58. Как-то беседовал я

Очередная попытка облизать штатовскую задницу. Естественно, на контрасте. Так острее. Оказывается, был у Довлатова некий приятель (возможно, это и вымышленный персонаж), который сказал ему как-то, что с американцами дружить невозможно, что это холодные, черствые, меркантильные люди и что для них главное - практический расчёт...

В Союзе у этого вымышленного приятеля было все по-другому. Если у приятеля была запара, он звонил приятелю, и приятель с бутылкой под мышкой мчался оказывать психологическую поддержку.

Такой формат приятельских отношений Довлатов счет неприемлемым. Хотя, судя по рассказам о нем, сам пил беспросветно и с корешами за беседами задушевными выкушал без малого целый ликеро-водочный завод. Но пребывая в Штатах надо было держать штатовский информационный фасон.  Поэтому в качестве разоблачения порочности совкового приятельства он тут же начал сочинять истории о том, как некий ленинградский писатель посадил своего закадычного дружка, с которым последними рубахами обменивались. Что за писатель? Кого посадил? Все писатели были на виду. Можно было бы назвать фамилию. Находившемуся за океаном Довлатову опасаться было совершенно нечего. Но писатель остался неназванным. Получилась такая себе разновидность анонимки, когда автор известен, а вот объект доноса – нет.

А еще один писатель, тут уже с фамилией – Пикуль - посадил своего друга Кирилла Успенского.

И далее Довлатов пишет: «И так далее…»

Нет бы взять и представить полный список, чтобы там было человек тысячу. Или хотя бы сто. Явление-то, по версии Довлатова – массовое.

Далее Довлатов и вовсе идет в разнос: «А кто в Союзе за 60 лет написал 15 миллионов доносов?! Друзья или враги?»

Откуда статистика? А ниоткуда. Довлатов выдумал число 15 миллионов. Художественный вымысел, литературная фантазия.

Далее к читателю несется очередной панегирик в адрес американцев. Вот же люди, у которых всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли.

Цитата:

«В душу не лезут. Здесь это не принято. Если разводятся с женой, идут к юристу (а не к Толику - водку жрать). О болезнях рассказывают врачу. Сновидения излагают психоаналитику. Идейного противника стараются убедить, а не бегут жаловаться в первый отдел...»

(Довлатов, очевидно, ничего не слышал о маккартизме, когда американцы очень даже быстро бежали в свой «первый отдел»).

Довлатов даже привел пример человека-героя: некий американец Данкер вывез из Ленинграда часть довлатовских рукописей. Якобы делал он это с риском для своей карьеры, так как работал в американо-советской торговле (хотя, конечно же, вряд ли разоблачение американского парня «кровавой гэбней» повредило бы его карьере, скорее, даже помогло бы).

А можно было бы привести и другой пример бескорыстного благородства и беззаветного служения людям. Простой советский человек Шеварш Карапетян спас 20 тонущих человек. Не бумажки куда-то перевез, а людей спас. Рисковал при этом не карьерой, а жизнью. Бывали и такие случаи. Всё – индивидуально.

В финале данного блока – реплика, которая в некотором роде приоткрывает, что называется, истинное лицо автора:

«В одном мой друг прав. Последней рубашкой здесь со мной не делились. И слава Богу! Зачем мне последняя рубашка? У меня своих хватает».

Собственно, истина, справедливость, стремления к каким-то идеалам и так далее Довлатову как писателю оказались не особенно-то и нужны. Всё это ему заменяли рубашки, с которыми в Ленинграде у него были проблемы, а в Штатах рубашек у него стало много, все иностранные, очень модные. Писательское призвание было продано за пару рубашек. Вероятно, это была самая дешевая творческая распродажа в истории мировой литературы.