Пустота. Фрагмент 2 из 4. Силуэты в окнах

   Жилые дома тянулись вдоль дороги, словно стены древнего разрушенного града — одни окна светились желтым, теплым, приглашающим светом, другие были черными провалами — глазницами гигантских черепов, в которых давно уже и змея не ждет своего князя. И подумалось человеку в очередной раз: "Наверное, так выглядит граница между мирами — между тем, где теплится жизнь, и тем, откуда она ушла навсегда, оставив лишь скорлупу".
   В светящихся окнах копошились силуэты — бодрствующие в столь поздний час люди. Они двигались за стеклами, как рыбы в садках на рыболовной ферме: плавно, бесшумно, с какой-то завораживающей грацией полной несвободы — ожидая "манны небесной" от незримого рыбовода, что через время будет ловить их для освобождения места под новых жильцов.
   "Удильщики человечества", — в виде легкой насмешки всплыло откуда-то из темной подкорки сознания, сохранившей весь свой мусор с периода юношеского максимализма. Только это прозвучало уже иначе — как-то, наконец, более осмысленно.
   Некий продолжил размышление: "Кажется, будто не их выращивают, а они сами прыгают в эти заранее подготовленные резервуары, расставленные вплотную друг к другу — в эти ячейки с огромной сетью, которую забросили в этот мир задолго до рождения как их, так и миллионов партий до них.
   И плавают люди, каждый в своем тесном мирке, отделенные друг от друга окнами, стенами, этажами, и даже не бьются о стекло, потому что не знают, что за ним — великие просторы... или очередная степень пустоты."
   Вдруг ему захотелось остановиться и понаблюдать. Зачем — человек и сам не до конца понял. Может быть, надеялся увидеть какой-то знак, а может быть, искал среди этих аквариумов того, кто тоже смотрит наружу и понимает, что вода — это не только жидкость, а стекло — это не только граница между разными материальными пространствами.

   Первое живое окно, притянувшее внимание, располагалось на втором этаже типичной для подобного города, знакомой ему хрущевки. За стеклом виднелась женщина — София, его так называемая подруга из детства, — которая мыла посуду. Она стояла боком, и некий видел только ее силуэт — блеклую тень в щелях занавески, точно тень на стенах пещеры, принимаемую за истину теми, кто никогда не видел солнца.
   Руки Софии двигались ритмично: взяла тарелку, ополоснула, поставила в сушку. Взяла следующую — и цикл повторился. Ее движения были отточены годами, доведены до автоматизма — до такой степени совершенства, что уже не требовали участия сознания. Она могла думать о чем угодно — о прошедшем дне, о завтрашних заботах, о сыне, о смерти, о Боге — а руки сами делали бы свое дело.
   "Эх, София…" — подумал вдруг некий, почему-то сопоставив образ этой смертной женщины с Премудростью Божией, сошедшей в материю и забывшей, кто она. С той, что ткёт ткань мира, уже не помня, для чего этот мир изначально был соткан. - "Интересно, помнит ли она вкус еды, которую ела с этих тарелок? Или для нее, как и для меня, пища давно превратилась просто в топливо для гниющей машины?"

   В другом окне, на третьем этаже, мерцал синий свет — телевизор. Там виднелся еле различимый силуэт мужчины в кресле — неподвижный, застывший. Он смотрел, как смотрели миллионы в этот час, очередной выпуск новостей, поглощая картинки, звуки, чужие жизни. Ибо его собственное существование (некий вынес вердикт) перестало вмещать что-либо, кроме бесконечной петли одинаковых событий и тягучей усталости.
   Мужчина не шевелился столь долго, что его можно было принять за мертвого: сидит с открытыми глазами, уставившись в голубой экран, а душа его, если она еще оставалась, уже давно вышла через форточку и улетела в ночь, к луне, закрытой мглой.
   "Похож на стража", — мыслил человек, — "что следит за границей между псевдореальной и псевдоложной материями, но при этом сам не знает, что он страж. Ах, как это нелепо даже по его меркам: сидеть у входа в свой собственный мир и не впускать туда никого, включая самого себя. И этот синий свет — словно падшее небо, уверяющее, что кроме этого мира нет иного; что мудрость — вот она: в ящике, говорящем с тобой голосами клоунов и "пророков". А ты искренне веришь, потому что верить легко, а остановиться и подумать — трудно."

   Потом он перевел взгляд на четвертый этаж, где горел одинокий свет. И свет этот был иным: не желтым, не синим, а каким-то белым, холодным — похожим на свет звезды, которая давно погасла, — но лучи ее все еще доходили до застывшей вселенной всего человечества.
   Силуэт стоял у окна и смотрел не просто на улицу — прямо на некоего, и может быть, сквозь него.
   Человек не мог разглядеть лица, но чувствовал этот взгляд — тяжелый, вопрошающий. Ровно такой, наверное, каким смотрит путник на путника в пустыне, когда оба знают, что воды на всех не хватит, но все равно надеются на чудо.
   В тот момент, в глубокой ночи, двое смотрели друг на друга, разделенные снегом, тьмой и стеклом. Кто из них был реальнее? Тот, кто стоял в тепле, или тот, кто шел по холоду? Или оба они — просто отражения, две половинки одного единого и многоликого существа, разлученного судьбой, пространством и временем?
   "Познай самого себя", — вспыхнуло в его сознании. — "Но что, если познание это и есть встреча с тем, кто стоит, обрамленный белым сиянием, и смотрит на тебя? Что, если все эти окна, все эти люди — просто осколки одного зеркала, в котором каждый пытался и пытается разглядеть собственное лицо?"
   Некий отвернулся и отошел. Ему все-таки показалось неприличным (он вспомнил правила любого культурного общества) продолжать подглядывать и вторгаться в чужую жизнь. В эту самую жизнь, которая и без того выставлена напоказ только потому, что у кого-то нет штор или желания их закрывать. Может, потому, что люди хотят, чтобы их видели и знали, что они есть. Может, желают, чтобы кто-то верил: они играют какую-то роль в этом мире и вообще существуют.
   Вероятно, каждый неосознанно ждет свидетеля своего бытия — как писаря, что вносит имя в список, без которого каждый для царства "Н" — пустое место. Так же, как вероятно, что все они просто расставлены по ячейкам, подобно фигурам на доске, которые давно забыл тот, кто начал партию.

   Что они моют посуду, что смотрят телевизор, что стоят у окна ночью и думают о чем-то своем — каждый из них одновременно может быть и центром вселенной, и пылинкой на обочине времен; и каждый носит в себе искру, но не каждый знает, что она — не от этого мира.
   "Интересно", — скептично подумал человек, — "а если бы кто-то из других сейчас выглянул и увидел меня, идущего внизу, что бы он подумал? Увидел бы человека или просто еще один иллюзорный движущийся силуэт, который надо внести в каталог "нормально" и забыть, как забывают вчерашний сон? Скорее всего, второе. Ведь все научились не замечать друг друга, потому что замечать — больно: в каждом прохожем можно увидеть себя. А себя, как приятно и привычно, видеть не хочется. Себя хочется спрятать поглубже — в самый дальний угол сознания, и держать там под замком до последнего вздоха."
   Он вновь повернулся назад и поднял голову к четвертому этажу. Свет все еще горел, и силуэт также не двигался. Казалось, что наблюдающий из окна — не человек, а сгусток тьмы, принявший привычную для сознания форму, чтобы он, идущий внизу, хоть немного, но мог во что-то верить... или чтобы самому поверить в то, что он — человек.
— Эй, — некий тихо сказал в пустоту между ним, внизу, и тем, кто был вверху. — Ты там настоящий?
   Силуэт (этого и ожидал человек) не ответил. Только снег скрипнул под ногами, да где-то вдалеке завыла собака — тоскливо, по-волчьи, будто оплакивая мир, в котором даже собственный вой стал чуждым — частью великого ничего под луной, которой уже давно не было видно.

   Человек пошел дальше. И чем дальше он уходил, тем яснее понимал: за ним никто не следит, не смотрит, не ждет ни его возвращения, ни даже его мимолетного присутствия. Он свободен, но ровно настолько, насколько может быть свободен только тот, кто осознал, что все боги умерли, а новые еще не родились; или что они все же остались — только те, что в своих уютных склепах моют посуду, смотрят телевизор и (некий не верил в это) ждут, чтобы хозяин всего этого бардака постучал именно к ним и сказал: "Выходи отсюда, милый человек. У меня есть для тебя предложение получше".