Солнце Андалузии

Художник Элиас жил в бедной деревушке, прилепившейся к скале, как ласточкино гнездо. Домик его был мал, а окна велики, и в них вмещалось всё андалузское небо. Люди говорили, что Элиас болен, но он считал, что всё наоборот и часто плакал.
 
Солнце в Андалузии жестоко. Оно не льёт свет, как где-нибудь на севере Италии, оно калит воздух, превращая его в густой, тёплый мёд, что колышется над землёй, словно невидимое пламя. Здесь каждый камень – не просто камень. Это спёкшаяся кровь финикийцев, прах римских легионеров, обломок забытой цивилизации. Оливковые рощи здесь шепчут на языке, который старше латыни, их серебристые листья трепещут под напором сирокко. В их шелесте Элиас слышал голоса готов, иберов, ушедших в землю так глубоко, что сами они стали землёй.

Для всех Элиас был просто стариком в выцветшей панаме, страдающим шизофренией, умалишённым, часами сидящим в тени старой смоковницы с блокнотом в руках. Но Элиасу некогда было обижаться на них. Он записывал услышанное. Его карандаш ловил не очертания холмов, а контуры крепостных стен, проступавших в игре света и тени в три часа пополудни. Акварелью художник запечатлевал не цвет маков, а багровый отблеск знамён канувшей в небытие армии, который он видел в отражении заката.

Мир Элиаса был двойным. Иногда олива за окном была просто оливой – серебристо-зелёной, с узловатыми ветвями, в которых пел ветер. А иногда каждая  трещинка на её коре превращалась в рот, шепчущий на забытом языке. Он слушал. Он видел  голоса – они были жёлтыми, как спелый лимон, и колючими, как шипы кактуса.

Деревенские женщины, проходя мимо с корзинами спелого инжира, крестились и спешили дальше. «Бедный Элиас, – говорили они мужьям. – Ангел и демон живут  у него в голове. И вечно спорят». Люди не понимали, что это не спор, а дуэт.

Художник был одинок и беден. Краски он выменивал на свои картины у редкого проезжего. Ел мало – хлеб, оливки, иногда рыбу, если удавалось наловить в горном ручье. Бедность была его монашеской рясой, а одиночество – кельей. Кельей, в полумраке которой скрывался бесконечный космос.

Каждое утро, прежде чем взять кисть, Элиас выходил на крыльцо, с которого открывался вид на долину, утопавшую в утренней дымке. Художник молился. Не молитвами из книг, а одним-единственным словом, обращённым к небу, окрашенному в цвета персика и лаванды:

– Прими.

Элиас просил Господа принять его странный, особенный мир, эту какофонию видений, дар, который был и благословением, и проклятием. Вера была его якорем. Вера в то, что над всем этим хаосом есть Творец, который и Сам иногда смешивает краски на палитре слишком яростно, создавая шторма и извержения вулканов. И если Тот позволяет Себе такое, то, может, и двойное зрение Элиаса – не ошибка, а замысел.

Однажды, в час сиесты, когда солнце стояло в зените, к нему пришло откровение. Он писал кипарис, одинокий и стройный, как свеча. И вдруг границы дерева поплыли. Кипарис растворился в фоне, влился в небо, а небо опустилось художнику на грудь. Не было больше ни «я», ни «кипариса», ни «неба». Была единая, пульсирующая, цветная пустота и тишина, которая была полна звуков вселенной – жужжания галактик и шепота песка. Элиас понял, что имя этой пустоте – любовь, безусловная, всеобъемлющая, не требующая быть «как все» или «каким-то», а разрешающая просто Быть.

С тех пор художник писал иначе. Его пейзажи стали зеркалами этой встречи. На одном холсте оливковая роща была выписана с ботанической точностью, но между деревьями, в просветах, светилась та самая золотая пустота. На другом – бурное море у Коста-дель-Соль обрушивалось на скалы не пеной, а миллиардами иероглифов, словно волны несли послания из глубин времени.

Старик так и не нашёл человеческой любви. Не нашёл руки, которую можно было бы держать, когда голоса в голове становились оглушительно громкими. Не нашёл взгляда, который понимал бы без слов. Но он обрёл нечто иное.

Он нашёл любовь в терпкой смоле сосны, которая пахла вечностью. В грубом камне под ногами, хранившем тепло тысяч солнц вечной Вселенной. В молчании полуденного солнца, которое было не отсутствием звука, а его полнотой. Художник понял, что Бог, создавая его «не таким», дал ему ключ. Ключ не к сердцу человека, а к сердцу мироздания.

Перед смертью, уже слабой рукой, Элиас нарисовал последнюю картину. На ней была его комната, его стул, мольберт, а на нём чистый, незакрашенный холст, на который из распахнутого окна лился свет: тёплый, медовый, живой. В нём танцевали пылинки, и каждая была Вселенной.

После смерти художника у его постели нашли смятый клочок бумаги, на котором красивым почерком было выведено: «Любовь не там, где тебя понимают. Любовь там, где тебе не нужно быть понятым. Она там, где тебе достаточно быть. Любовь вмещает в себя всё и всех принимает. Даже тех, кто слышит голос листьев и видит музыку ветра».

В тот день за окном покинутого художником дома в испанском небе как всегда ослепительно сияло солнце – одно на всех.