, возможно, нарушил клятву молчания. Виновник, возможно, вернулся к Эсдейлу и узнал, что мы там спрашивали о «мистере Тодросе». Неосторожность мог проявить любой.
– Но не я, – возмущённо перебила Нефрет. – Ты вечно обвиняешь меня в том, что я болтаю невпопад. Это несправедливо.
Рамзес кисло посмотрел на сестру, но кивнул.
– Мы собираемся составить портрет этого парня, так? Если в действительности он  не египтолог, у него обширная подготовка; если он сам не художник — у него есть связи с кем-то, кто им является. Он до раздражения хорошо знаком с нашими привычками, нашей средой обитания и нашим кругом знакомых. Ни один из торговцев, к которым он обращался, не знал Давида лично, но сам он знает Давида достаточно хорошо, чтобы подражать некоторым его чертам, включая то, что Давид предпочитает английский язык другим, хотя  также говорит по-немецки, по-французски и немного по-арабски.
– Он очень опытен в маскировке, – добавила Нефрет.
– Не совсем, – возразил Рамзес. – Не требуется большого опыта, чтобы затемнить  лицо и напялить накладную бороду и тюрбан.
Сильный наклон корабля чуть не опрокинул масляную лампу. Игра света и тени превратила хмурое лицо Эмерсона в дьявольскую маску. Я знала, о чём – или, скорее, о ком – он думал. Только Гений Преступлений мог привести Эмерсона в такое неистовство.
Мы так и не узнали ни его настоящее имя, ни его истинную внешность. Он действительно был невероятно опытен в маскировке – самый умный преступник, с которым мы когда-либо сталкивались. В течение многих лет он правил нечестивым преступным миром оборота древностей – контрабандой и мошенничеством — как истинный гений преступности, каковым и был. Он обладал всеми качествами, о которых говорил Рамзес, и другими, столь же ужасающими – сардоническим чувством юмора и, как однажды признался мне, умением вовлечь в свою деятельность самых опытных фальсификаторов в мире.
– Прекрати, Эмерсон, – твёрдо произнесла я. – Ты подозреваешь, что это Сети, верно?
– Нет, – отрезал Эмерсон.
– Ты постоянно подозреваешь его. Признайся. Не подавляй свои чувства; они будут только причинять тебе лишние терзания и...
– Я не подозреваю его. А ты?
– Не в этом случае. Он поклялся, что никогда не причинит вреда мне или тем, кого я люблю… (66)
– Не будь сентиментальной, – прорычал Эмерсон. – Ты можешь быть достаточно глупа, чтобы поверить в заявления этого ублюдка о благородной, бескорыстной страсти, но мне лучше знать. Чёрт побери, Пибоди, зачем тебе понадобилось его вспоминать? Он не может стоять за этим делом.
– Я согласен, сэр, – кивнул Рамзес.
– О, вот как? Могу ли я спросить, почему? И, – добавил Эмерсон, – умоляю, не повторяй глупую и неточную оценку характера этого подонка, высказанную твоей матерью.
– Нет, сэр. Человек, способный изобразить пожилую американскую даму и щеголеватого молодого английского дворянина (67), никогда бы не опустился до такого неуклюжего грима. Он выглядел бы, как Говард Картер (68), или Уоллис Бадж – или ты.

ПРИМЕЧАНИЯ.
39. Имеется в виду один из канонов обряда бракосочетания – священник задаёт вопрос: «Если кто-то может привести вескую причину, по которой эти люди не могут законно состоять в браке, пусть он выскажется сейчас или впредь будет вечно хранить молчание». Вспомните «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте!
40. Которые, увы, не миновали и саму Амелию. Она согласилась отнюдь не сразу, в отличие от Эмерсона. См. десятый роман – «Обезьяна — хранительница равновесия».
41. Викторианский готический стиль (Victorian Gothic) — направление, которое зародилось в XIX веке, в основном в Британии. Оно сочетало элементы средневековой готики с современными материалами и технологиями того периода. Стиль был связан с движением «готического возрождения» (Gothic Revival) — движением, которое в Англии получило название «готического возрождения». Зодчие викторианской эпохи превратили неоготику в универсальный архитектурный стиль, в котором возводили не только церкви, но и здания разной функциональной направленности — ратуши, университеты, школы и вокзалы.
42. Спиритизм (от лат. spiritus «душа, дух») — религиозно-философская доктрина, разработанная во Франции в середине XIX столетия Алланом Кардеком.  В дальнейшем термин «спиритизм» принял более общее значение, став синонимом, с одной стороны, религиозной философии спиритуализма (религиозно-философского течения, в основе которого — вера в реальность загробной жизни и возможность общения с духами умерших посредством медиумов), с другой — так называемого «столоверчения», автоматического письма и спиритической практики (спиритические сеансы) в самом широком смысле слова. Культовая практика спиритуализма состоит из коллективных и индивидуальных спиритических сеансов, целью которых являются вызов духов умерших людей и общение с ними.
43. См. девятый роман – «Увидеть огромную кошку».
44. Амарна-Хаус — поместье Эмерсонов в Кенте.
45. Бонд-стрит (Bond Street) — улица в лондонском районе Мэйфэр, одна из главных улиц торгового района Вест-Энда.
46. Урия Хип — персонаж романа Чарльза Диккенса «Дэвид Копперфильд», умело манипулирующий людьми,  изображая притворные смирение и самоуничижение.
47. Ушебти (шавабти) («ответчики», др.-егип.)  – статуэтки, которые в Древнем Египте помещались в могилу, с тем чтобы они выполняли необходимые обязанности по отношению к умершему. Изготавливались из дерева, камня, терракоты или фаянса. В некоторых могилах число ушебти соответствовало числу дней в году. По верованиям древних, должны были замещать умершего на работах в загробных полях Осириса. От имени покойного над ушебти произносили или записывали на них заклинания с перечислением всех работ.
48. Эрнст Альфред Уоллис Бадж (1857 — 1934 гг.) — британский археолог,  египтолог, филолог и востоковед, работавший в Британском музее и опубликовавший большое количество работ о Древнем Востоке. Эмерсон приходит в бешеную ярость от одного упоминания его имени.
49. «Савой» — фешенебельный лондонский отель с рестораном. Построенный импресарио Ричардом Д'Ойли Картом на доходы от его оперных постановок Гилберта и Салливана, он открылся 6 августа 1889 года.
50. Теодор Рузвельт (1858 — 1919 гг.) — американский политический и государственный деятель, 26-й президент США в 1901—1909 годах.
51. Омнибус — многоместная большая повозка (экипаж) на конной тяге, за небольшую плату перевозящая пассажиров. Это вид городского общественного транспорта, характерный для второй половины XIX века.
52. Каминная полка в стиле Адама, Адам-стиль — стиль каминных полок в архитектуре и оформлении интерьера XVIII века, связанный с творчеством шотландских архитекторов братьев Адам.
53. См. десятый роман – «Обезьяна — хранительница равновесия».
54. Титул главы Ведомства древностей — в то время эту должность занимал Бадж.
55. То есть Сети, он же — Гений Преступлений, которого Эмерсон считает главным врагом своей семьи, бешено ревнуя к нему Амелию. В оригинале Гений Преступлений носит прозвище «Сет», «Сетос» – имя древнеегипетского бога ярости, песчаных бурь, разрушения, хаоса, войны и смерти. Но в четвёртом романе, «Лев в долине», указывается, что его истинное прозвище – «Сети», что означает «человек Сета» или «последователь Сета». Поэтому я решил придерживаться первоначальной версии.
56. См. первый роман – «Крокодил на песке» и седьмой – «Змея, крокодил и собака».
57. В оригинале — латиницей по-русски. Замечу, что Э. Питерс перенесла традиционное обращение времён СССР — «товарищ» — в 1911 год, когда это слово употреблялось крайне редко.
58. Тициановый цвет включает в себя оттенки от золотисто-рыжего до тёмной меди. Название цвета пошло от имени великого итальянского живописца Тициана — у всех женщин на его портретах именно такой оттенок волос. Тициан Вечеллио (1488/1490 — 1576 гг.) — итальянский живописец, крупнейший представитель венецианской школы эпохи Высокого и Позднего Возрождения.
59. Скарабей в форме сердца (сердечный скарабей) — овальный артефакт эпохи Древнего Египта. В основном это был амулет, но также использовался как украшение, мемориальный артефакт или погребальный объект. Функция сердечного скарабея заключалась в том, чтобы связать сердце и заставить его молчать во время взвешивания в подземном мире, чтобы сердце не дало ложных свидетельств против умершего.
60. В XIX веке как женщины, так и мужчины спали в ночных рубашках. Нагота считалась постыдной. К началу ХХ века стали набирать популярность пижамы, постепенно вытеснявшие прежние ночные наряды.
61. Бриндизи — город и морской порт в итальянском регионе Апулия, административный центр одноимённой провинции.
62. Грушанка (лат. Pyrola) — род травянистых растений семейства Вересковые. Народные названия — зимолюбка зонтичная, чернолистка, живая трава, майская трава, дикий ладан, светелка или грушовка.
В начале ХХ века грушанку применяли в качестве жаропонижающего средства.
63. Mal de mer — морская болезнь (фр.)
64. Картуш — в египетской иероглифической записи рамка, обрамляющая имя царствующей особы (фараона).
65. Птах (Пта) — древнеегипетский бог, творец мира и бог мёртвых, бог правды и порядка.
66. «Вам и Вашим близким моя месть не грозит.» Финальное письмо Сети из романа «Лев в долине», четвёртого в серии. Перевод А. Кабалкина.
67. См. четвёртый роман – «Лев в долине».
68. Говард Картер (1874 – 1939 гг.) – английский археолог и египтолог