Врач фараона

Его руки спасли тысячи жизней. Теперь он должен погубить целое царство, чтобы его воскресить.

Шестой век до нашей эры. Великое государство на краю гибели. Трон шатается под молодым и слабым фараоном, греческие наемники ломают тысячелетние устои, а с востока неумолимо движется железная армада персов. Лишь один человек — Главный Врач и Верховный Жрец Нейт осмелится бросить вызов самой судьбе. Но возможно ли обмануть волю богов и спасти страну, культуру и наследие, став величайшим предателем в истории Египта?
Масштабная история о древнем гении, дерзнувшем обуздать хаос для спасения порядка.

Бесплатно можно скачать книгу в форматах pdf тут:
В fb2, epub и др. тут: https://author.today/work/552995



Книга первая
«Путь Маат»



Первый свиток

Саис, 530 год до н. э.

Нейт Богиня Начал. Она держит в руке святыню богов, нерушимый камень, из которого создан мир, глину Хнума и красно-черную землю, питающую Солнце. Она стоит между Солнцем дня и Солнцем ночи, побеждая Апопа и указывая дорогу Змею. Нейт указывает дорогу в западный некрополь, где заканчивается и совершается все, что родилось в мир.
Нейт в Саисе являет свою силу и свою власть, багром своим привлекая стада бегемотиц. Ее одежды красны. Ее тиара из золота, ее ожерелья из ляпис-лазури, ее серьги из яшмы. Ее жезл из серебра, золота и железа. Ее пояс – Анум. Ее глаза – глаза сокола. Ее нога покоится на мыши.

Аймаген. Из первого гимна Нейт

Тяжелый воздух святилища храма Нейт пропитался дымом кипарисовых благовоний и тем ароматом древности, что наполняет места, веками служащие убежищем множеству душ. Над величественным зданием храма висела хозяйка ночи луна. Освещая темные улицы Саиса, свет ее серебрил воды Нила, призрачными бликами заигрывая со всяким неспящим в час поражения врагов Ра .
В неровном свете масляных ламп, стены, испещренные рисунками матери-воительницы, словно оживали, а увенчанная красной короной богиня, всевидящими очами следила за фигурой в огромном зале.
Уджагорреснет, Верховный Жрец Нейт и Главный Лекарь Верхнего и Нижнего Египта стоял перед алтарем на коленях. Льняное, богато расшитое золотыми нитями облачение его мягко стелилось, бесшумно скользя по отполированным камням пола, стоило жрецу склониться, опуская гладко выбритую голову на холодный камень. Его спину мягко сторожила шкура леопарда, выдавая принадлежность к высшим, самым влиятельным жрецам страны Кемет . В изящных руках Уджагорреснета, с торжественной тяжестью покоился серебряный жезл, искусно выкованный в форме змеи, дабы и последний простолюдин не обманулся в том, кого видит перед собой. Урей - символ царской и жреческой власти, на землях Египта наделял своего обладателя почти безграничным могуществом, но власть эта сегодня была для Уджагорреснета скорее тяжким бременем, нежели щедрым даром богов.
— О, Великая Нейт, Мать Богов, Родившаяся Прежде Рождения, Та, Что Распростерла Небеса и Утвердила Землю... Дай силы царству благословенному своему, да восторжествует Маат , что трещит под натиском чужеземной скверны и от слабости тех, кто не по праву носит двойную корону... — молитва, шептавшаяся губами жреца, казалось, была не о милости, но о грядущих переменах.
В ушах Уджагорреснета еще стоял гулкий смех греческих наемников, доносившийся днем из трактиров у городских ворот столичного Саиса. Наглый, чуждый, неприятный, словно скрежет железа по камню.
Эллины … За долгие годы правления, своей шумной, грязной массой они доверху заполонили двор фараона Амасиса — узурпатора, что давно воссел на трон предков не по праву крови, но хитростью и оскорбляющим богов мятежом. Их грубые лица, их чуждые обычаи и нравы, их привилегии, дарованные взамен на призрачную верность, изогнуть которую легче, чем ветер склоняет к воде папирус...
Греки разъедали Египет изнутри, прокладывали себе дорогу к богатствам и влиянию словно жадные черви, пожиравшие спелый плод. Уджагорреснет почти физически ощущал приступы дурноты, думая о тех разрушениях, что постигнут культуру и традиции великого Царства, если ложные фараоны саисской династии продолжат путь по этой гибельной дороге.
Амасис уже стар —  он не проживет долго, как бы ни было велико мое искусство врачевателя, но вот его сын Псамметих —  этот наглый юнец станет для Египта настоящим позором —  так предсказали звезды, что говорят голосами самих богов. А можно ли не доверять богам, не замечать их голосов и посланий? Что тогда вообще имеет смысл? — сокрушался Уджагорреснет, вновь и вновь склоняясь перед величественной статуей Нейт, выточенной из обсидиана, золота и слоновой кости так искусно, словно фигура богини была соткана из драгоценных нитей.


***
Далекий, сдавленный стон донесся из «Дома Жизни»  Саиса, выстроенного при храме для исцеления страждущих. Неожиданный звук, полный горькой боли и отчаяния прервал тихую молитву Верховного Жреца. Уджагорреснет вздрогнул, но не от страха, а словно выходя из транса, чтобы вернуться в бренный мир реальности.
Привычный к постоянной смене масок, жрец в нем также молниеносно умел уступать место врачу, как уступал и роли чати   при фараоне, и командующему египетским флотом, и начальнику переписчиков Великих текстов и даже тому, кто принимает иноземные делегации в «Великом Доме».
Тяжкое бремя многочисленных обязательств давило на плечи Уджагорреснета, но разделить их с кем-либо, а тем более оставить на произвол хаоса было немыслимо. Жертвуя днями в бесконечном круге приказов и проверок, ночи он нередко проводил при храме Нейт. Если, конечно, не возникали другие, требующие его срочного внимания обстоятельства.
Прожитые годы неумолимо оставляли все меньше сил справляться с той необъятной ношей, что возложили на Уджагорреснета боги и фараон. Вот уже скоро Нил разольется за его плечами в сороковой раз. Впрочем, стройное и сильное тело Верховного Жреца все еще верно служило своему хозяину и, хотя не спать по нескольку дней было все тяжелее, способность его к выживанию в бесконечной череде забот поражала всех окружающих, вызывая искреннее уважение к такой превышающей способности простого смертного выносливости.   
Услышав призыв, Уджагорреснет быстрым и точным движением поднялся, словно ноги великого человека совсем не затекли от долгой молитвы. В темном, неясном проеме, укрытом от масляных лампад, закрепленных в стенах по периметру огромного зала, чтобы свет не мешал сну больных, показался силуэт.
Встревоженной походкой, в зал вбежал один из младших служителей и, остановившись в нескольких шагах от сияющей фигуры Уджагорреснета, с гулким стуком колен о мрамор пола пал ниц.
— Лихорадка не спадает, о Великий! Пульс его... как крылья испуганной птицы. Он кричит от боли при малейшем прикосновении. Скажи, да поможет нам Нейт, что делать с ним? —  голос служителя плаксиво дрожал. — Он сын благородного человека — номарха  Бубастиса, да будет он здоров и силен… Его единственный сын — первенец. Многие годы номарх молил богов об этом дитя и, кажется, даже назвал юношу Петубастом – дарованным богиней-кошкой Бастет… —  жрец внезапно умолк.
Его суетливое бормотание выдавало тревогу, цепкой хваткой сковавшую сердце жреца, бессильного помочь и корящему себя за эту слабость.
Коротко кивнув и не вдаваясь в тщетные расспросы, Уджагорреснет обошел распростертую перед ним фигуру и шагнул во тьму проема.
«Петубаст? Сын номарха Бубастиса?» — подумалось ему, — что же, спасенный юноша из знатного рода может очень пригодиться в каких-нибудь дальнейших делах. Лишь бы только случай его не оказался совсем безнадежным…


***
Переход в лечебницу проходил по извилистому коридору, приглушавшему стоны больных, часто наполнявших это горькое место. Служитель позади неуклюже поднялся и шустро засеменил следом. Шаги его босых ног гулким эхом таяли в высоте величественных сводов.
Известный в Обеих Землях, «Дом Жизни» при храме Нейт манил, обещая исцеление от недугов не только простому люду, но и самым знатным вельможам, готовым заплатить жрецам столько золота, сколько потребуется, лишь бы оттянуть неизбежную встречу с Осирисом. Много страждущих облюбовали окраины дворца и храма, ютились у стен, но внимание самых искусных врачей было доступно лишь богачам и знатным.
Сын номарха Бубастиса, днем доставленный с необъяснимой горячкой в бреду, пополнил число невольных прихожан этого места. Несмотря на старания самых опытных жрецов храма Нейт, их многочисленных слуг и рабов, тщательно старавшихся облегчить участь юноши, он медленно и мучительно приближался к суду в Дуате . Исчерпав все знания «Дома Жизни», никто уже не сомневался, что последним шансом для умирающего наследника номарха мог бы стать лишь метод, что боги шепнут Главному Лекарю Обеих Земель — Уджагорреснету.
Войдя в небольшую, роскошно украшенную комнату, освещенную множеством лампад, врач увидел на ложе совсем молодого человека. Лицо его, с заостренными чертами, даже в сумраке лампад казалось бледным, словно алебастр. Красоту юности обезобразили нескрываемые муки.
Быстрыми, бесшумными шагами ног, обутых в мягкие сандалии, Уджагорреснет подошел к больному и принялся внимательно осматривать его. Мокрые от пота темные волосы, сжатые зубы, закатившиеся глаза — всего этого было недостаточно, чтобы понять истинные причины, прежде срока зовущие сына номарха к в Страну Запада. Но это лицо… Лицо юноши показалось смутно знакомым Верховному Жрецу, хотя он и не мог припомнить, чтобы они встречались раньше. Вытянутый нос, высокий, слегка нависающий лоб, тонкие черты скул — образ казался редким, но тщетно колыхал память.
Подняв рукава одеяния, чтобы ничего не мешало чувствительным, ловким пальцам, врач аккуратно опустил руки на живот больного и удовлетворенно хмыкнул, убедившись что тот вздут.
Натянутая, словно на барабане, кожа пульсировала, подсказывая скрытые где-то глубоко внутри причины постигшего юношу несчастья. Подоспевший к ложу жрец с отчаянной мольбой взглянул на Уджагорреснета, словно вопрошая его о том, что могут знать одни лишь боги —  «будет ли он жить?». Еще несколько жрецов на почтительном удалении следили за всем происходящим. Любопытные глаза их жадно блестели в свете масляных ламп, закрепленных на толстых, выстроенных из гранитных блоков стенах.
Опытные в чтении тайн тела пальцы Уджагорреснета продолжали скользить по телу, допытываясь сокрытых симптомов и подсказок. Вот они легли на горячий лоб, прощупали пульс на покрытой вздувшимися жилами шее, затем требовательно надавили на вздутый живот. В горячечном бреду сын номарх взвизгнул и изогнулся, инстинктивно защищая свою плоть от мучительной боли.
Глаза великого врача сузились, оценивая. Яд? Отравление? Нет, тут что-то иное...
Уджагорреснет склонился ниже, принюхиваясь к дыханию больного и, поморщившись, отпрянул. Больного рвало весь день и запах остатков извергнутых масс в воспаленном рту не могли бы заглушить никакие благовония.  Покрытый грязным, серым налетом язык в иссушенном рту слегка распух.
— Вы — там! Немедленно помогите и подержите несчастного! —  окрикнул Уджагорреснет затаившихся жрецов.
Несколько человек сразу подбежали к юноше и осторожно, стараясь не растревожить его в вынужденной позе страдания, ухватили за руки и ноги, прижав их к ложу.
Вновь вернув пальцы на твердый, вздутый живот, врач стал осторожно прощупывать его, в поисках возможного источника страданий. Юноша немедленно закричал, отзываясь на вспышки боли, следующие за пальцами врача, но жрецы держали его крепко.
— Ничего, и здесь ничего —  задумчиво бормотал Уджагорреснет, двигаясь сверху вниз и справа налево по вздутому животу юноши, — глаз Гора, направь меня на истинный путь, мудрый Тот —  покажи мне, куда смотреть…
Внезапно, в одной из областей живота пониже пупка пальцы Уджагорреснета нащупали нечто странное. Небольшое образование, твердое на ощупь, выпирало узлом, словно что-то давило на живот сына номарха изнутри. В этот же миг юноша вскрикнул особенно громко, невольно подтверждая верность догадки.
Прижавшись ухом к найденному месту на обнаженном животе больного, врач на несколько мгновений прислушался, но острый слух его не поймал привычного шума кишок и бульканья в каналах, питающих тело всякого живущего.
Задумчиво отстранившись, Уджагорреснет принялся размышлять о посланном богами ответе. Излечимо ли подобное? Что с этим делать? Как бы то ни было — причину он уже знал.
— Тело его страдает оттого, что каналы сердца перестали быть проходимыми и отравляют несчастного испорченными соками —  тихий голос Главного Врача Египта разорвал напряженную тишину комнаты.
Жрецы обреченно вздохнули. Такие случаи иногда встречались, но всякий раз заканчивались смертью несчастных, кого бы из богов ни молили о помощи, и какие бы лекарства ни применял лекарь.
— Здесь, я чувствую узел, что сковал его живот и будет держать, пока не удушит, —  продолжал Уджагорреснет, оглядывая жрецов.
— Ему делали клизмы, даже с маслами, но тщетно, ему лишь хуже… —  растерянно пробормотал один из жрецов Нейт, словно наперед оправдываясь.
— Он отказывается от питья, и от еды… —  уже не удается дать ему ни одного лекарства —  сбивчиво, вторил ему другой.
— Знаю —  коротко отрезал Уджагорреснет, — в таком состоянии он не примет ничего, кроме молитв и…, немедля больше принесите мои инструменты! Обсидиановый скальпель, иглу из слоновой кости, нити самого тонкого льна, какие можно отыскать быстро и… Да, крепкий отвар мака с вином – пусть выпьет, иначе он не доживет до рассвета, — распорядился он спокойно, как если бы просто рассуждал вслух.
Однако, властные нотки, всегда звенящие в голосе Уджагорреснета, заставили младших жрецов засуетиться и незамедлительно броситься выполнять все его указания.
— И еще! Мне понадобится много подогретой родниковой воды со щелоком, так что принесите и ее как можно быстрее! —  вдогонку им крикнул врач.
Стоило силуэтам помощников растаять во мраке, врач скинул с плеч леопардовую шкуру, достал из-под роскошного жреческого одеяния маленький кожаный мешочек. Крохотный алебастровый сосуд с маслом, смешанным с толченым малахитом и сурьмой был выставлен у ложа – для придания чистоты. Два пузырька со смолами ладана и мирры тоже расположились рядом. Оставалось лишь разжечь их, чтобы спасительный благовонный дым отгонял злых духов, что могут потревожить несчастного и обесценить все усилия врача. 
Несмотря на предстоящую операцию, шанс на счастливый исход которой был ничтожен, движения Уджагорреснета были спокойны, почти ритуальны. В этой комнате, где жизнь висела на волоске, он чувствовал себя так же уверенно, как и перед алтарем Великой Богини. Здесь он не только служитель Нейт, но и ее орудие, отвоевывающее жизнь у тени Анубиса. И как жаль, – мелькнула в голове врача горькая мысль, пока он готовил лекарства, – что исцелить страдающее тело Египта куда сложнее, чем вскрыть живот одного человека. Исцеление всего царства потребует не скальпеля, но меча и не молитвы, но умного заговора. Насколько же труднее будет осуществить это в том хитром клубке интриг и скрытых интересов, что насквозь пронизала всю сооруженную узурпатором громаду…?
Родившись уже тогда, когда бывший военачальник прежнего фараона Априя стал хозяином Обеих Земель, Уджагорреснет отнюдь не был благодарен Амасису за то восхождение, что оказалось ему при нем суждено. Множество титулов и громадная власть, сосредоточившаяся в его руках, не заставили его ощутить ни рабской покорности, ни даже теплой преданности фараону. Волею богов и собственного ума, Уджагорреснет взлетел так высоко, что теперь глядел на Египет с вершины недоступной простым смертным. Однако, несмотря ни на что, оставался глубоко несогласным едва ли не со всем, что Амасис делал в Обеих Землях. Не насмешка ли это судьбы, что ему, правой руке фараона, раз за разом суждено было подыгрывать, невольно прогибаться, исполняя чужую,  и даже чуждую ему волю?
Лампады храма Нейт продолжали мерцать в ночи, отбрасывая длинные, трепещущие тени. Подойдя к стене, врач снял пару тяжелых масляных ламп и поднес их к ложу, чтобы свет растопил мрак и позволил острым глазам его видеть больного ночью так же ясно, как днем в лучах милостивого Ра.
С громким топотом, эхом отражавшимся от стен, в комнату стали вбегать подручные жрецы, с ценными вещами в руках. Керамический таз со щелоком расположился рядом с прочими материалами, необходимыми для предстоящего сражения со смертью. Пока Уджагорреснет неторопливо раскладывал все, что понадобится на льняной скатерти возле ложа, жрецы силой влили сопротивляющемуся юноше изрядное количество крепкого вина, смешанного с настойкой мака и других дурманящих разум трав. Испив их, хоть и против воли, совсем скоро сын номарха стал затихать и тело его расслабилось. Лишь живот продолжал упрямо сохранять напряжение, словно утратив связь со своим несчастным хозяином.
— Эта болезнь живота, что я собираюсь лечить, да поможет мне глаз Гора, да придадут рукам моим мудрости Исида и Тот, да не нарушит мои действия Сет, да смилуйся над несчастным ты, могучая Сехмет, что вольна насылать беды и страдания, но также и вольна снимать их с тех, кого простишь по милости своей… —  Уджагорреснет, продолжая произносить слова заклинаний, взял обсидиановый нож и направил его каменное лезвие в огонь масляного светильника. Острее наконечника копья египетского воина, скальпель быстро нагрелся и почти обжигал руку врача — лишь кожаные обмотки на рукояти поглощали жар, не позволяя пальцам обжечься.
Оторвав кусок льняной ткани, Уджагорреснет вместе с ладонями своих рук опустил его в таз со щелоком и, ловкими движениями, прополоскал. Скрутив и отжав небольшую тряпицу от капающих излишков, врач старательно протер живот больного юноши и кивнул жрецам, чтобы они вновь крепко держали его за руки и ноги.
Пора было начинать…

***
Раскаленное лезвие из обсидиана, сжатое в сильной, ловкой руке, рассекло кожу, а затем слои мышц и жира под ней. Резко выдернутый из дурманящего сна, юноша истошно закричал от боли и раздирающие сердце вопли его заставили даже бывалых жрецов вздрогнуть и съежиться.
Краем глаза Уджагорреснет увидел, как напряглись их руки, изо всех сил удерживая конечности больного, что инстинктивно попытался свернуться, спрятаться от нестерпимой боли. Сильными руками своих невольных мучителей он, распростертый на ложе, с надрезом на животе, из которого едва начала сочиться кровь, выглядел совершенно беззащитным.
Вернувшись к свежей ране, Уджагорреснет слегка расширил ее точным движением — так, чтобы едва лишь пара его пальцев смогли пройти внутрь, к источнику болезни. Тяжело вздохнув и отложив скальпель, с глухим звоном упавший на полированный пол, врач стал осторожно погружать два пальца правой ладони в рану юноши, проходя внутрь его живота.
Ужасные крики мучений стали еще громче, эхом отражаясь от гранитных стен. Изо всех сил жрецы держали сильного юношу, чтобы он не вывернулся и не навредил самому себе во время столь тяжелого испытания.
Нащупав холодное сплетение кишок, разбухший узел которых еще снаружи ощущали его пальцы, Уджагорреснет стал осторожно сжимать их, ощущая скользкую, влажную поверхность внутренней плоти. Раздутые от скопившегося внутри, они туго переливались, не желая расслабляться и распутываться.
Очень медленно, осторожно двигая пальцами в ране, чтобы не повредить ее краев и не увеличить размеры, врач совершал свои таинства под изумленными взглядами жрецов. От боли юноша стал впадать в беспамятство и держать его стало легче. Крови было не много, как и всегда бывает, если рану наносить острожным движением раскаленного лезвия. Однако, она все же перепачкала одежду врача и брызнула на ложе, тонкими струйками стекая по коже сына номарха.
Воздух вокруг насытился курительными благовониями так густо, что глаза врача начали слезиться. Смолы потрескивали в огне, распространяя ароматный, пощипывающий нос дым.
Внезапно раздалось громкое бульканье, а затем зашипело, будто кто-то громко испустил газы. Одна из кишок под пальцами Уджагорреснета соскользнула с другой и, с тем же странным свистом, узел под его пальцами стал стремительно сдуваться. Казалось, что внутри что-то лопнуло и снова задвигалось. Скользкая поверхность кишок исчезла из пальцев врача, погружаясь в глубины, где им и следовало оставаться. Тело юноши окончательно обмякло и он утратил сознание.
— Канал открылся, теперь на все воля богов —  прошептал врач изумленным жрецам, — нить, дайте мне нить!
Присыпав рану порошком из сурьмы, которой египтяне издревле подводили свои глаза, чтобы те не гноились от сухого ветра, Уджагорреснет добавил щепотку толченого малахита. Окунув палец в смолу, смешанную с медом, он смазал края раны и, ловко ухватившись за поданную ему тонкую иглу из слоновой кости, свел набухшие концы разверзнутой плоти льняной нитью, наложив первый стежок. Умелые его руки, врачевавшие тысячи тел, быстро двигались, а рана была так невелика, что в несколько мгновений все было кончено.
Повторив присыпку и обмазывание также снаружи, Уджагорреснет прильнул ухом к животу юноши, стараясь не задеть рану и удовлетворенно улыбнулся, услышав отчетливое бульканье. Самые приятные в такую минуту звуки возвращающейся жизни… Канал был открыт.
— Наложите ему льняную повязку с медом, только не слишком туго и к полудню, если боги благословят его —  он должен очиститься — врач оглядел жрецов с трепетом взирающих на него, словно на живого бога.
Да помогут высшие силы этому славному юноше — я сделал, что возможно, —  удовлетворенно подумал Уджагорреснет. — Номарх Бубастиса не должен терять своего единственного наследника…
— О Великий потомок Имхотепа , ты вновь совершил невозможное! — один из младших служителей распростёрся на полу ниц, склоняясь возле поднявшегося на ноги Уджагорреснета.
— Не торопите богов, Анубис и Сет все еще витают где-то рядом —  отмахнулся врач, прежде чем остальные жрецы последовали бы примеру первого, —   я лишь тогда помог несчастному, когда он выживет — с легким сомнением на лице улыбнулся Верховный Жрец.
— Мы будем молить об этом Нейт, Сехмет и Исиду до самого утра — нестройным хором отозвались жрецы.
Уджагорреснет кивнул и направился к выходу. Тяжелая ночь без сна истощила его силы и прежде, чем Солнце поднимется над горизонтом, нужно было урвать хотя бы несколько часов для сна, да еще и привести себя в порядок. Верховным Жрецом богини, что отделила ночь от дня и родила бога солнца, сам Уджагорреснет лишь с трудом мог отделять ночь от дня в своей собственной жизни. Слишком многим нужно было помочь. Слишком многое всегда требовалось сделать…
Как чати и номарх столичного Саиса, следующим вечером врач был обязан поклониться фараону и доложить Его Величеству о делах куда более важных, чем жизнь этого юноши. Куда более важных, чем жизни всех помогавших ему здесь жрецов.
— Если рана его покроется белым налетом или же станет истекать зловонными жидкостями — наложите ему повязки, вымоченные в щелочи и соде — это облегчит их отток — окликнул Уджагорреснет жрецов. Он вновь накинул на плечи леопардовую шкуру, собираясь покинуть храм.
— Конечно, Великий, да будешь ты силен и здоров, все будет исполнено — привычно ответил ему нестройный хор усталых жрецов Нейт.
— Прошу о милости, Великий, да задержатся стопы твои в храме еще на мгновение, и да поможет воля твоя спасти честь важной персоны — к Уджагорреснету подошел один из пожилых жрецов — Сетимес.
Добродушный и богобоязненный, он был застенчивым до крайности, хотя «локон юности» на его выбритой голове уже и посеребрила седина, а лицо избороздили глубокие морщины.
— Одна важная… еще один пациент нуждается в твоей помощи — ведь никто иной, по слабости воли нашей, не готов взять на себя такое бремя — Сетимес неуверенно забормотал, с мольбой глядя на начальника.
Уджагорреснет с удивлением взглянул на него и поднял брови, безмолвно спрашивая глазами, о ком идет речь.
— Не сочти за трудность пройти со мной за ту колонну, что вдали зала — прошептал жрец так тихо, чтобы другие, стоявшие дальше от Верховного Жреца, не смогли расслышать его слов — клянусь, что это не отнимет много твоего драгоценного времени…
Уджагорреснет тяжело вздохнул, испытующе посмотрел на него и устало кивнул.

***
Проследовав за жрецом, Уджагорреснет оставил служителей Нейт за своей спиной бормотать молитвы Великой Богине, что не смолкнут всю ночь, пока рассвет не осенит сумрачные арки входов в «Дом Жизни» при Великом храме.
Пожилой жрец, шаркая и инстинктивно ежась под пристальным взглядом начальника семенил впереди, отводя Уджагорреснета в удаленную нишу, где взор жреца уже усмотрел притаившуюся, закутанную в одеяния фигуру. Слишком маленькая и хрупкая, чтобы быть мужчиной — подумалось ему — но зачем она явилась в храм ночью? Как убедила жреца нарушить священные правила и впустить ее в храм?
— Меритнейт, дочь моего брата — Небамона — забормотал Сетимес, сжавшись от стыда и смущения, едва они приблизились — сжалься надо мной, несчастным, да прости меня, ведь я не мог поступить иначе… —  старик жалобно бормотал, заикаясь от внезапно охватившего его страха.
Лучи светильника в его дрожащих руках рассеяли мрак, в котором укрывалась фигура. В неровном свете, перед глазами Уджагорреснета предстала красивая, юная девушка. Облаченная в дорогие, усеянные множеством драгоценных камней одежды, она неловко переминавшуюся на стройных ногах и неотрывно глядела на мраморный пол храма, будто была не в силах оторвать от него взгляда.
— Кто ты и зачем явилась сюда, искушая терпение Нейт и меня, как Верховного Ее служителя? —  строго спросил Уджагорреснет, остановившись в нескольких шагах от таинственной незнакомки.
Тело женщины мелко задрожало, будто слова ударили ее, и Уджагорреснет услышал, как она тихо всхлипнула, продолжая неотрывно смотреть в пол.
— Я Меритнейт, о Великий, да будет… да пребудет жизнь твоя в-вечной… — тонкий голос женщины заикался, словно она собиралась разрыдаться. — Прошло две луны, но месячная кровь не покидает мое тело и я боюсь за те последствия, которые м-может сулить т-такое… — женщины замолчала и плечи ее сотряс тихий плач.
— Отчего же ты в Доме Великой Матери нашей Нейт жалуешься на то чудо, что богиня дарует всем счастливым женщинам? — удивился Уджагорреснет.
Меритнейт молчала и тихо плакала, рукой неуклюже пытаясь утереть слезы, скатывающиеся по ее лицу и по-прежнему стыдясь поднять глаза.
— Муж дочери брата моего, Небамона — спешно забормотал пожилой жрец, — в сезон разлива покинул Саис — дела надолго увели его от дома, в Мемфис…
Повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в светильниках, да шуршанием сандалий — взволнованный и смущенный, Сетимес переминался с ноги на ногу.
— И что же ты хочешь от меня? —  строго поинтересовался Уджагорреснет, сверля взглядом забитую Меритнейт, которая перестала плакать и снова тупо смотрела на свои сандалии, словно разглядывая аккуратные, выкрашенные в темно синий ногти на пальцах своих маленьких ножек. В свете лампы можно было различить, как сверкают украшенные самоцветами золотые кольца, надетые на ее тонкие щиколотки.
— Меритнейт, по испорченности своей проявила с-слабость — открылась настойчивым ухаживаниями одного знатного господина.  Он большой начальник в войске греков, что гарнизоном стоят у нас в Саисе — так что мы хотели бы, мы хотели бы убедиться… — дрожащим голосом продолжал отвечать за нее Сетимес, — а если… если знаки подскажут, что случившееся правдиво… — он на миг замолчал, словно собираясь с силами, — принять меры, пока еще не слишком поздно… — тяжело вздохнув, закончил он.
Уджагорреснет помолчал, размышляя об услышанном. Он знал, что Сетимес верно служит Нейт уже почти пол века, а брат его, не продолжив династию жрецов, преуспевает как богатый и влиятельный торговец, щеголяя высокими знакомствами по всей Кемет. Подобный инцидент мог бы стать скандальным, опорочив не только легкомысленную девчонку, но и имя ее почтенного рода…
Тяжело вздохнув от усталости и желая поскорее закончить с этим, Уджагорреснет оперся плечом на колонну.
— То что я скажу, Сетимес — не великая тайна и известно многим жрецам при «Доме Жизни». Так отчего же ты обращаешься с этим ко мне? — в голосе Верховного Жреца сквозило нескрываемое раздражение.
— О Великий, ты прав и сама богиня говорит твоими устами — Сетимес упал на колени, унизительно склонившись перед Уджагорреснетом. — Но мудрый и всесильный Верховный Жрец также понимает, конечно — Сетинес поднял голову и взглянул умоляющим взором — что не всякого жреца я могу спросить о таком деликатном деле, не опасаясь, что завтра обо всем узнают в Саисе, а быть может, да упаси от такого позора Нейт, даже и в Мемфисе…?
Помолчав, строго разглядывая взволнованное лицо старика, Уджагорреснет понимающе вздохнул и скрестил руки на груди. Леопардовая шкура с хвостом на его плечах качнулась, в свете масляной лампы отбрасывая тени на полу храма.
— По утру возьми два мешочка, один с пшеном, а другой с ячменем — начал он тихо, чтобы властный обычно голос его не отразился под сводами храма, оскорбив богиню и достигнув слуха других жрецов — облегчив нужду свою на них после ночного покоя, внимательно проследи, не прорастет ли семя. Если увидят глаза твои, что проросли оба — ты носишь дитя. Пророс только ячмень — скорее всего, это мальчик, ну а если пшеница — девочка. И лишь отсутствие всяких всходов надежно скажут, что опасения твои напрасны. Хотя, вернее будет и в таком случае повторить еще раз…
Мертинейт впервые подняла глаза и с мольбой взглянула на Верховного Жреца. Темная подводка ее глаз растеклась от слез и ужаса, что она пережила, должно быть, прежде чем нашла в себе силы явиться и опозориться в Великом храме. Созерцание этого грязного, измученного страхом, но отнюдь не раскаянием лица, было неприятно Уджагорреснету, но дабы не оскорблять богиню Нейт и своего верного слугу Сетимеса, он постарался скрыть истинные чувства.
— Настой из болотной мяты и пижмы, поможет тебе в твоем горе, но пусть их приготовит сам Сетимес — я напишу, как лучше их смешать, учитывая… стройность юности. Иной же может напутать, отправив твою запятнанную злом душу к Осирису на суд куда раньше срока и поверь — тебе не окажутся уготованы поля Иалу! Так что впредь… — Уджагорреснет с укоризной помолчал, испытующе глядя на Меритнейт и Сетимеса, съежившихся под его пристальным взглядом — впрочем, и это известно — крокодилий помет, смешанный с медом. Такое средство редко подводит, если щедро наполнишь им свои нижние врата после ночи с тем, кто назовет тебя сестрой и с кем возляжешь… — Верховный Жрец устало вздохнул.
— Что? Крокодилий помет? — поморщившись переспросила девушка с возвратившейся вдруг смелостью. Заплаканное ее лицо сверкнуло брезгливостью избалованной богачки, а пухлые губы скривились в отвращении.
Остолбенев от такой наглости, Уджагорреснет едва сдержался, чтобы не крикнуть на эту дерзкую развратницу, а затем выпрямился и быстро зашагал в сторону выхода из храма.
— Не вздумай оскорблять Себека и, даже если боги не дали тебе достаточно ума, чтобы постичь его Величие —  крокодилий помет ничто в сравнении с той скверной, какой ты оскорбляла свое лоно — строго и презрительно бросил он, не оборачиваясь.


***
— Что же, он правда так велик, как о нем говорят? — с недоверием спросила Меритнейт, обращаясь к Сетимесу, когда шаги Верховного Жреца удалились на почтительное расстояние. — По моему он всего лишь гордец! — презрительно хмыкнула она — и грубиян, к тому же…
— Т-с-с, что ты! — испуганно зашипел на нее Сетимес. — Он величайший врач, какого помнит Египет со времен Имхотепа… Однажды он даже исцелил немую и она вновь заговорила…
— Брось, Сетимес, такого не бывает — фыркнула Меритнейт. — Это, наверное, какой-то из ваших фокусов! Да-да, я кое-что о них слышала — она улыбнулась. Спектакль со слезами был окончен.
— А вот и нет! Поберегись говорить такие дерзости в стенах храма Великой Нейт, глупая… — возмутился старый жрец. — И послушай ка лучше! Как-то раз к нему привели девочку из очень знатного саисского рода — вкрадчиво начал Сетимес. — Все лекари лишь разводили руками, а её отец, верный военачальник фараона, был в отчаянии. Подумать только, немая дочь — несчастье для дома и вред для её Ка. Поговаривали, будто из-за какого-то спора о наследстве на неё наслал порчу завистливый родственник. Так что дело было весьма щекотливым, ибо затрагивало интересы двух весьма могущественных семей…
Изобразив скуку, Меритнейт присела и отвернулась, но покорно слушала бормотания жреца, ведь он помог ей.
— Так вот, лишь раз взглянув на нее, Уджагорреснет, да храни его Нейт, велел привести её в самое сердце святилища богини, куда впускают лишь Верховных Жрецов на рассвете. Воздух там всегда прохладен и густ от запаха спящего ладана. Он не стал трясти перед ней амулетами или читать заклинания, взывая о помощи к богам, как сделал бы любой другой жрец. Вместо этого, говорят, он совершил Нейт подношение, но не жертвой, а лишь собственным молчанием и водой из её священного колодца. Затем он сказал ее встревоженному отцу: «Успокойся, оставь здесь ту, что любишь, всего на одну ночь. Пусть спит она у подножия статуи. Нейт — ткачиха судеб. И если нить голоса девочки оборвана злой волей духа — богиня сможет связать её вновь. А утром уже и она сама скажет все, что нужно».
Меритнейт обернулась к старому Сетимесу, но все еще изображала на своем хорошеньком личике скуку, хотя в глазах ее  уже мелькнул интерес.
— Многие жрецы в тот вечер слышали их разговор и, конечно, любопытству их не было предела! — продолжал Сетимес. — Уйдя в город они, как всегда бывает, распустили слухи, будто на рассвете в храме будет явлен знак для разрешения того самого спора о наследстве, так вредивший отношениям двух семей. И что знак этот придет через немую! Можешь представить — вся ночь прошла в тревожном ожидании... А на рассвете, когда первый луч Ра упал сквозь верхнее окно на лицо статуи Нейт, Уджагорреснет вошёл в святилище. Девушка та спала и её лицо было влажно от слёз — видимо она долго плакала. А на песке у самой её руки пальцем были начертаны четыре знака: «Он… меня… у… озера». Бессвязные, детские каракули — решил бы любой, но только не наш Верховный Жрец…! — Сетимес возбужденно взмахнул руками. — Он не стал будить девочку, а вышел к собравшейся у дверей толпе —  родне обеих семей, и объявил: «Нейт явила. Голос украден и спрятан в месте, где отражаются небеса, но царит тишина глубин. Тот, кто виновен, носит в себе страх перед водой, что помнит его злой умысел! Но Нейт не даст его семье встретить следующий рассвет, если он во всем не признается — богиня разгневана и явила ясно, что не пощадит негодяев!». Голос Уджагорреснета тогда звучал ужасно страшно, так что все перепугались — с волнением продолжал Сетимес.
Меритнейт увлеклась и разглядывала старика, рассказывающего ей такую странную историю.
— И тут случилось то, на что никто не рассчитывал! — взмахнув руками продолжил жрец. — Представь только, двоюродный брат отца, главный истец в их споре за землю, побледнел, став белым, как стена храма. А его сын, юноша лет шестнадцати, вдруг сдавленно вскрикнул: «Она не должна была быть там! Я только хотел напугать её, ничего такого!». Потом он упал на колени и, задыхаясь от страха, признался всем, как год назад, в день их детской ссоры он, будучи ее старше и сильнее, подражал страшному ритуалу проклятия и запер девочку в заброшенном святилище у озера. Она, конечно, в ужасе пыталась выбраться, но было скользко и она упала, ударившись головой о каменную плиту с изображением молчащего ибиса-Тота. Юноша тот страшно боялся, что она всем расскажет про его поступок, но она не просто не рассказала — с того дня она вообще не могла заговорить…!
Мертинейт зачаровано слушала, широко распахнув подкрашенные сурьмой и синей краской глаза. Когда она моргала, на ее веках можно было увидеть блестки, рассыпанные по нежной коже юной девы, словно звезды на ночном небе.
— Голос к той девочке вернулся не сразу — рассказывал дальше жрец. —  Но уже через три дня после того, как юношу отправили в храм Тота для совершения положенных наказаний и искупительных работ, а их семьи примирились, она впервые за год тихо сказала отцу: «Мне снилась богиня… А тот взрослый дядя попросил ее и она распутывала нити у моего рта…». — Меритнейт! Можешь ты вообразить себе такое…?


***
Ночная прохлада приятно щекотала кожу, окатив волной влажного, бодрящего воздуха с Нила. Бледный свет луны заливал огромный комплекс храма и дворца, надежно укрытый за толстыми стенами из полированного песчаника. Желая размять ноги, Верховный Жрец направился к ближайшей лестнице, чтобы подняться по ступеням и разогнать живительные соки в теле. Не хватало еще, чтобы каналы его сердца также закупорились, как у этого юноши, сына номарха, да храни Исида от такого несчастья!
Высотой в несколько этажей, стена дарила вид, радующий глаза любого хоть днем, хоть ночью. Внизу раскинулся Нил, громадной серебристой змеей несущий животворящие воды вниз, в сторону Верхнего Египта. Минуя низменности и оазисы, пустыни и пороги, с незапамятных времен он тянулся в бесконечность, исчезая где-то далеко за Нубийской пустыней.
Любой ребенок знает, что Великая река впадает в Вадж-Вер , но даже мудрецы не знали, откуда он берет начало. Он просто есть. Нил был всегда, он извечен, как и боги. И как люди, что кормились дарами его разливов, тысячи лет назад основав могучую цивилизацию, превосходящую все известные народы своей искусностью и знанием.
Любуюсь открывшейся перед ним панорамой, Уджагорреснет оперся на край стены руками. Прохладный гранит, местами перемежавшийся с плотным песчаником, приятно покалывал усталые ладони. Глаза жреца устремились вперед — туда, где звездное полотно сливается с сушей.
Серебряный свет луны заливал спокойные воды, словно зеркало отражающие каждое ползущее по небесной тверди облако. Набрав полную грудь прохладного воздуха, он отгонял от себя мысли о предстоящей беседе с Амасисом, что настырно лезли в голову колючим букетом шипов и разочарований.
Петубаст, дарованный Бастет… Не столько спасение, сколько странно знакомое лицо юноши не выходило из головы жреца. Где он мог видеть эти редкие черты прежде? Откуда?
Надвинувшись на бледный шар луны, огромное облако скрыло серебряный свет и, в неожиданно нахлынувшей темноте, Уджагорреснет инстинктивно поежился. Взглянув на небо, он с тревогой разглядывал темный силуэт небесной эссенции, в этот миг напомнившей своей формой раскинувшего крылья орла . Громадного, мрачного и темного…
— Дурной знак, хотя и не затмение — тихо пробормотал жрец. — Храните боги наше царство. Ему сейчас так трудно, а персидские полки столь бесконечно велики…
Щурясь в темноте, чтобы не пропустить ступень и не покатиться по крутой лестнице, Уджагорреснет осторожно спускался вниз, нервозно теребя свое одеяние, заляпанное брызгами крови несчастного юноши.
— Кир , не о тебе ли хотят нам напомнить этим скверным знаком боги? Не твой ли приход к нам предрекают? Защити нас, о Великая госпожа Нейт — мы не готовы к таким несчастьям! Еще слишком рано! Пожалуйста, не сейчас…






Второй свиток

Саис, 530 год до н.э
Общественное неравенство по природе своей незыблемо и необходимо. Перед высшим всякому низшему следует опустить руки и согнуть спину, ведь благополучие их всецело зависит от воли и знатных и облеченных властью.
Высшим же да не быть заносчивыми в обращении своем с низшими, ведь могущество кротости больше могущества силы. Никто не должен внушать страх, кроме царя и бога.
Достигнув же старости, человеку не следует обновлять наставлений отца своего, но должно сказать детям своим то же, что было сказано ему его отцом. К старым заветам нельзя прибавлять новых и ничего в них нельзя изменять.

Птахотеп, III тыс. до н. э.

Проснувшись с первыми лучами, Уджагорреснет потянулся, разминая застывшие во сне мускулы. Роскошное ложе, где он давал отдых своему телу в те редкие часы, когда долг не звал пренебрегать сном, источало приятный аромат цветов. Пропитанные легкими маслами, льняные одеяла тончайшей работы были небрежно откинуты прочь, и Верховный Жрец спустил ноги с края, пытаясь нащупать позолоченные сандалии.
Стоило ему хлопнуть в ладоши — в опочивальню вбежали несколько рабов, готовых приготовить своего господина к великим делам так скоро, как только возможно.
Клепсидры  на небольшом столике возле ложа показывали час подъема и Уджагорреснет удовлетворенно улыбнулся. Даже после трудной ночи тело его сохраняло порядок и пробудило дух прежде, чем это сделали бы караулившие рассвет рабы.
Опустившись в массивное кресло, искусно выточенное из ливанского кедра и еще источавшее свежий запах хвои, ногами Верховный Жрец принялся лениво гладить массивных бронзовых львов, служивших креслу ножками. Один из рабов поднес ему позолоченное блюдо, на котором лежал теплый хлеб, спелые финики, оливки, сушеная рыба и немного мяса — поутру Уджагорреснет не любил излишеств, способных нагрузить живот и отвлекать его разум от важных размышлений.
Остальные рабы, прямо во время трапезы принялись умывать господина, ухаживать за его ногами и руками, подводить глаза сурьмой и щедро умащать кожу благовонными маслами. Их скромное искусство достигло таких высот, что уже к концу наспех поглощенного завтрака, Уджагорреснет во всем великолепии облачился в парадную одежду, излучая несокрушимую уверенность и ту внутреннюю силу, что заставляет простой народ бросаться в ноги, при одном лишь виде столь благородного человека.
Солидное поместье Верховного Жреца раскинулось за пределами Саиса в живописной роще, уют которой помогал восстанавливать силы, надежно охраняя от шума и суеты, остававшихся где-то там, в бедняцких кварталах и возле казарм. От всего этого мирского хаоса Уджагорреснета отделяли прочные стены, воздвигнутые из песчаника и облицованные алебастром — малый дворец, достойный правой руки великого фараона.
Почти бесшумно ступая по блестящему, идеально отполированному мраморному полу жилища, Уджагорреснет миновал внутренний бассейн, воды которого всегда готовы были остудить разгоряченное тело в зной. Слуги и рабы покорно расступались перед ним, выученными движениями падая ниц и бормоча хвалебные речи. Прохладный утренний ветерок приятно обласкал гладко выбритую голову Верховного Жреца и, не теряя более времени, он уселся в закрытый паланкин, который по первому же хлопку подхватили шестнадцать крепких слуг — по четыре с каждой стороны.
Мускулы их тел, умащенных оливковым маслом блестели в лучах восходящего солнца, а улыбки на лицах выражали искреннее довольство своим местом под ним. Носить великого человека — значит быть хотя и ничтожно мало, но причастным к его великим делам. А мыслимо ли для смертного и безродного мечтать о большем...?


***
Прежде, чем к вечеру явиться во дворец, предстояло посетить немало мест. В гавани в советах главнокомандующего флотом нуждались капитаны и торговцы, собрание которых еще на прошлой неделе наметили на это утро. Пираты все чаще нападали на египетские суда и, как казначей Нижнего Египта, Уджагорреснет не только получал сведения о морских грабежах и обращенных в рабство матросах, но и замечал другие последствия досадных происшествий. Доходы казны падали, ведь зерно плодородной долины Нила, как и множество других товаров, щедро кормили своих слуг не только пищей для животов, но и сотнями тысяч дебенов золота и серебра, получаемых с их продажи. 
Искусными маневрами можно сокрушить даже крупный флот противника, но вот как бороться с отдельными грабителями? Они налетают неожиданно, а предсказать их появление в силах одни лишь боги, что не всякий раз станут делиться этим знанием даже с Высшими Жрецами… Приставить по военному кораблю к каждому зерновозу? Невыполнимо! Плата воинам моря сведет прибыли торговцев к нулю. Нужно было что-то решать прежде, чем Амасис выгребет недостающие деньги из храмовых запасов, продолжая свою излюбленную политику притеснения жрецов…
Наемные войска обходились недешево, а фараон-узурпатор вовсе не испытывал пиетета перед сокровищницами почтенных слуг богов, регулярно латая ими дыры в непомерно растущих царских сметах. Конечно, он давно настроил против себя едва ли не все египетское жречество, но уже многие века не бывало такого, чтобы жрецы сбросили фараона, не имея поддержки копий и мечей от воинства.
«Амасис весьма предусмотрителен, нарочно собирая его из иноземцев. Даже личную его стражу представляют одни лишь греки, да лидийцы…» — так размышляя о делах, Уджагорреснет выглянул за вычурные шторки, скользя взглядом по косым постройкам жилищ бедноты, слепленным из обмазанных нильским илом веток. Неприглядные, но дешевые бруски, на жарком солнце Кемет быстро застывали, по прочности почти не уступая глиняным. Величественно покачиваясь, паланкин с Верховным Жрецом входил в Саис.
Чумазые дети играли в мяч. Оседлав плечи тех, чья очередь была стать осликами, сидевшие сверху бросали друг другу мяч. Словно искусные возницы, сжатием бедер они давали сигналы, куда ступать, чтобы быстро поймать его. Проявляя недюжинную ловкость, эти дети простых крестьян в любой бедности оставались счастливыми, так что заливистый смех их голосов оглашал всю округу.
Едва крепкие торсы слуг со своей священной ношей стали двигаться мимо хижин простолюдинов —  оттуда высыпали люди, падая ниц прямо в пыль дороги. Созерцая их благоговейные позы, Уджагорреснет кивнул и, покровительственным жестом, велел им подняться, разрешая вернуться к рутинным делам.
— Храни тебя Нейт, Великий господин, и фараона нашего, да живет он вечно!  —  доносились со всех сторон почтительные голоса мужчин и женщин.
Хотя и не помышлявшие о большем, чем бобовая похлебка, да черствый кусок хлеба — люди эти были довольны и радовались жизни. Долгое правление Амасиса, несмотря на все недостатки и посягательства, губившие бесценные традиции Обеих Земель — невозможно было отрицать —  все же принесло в царство достаток, не виданный уже при многих династиях прежних владык. Даже многие ремесленники теперь могли собрать приданое для своей дочери, а писцы —  армию которых раздул фараон в противовес жреческой касте — даже замахивались на собственные имения, заводя с десяток рабов и на каждый сезон покупая новую пару сандалий. Наевшись же золота, теперь они посягали на власть жрецов и ничем уже не остановить было тот голод до все новых возвышений, дорогу к которым щедро проложил им узурпатор.
— Но народ то все равно обманут, особенно простые землепашцы — про себя размышлял Уджагорреснет, покачиваясь в роскошном паланкине. —  Бесконечные привилегии и поблажки для греческих хитрецов из Навкратиса  разоряют сотни семей, которые веками занимались честным трудом, а сейчас засыхают от налогов, словно цветы под палящим солнцем в шему . Они ломают натруженные спины, чтобы платить непомерные налоги, что идут на содержание чужеземцев, громадные подарки и все это достается… — Эллинам… —  презрительно сморщившись прошептал Уджагорреснет.
За расшитой узорами шторкой паланкина скользил Саис. Бедняцкие кварталы остались позади и теперь шум города звонким куполом накрыл все вокруг, внося сумятицу в неспешные размышления Верховного Жреца Нейт.
Вздрагивая на неровных плитах мостовой, паланкин его скользил по главной артерии Саиса, неся Уджагорреснета сквозь бурлящую жизнь столицы. Свежий ветер с Великой реки, несущий запахи воды, тины и лотосов, смешивался с густой волной городского дыхания — дымком жареной рыбы, источаемой уличными жаровнями, едкой песчаной пылью, терпким ароматом пива из открытых харчевен и сладковатым духом пота щедро умастившей свои тела благовонными маслами толпы.
Быстрые тени босых ног рабов и крестьян, спешащих с тюками соломы и корзинами глиняной посуды мелькали тут и там, тенями переплетаясь в свете утреннего солнца. Тощие кошки, любимицы богини Бастет, шныряли в поисках легкой добычи и ни один крестьянин не посмел бы наступить на хвост священному животному. Ряды глиняных горшков с цветущими растениями и цветами алоэ были выставлены у порогов многочисленных мастерских.
Плывя в море голов, покрытых простыми льняными платками, пышными черными париками знати или копной рыжих кудрей ливийского наемника, Уджагорреснет на миг представил себя кораблем, вышедшим в столь странное, но несомненно живое море.
Пестрота одежд заставляла взор теряться в этом хаосе красок и фасонов. Вот проплыли безупречно белые калазирисы женщин, легко подпоясанные яркими шнурами. Тут и там взор жреца выхватывал грубые набедренные повязки ремесленников, запачканные глиной и краской. Накидки с капюшонами у греческих торговцев, чья громкая, чужеземная речь резко выделялась среди гортанной, но приятной его слуху речи египетской.
В углу, недалеко от харчевни, продавец амулетов расстелил коврик прямо на камнях – в солнечном свете засияли фаянсовые скарабеи лазурного и зеленого цветов, ухмыльнулись фигурки карлика Беса — известное средство для защиты. Склонившись над папирусом, таким тонким, что он едва не просвечивал, составлял договор для бородатого финикийца, какой-то писец. Почти все пальцы его заказчика были украшены тяжелыми серебряными кольцами — какая безвкусица, подумал Уджагорреснет. — Впрочем, выдает состоятельность и успешность владельца —  может ли кто-то ждать большего от финикийского торгаша?
Возле каменного колодца водоносы наполняли кувшины, чтобы скорее напоить своих господ и приготовить завтрак.  Спины их, уже блестящие от пота, охотно демонстрировали очертания хребтов и ребер. В столь жарком климате лишь самые неумеренные будут способны набрать большой вес и скрыть собственные кости за мягким слоем излишеств…
Белые стены многочисленных домов зажиточных горожан отражали палящие лучи милостивого Ра. Их дверные проемы были выкрашены в охристый и синий цвета, а крыши последних этажей были плоскими. Как удобно там устраивать при в ночной прохладе, сверху окликая проходящих мимо пьяными голосами или, в дурмане винных удовольствий, швыряться в простолюдинов косточками от фиников...
Над узкими улочками тут и там смыкались тростниковые навесы, дарившие скрывавшимся внизу драгоценную тень. Слышались звонкие удары молотов, кующих инструменты из бронзы и, все чаще, из железа — материала куда более прочного, но капризного и несравненно более сложного в обработке. Можно было различить и мерное шуршание гончарных кругов, на которых умелые руки были способны оживлять глину. 
А вот и массивные стены склада. Окна его закрыты решетками, а у входа суетится молодой учетчик со свитком папируса. Слышна отборная брань — кажется, ночью загадочно исчезли несколько кувшинов с оливковым маслом и вином.
Внезапный крик отвлек Верховного жреца от медитативного созерцания простой жизни своего народа. У лавки торговца тканями вспыхнула ссора, рискующая быстро перерасти в побоище. Неуклюжий нубиец-раб, неся огромный сверток с грязным бельем, задел плетеную клетку с гусями. Священные птицы —  дальние потомки Великого Гоготуна, что снес космическое яйцо и дал начало миру — испуганно разбежались, а торговец в ярости схватил раба за руку. Инстинктивно, могучий раб так сильно оттолкнул его, что торговец повалился наземь, подняв целое облако песчаной пыли, в которой и скрылся, вереща во всю глотку, будто его били палками. В тот же миг, словно из-под земли, появился страж и, грубо работая хлестким кнутом, погнал незадачливого раба подальше от скопления зевак, появившихся здесь еще скорее.
Почтительно расступаясь перед паланкином Верховного Жреца, люди глазели, как раба-нубийца станут хлестать, а может и совершат над ним что-то пострашнее. Слуги Уджагорреснета ускорили шаги, так что совсем скоро бранная сцена исчезла далеко за их сильными спинами. Не стоит отвлекать Великого человека столь недостойными сценами городских суматох…
Снова звонкий детский смех, такой же вечный, как само течение Нила, на миг заглушил гул великой столицы, прежде чем занавес из дорогого льна паланкина захлопнулся и отделил Уджагорреснета от этого вечно живого, дышащего и шумного сердца Египта, каким был в те дни Саис.
Верховный Жрец откинулся на мягкие, нежные как свежеиспечённый хлеб подушки. Нужно было приготовить речь, что помогла бы раскрыть сложный, но выгодный всем план. Нельзя, чтобы пираты продолжили нападать на зерновозы…


***
— Ваши прибыли растают как дым кадильницы жреца, если я пошлю на всякий ваш корабль воинов или, тем более, приставлю к нему в охрану военную галеру  —  обратился Уджагорреснет к сотням собравшихся в гавани капитанов и торговцев. — Вы готовы будете заплатить за это из личных доходов?
Вставшее солнце радостно заливало все вокруг, игривыми бликами отражаясь от нильской воды. Седые волосы самых почтенных судовладельцев светились в нем и гладко выбритая на жреческий манер голова Уджагорреснета резко выделялась в этом сумбурном собрании своим нагим блеском.
— Великий, пощади, это стало бы нам непосильной ношей — крикнул кто-то в ответ. Множество голосов подхватили разделяемое каждым здравомыслящим торговцем мнение.
 — Пока я думал над вашими горестями, на ум мне пришло много мыслей, судьями которых я и попрошу вас стать! — усмиряя гомон продолжил Уджагорреснет. — Сейчас я поведаю вам историю, а ваша мудрость подскажет, хорош ли тот совет, что я вам после предоставлю.
— Мы с радостью послушаем, великий — заботы подождут, а добрая история завсегда уместна… — донеслось из толпы, но голос говорящего выдавал куда больше злой иронии, чем почтения. По толпе прошелся хохоток, но Верховный Жрец властно воздел руки и прервал его.
— Однажды, по поручению фараона нашего, да правит он вечно, ко мне явились финикийские купцы из Тира, чьи корабли были важны для торговли нашей в Зелёном море — тихо начал Уджагорреснет, чтобы прислушиваясь к его словам толпа усмирилась. — Их капитаны были в ярости! —  продолжал он, — суда, идущие в Саис с серебром с Кипра, стали регулярно пропадать у берегов Кирены. Местные правители — я говорил с ними лично — лишь руками разводили — мол «море большое, пираты неуловимы»…  Но присмотревшись к папирусам отчетов, да порасспрашивав людей, я понял — ограбления были подозрительно точными. Пираты нападали лишь на самые ценные корабли, словно знали наверняка, чем полнятся их трюмы. Финикийцы же грозились уйти в Навкратис, торговать только с греками, что стало бы неприятным ударом для казны «Великого Дома», как все вы здесь, конечно, понимаете… —  продолжал Уджагорреснет.
Толпа смолкла и пусть на большинстве лиц была написана скука — никто не дерзнул перебивать влиятельного вельможу.
— Тогда я отправил в Навкратис одного скромного, но крайне наблюдательного писца из «Дома Жизни» — своего друга — под видом торговца красками. Задача его была простой — слушать. И можете ли поверить — через месяц он вернулся ко мне с одним именем, что держали на устах во всех тавернах подозрительные люди, когда темнота ночи укутывала город. «Скиллий» — так шептались они. Кто же такой Скиллий? —  подумал я тогда — не пират, а почтенный киренский судовладелец, поставляющий оливковое масло и сильфий… Каждый из вас сам знает о чудодейственных способностях этого мудрого растения, не так ли? — усмехнулся Уджагорреснет. 
Вновь по толпе прошел хохоток, капитаны заметно оживились. Многие из них порой лечились при «Доме Жизни» и знали о множестве целебных свойств сильфия не понаслышке.
Куда чаще, впрочем, они прибегали к его помощи не в храмах, а в портах, ведь пробуждение мужских сил даже у дряхлых старцев давно прославило это растение во всех известных землях.
— А еще Скиллий владел самыми быстрыми пентеконтерами в регионе…—  продолжил Уджагорреснет, перехватывая публику, пока внимание множества людей не расползлось. —  И удостоверившись в его причастности, я не стал требовать от Кирены его головы — это вызвало бы скандал. Вместо этого я приказал утроить закупки киренского сильфия для запасов «Дома Жизни» при храме Нейт, но с одним условием — весь груз должен был доставляться исключительно на судах, принадлежащих лично Скиллию, зато по лучшей цене. Контракт был щедрым и я скрепил его печатью у фараона нашего Амасиса, да живет он вечно. Лишь одно в документе, что подписал Скиллий, было странным — Уджагорреснет выразительно опустил голос. — Папирус, на котором его написали, был немного порван, а с одного из краев виднелось пятно от пива. Как если  бы важный документ был написан на черновике из писцовой школы —  так я тогда задумал…
Бывалые моряки и торговцы вновь утихли. На многих лицах появилось любопытство.
— Затем я вызвал того же финикийского купца и дал ему указание — «Твой следующий корабль с серебром, — сказал я ему тогда, — будет идти под моей незримой охраной. Но объяви всем в порту, да погромче, что везёшь и серебро, и партию плохого папируса для черновиков, да десять кувшинов саисского пива для Скиллия. И пусть об этом узнают все!». В тот же вечер корабль его вышел в море и… благополучно прибыл! Как и следующий… Пиратство у киренских берегов чудесным образом прекратилось. Почему, как вы думаете? — Уджагорреснет обвел взглядом толпу.
Люди озадаченно смотрели на Верховного Жреца. Многие хмурились, иные открывали рот, закатывая глаза в сторону. Весь опыт этих людей оказался бессильным разгадать ответ на его странную загадку.
— Скиллий, внезапно для самого себя ставший главным поставщиком «Великого Дома», получил законный, баснословный доход. Так что грабить финикийцев стало для него просто невыгодным риском… — развел руками Уджагорреснет, не дожидаясь их ответов. —  Мало того — когда пошли слухи о моём «папирусном» корабле с пивом» — он, как человек неглупый, понял намёк —  я знаю, что он пират, и могу в любой момент разорвать контракт, обвинив его в срыве поставок сильфия «Великому Дому», а это разорит его! Быть может, понял он, я и вовсе уничтожу его, отправив пару военных кораблей с опытными командующими. Но, пока он ведёт себя хорошо —  золото за сильфий течёт рекой, страждущие в «Доме Жизни» выздоравливают, ну а вы — Уджагорреснет сделал выразительную паузу, — до утра веселитесь с юными девами! И не отрицайте, бывает, я сам слышу их томные вздохи даже из храма Матери нашей Нейт, да простит Она нас смертных — Верховный жрец шутливо погрозил им пальцем.
Толпа покатилась от хохота. Молодые и пожилые капитаны переглядывались и улыбались, обнажая неровные ряды зубов. У некоторых их не хватало, а зубы других были покрыты серебром или золотом — кому на что хватало средств.
— Я не отправил ни одного военного корабля. Я не пролил ни капли крови. — Уджагорреснет вновь громко прервал толпу. — Я просто сделал преступления Скиллия бессмысленными, а потом даже превратил преступника в весьма жадного союзника «Великого Дома». Так что морские пути снова стали безопасными! Иногда, чтобы управлять морем, не нужен флот… Достаточно понимать, что движет людьми! Не жажда приключений — куда чаще это холодный расчёт... Играя же на их интересах — даже море можно сделать послушнее — веско добавил Верховный Жрец.
Многие капитаны были впечатлены и восхищенно кивали, но некоторые уже стали заметно нервничать. Не ясно было, как решить их собственные проблемы. Ведь они не знали, какой Скиллий грабит их суда. И уж тем более не смогли бы заключать с ним сделок, защищенных именем самого фараона…
— Так я решил проблему со Скиллием — подхватил Уджагорреснет, видя немой вопрос в толпе. —  Но, стоя с вами на причале и глядя на верфи, где сотня разных капитанов чинят сотню своих кораблей, я понял, что вытащил один камешек, но ими наполнена вся сандалия. И пока каждый из вас идёт в одиночку, он — лёгкая добыча для любого нового Скиллия из Кирен, Ликии или с любого из  тысяч диких берегов. Можно купить одного пирата, но не всех! Нужно менять правила игры… Так что я предлагаю прекратить каждому из вас думать лишь о собственном судне или даже нескольких —  кто достаточно богат, чтобы иметь несколько…И… объединиться!
В толпе раздался сдавленный смешок. Многие смотрели на Уджагорреснета как на безумца. Объединиться? Но ведь все они, равно как и предки, веками боролись друг с другом за контракты, за место у пристани, за благосклонность чиновников, за самый свежий товар…
Уджагорреснет не обратил никакого внимания на сотни разочарованных взглядов и невозмутимо продолжил:
— Отныне, чтобы дать достойный отпор морским разбойникам, я предлагаю вам объединяться и везти зерно и прочие товары совместно. Пятнадцать, может быть двадцать кораблей за раз! Каждый возьмет к себе на борт пару метких лучников и те монеты, что уйдут на их скромное содержание, с лихвой окупятся вам прибылями в дальних портах. Вдобавок, мудрость самой Нейт подсказывает мне, что мало таких отчаянных голов, кто готов будет потягаться с целой эскадрой, ведь зоркий глаз одного лишь Гора увидел бы издалека, сколько на ваших кораблях воинов, а сколько тюков и амфор. Что скажете?
Собравшиеся не спешили отвечать. Кто-то улыбался, кто-то крепко задумался, окуная смуглые пальцы в темную бороду.
— Занять писцов небольшой работой, дабы помочь вам организовать сообщества, полагаю, не составит большого труда —  это вы предоставьте мне. А вот договориться внутри вам, должно быть, будет сложнее — продолжил Верховный Жрец прежде, чем ему успели что-то ответить. — Но это ваша ответственность и да поможет мудрая богиня Хатор, что хранит вас на пути — договориться — в ваших интересах!
— Пираты —  трусливый народ. Мало кто из них жаждет хорошей битвы — лишь легкой наживы. Легко ли придется столкнуться бортами даже и с десятью торговыми кораблями, если зажжённые стрелы с каждого из них уже летят врагам в паруса? — крикнул Уджагорреснет.
Облик его приобрел властность, отчего жрец стал казаться даже выше ростом, преображаясь в главнокомандующего.
— Они трусы! Они не нападают даже и на пять кораблей, идущих поблизости —  раздались согласные голоса из толпы. — Я не раз видел, как они трусливо уплывали за горизонт. 
—  Именно! Об этом я вам и говорю! — удовлетворенно подхватил Уджагорреснет —  выберите из своего числа самых мудрых, а может и самых богатых, это уж вам решать. К вечеру десять писцов явятся в гавань, чтобы записать все имена и объединения, которые вы сумеете придумать, изрядно тряхнув седыми головами — ухмыльнулся главнокомандующий.
Лишь малую плату «Великий Дом» возьмет с вас за право участвовать в такой флотилии — всего двадцатую часть с каждого груза. Не станет ли это слишком тяжелым испытанием для вас?
По толпе прошел одобрительный гул. Плата была умеренна, хотя многие все же скривились, пытаясь подсчитать, где же их обманывает этот любимец фараона и откуда вообще возьмётся такой новый налог.
— Пусть это не покажется вам солидной суммой — громко воскликнул Уджагорреснет. — В замен мы создадим то, что вы назвали бы расписанием, — добавил он, —  раз в несколько дней из Саиса станет выходить флотилия. Двадцать, тридцать, пятьдесят судов вместе. Все они пойдут одним курсом, соблюдая дистанцию. Каждый капитан, купивший место во флотилии, заплатит в общую кассу двадцатую часть дохода. Но и это лишь половина! Не все из этих ценностей достанутся «Великому Дому»!  На половину мы создадим сокровищницу взаимопомощи. Если корабль из состава флотилии всё же потерпит бедствие — будь то пираты или шторм — убытки возместят из общего котла! Капитану, если он остался жив, либо его семье… — пояснил Верховный Жрец. —  Так что чем больше кораблей в союзе — тем надёжнее станет ваша защита, не только от пиратов — но и от любых невзгод, что встретятся на пути… И да хранят Хатор и Великая Нейт ваши корабли и дальше. Мы вернемся к этому вопросу лишь если ни мой план, ни даже сами боги не помогут вам! — Уджагорреснет поднял руки, подавая сигнал, что других решений он сегодня не предложит.
Рев восхищения огласил гавань и порт чудовищным гулом. Сотни людей били себя в грудь, взмахивали руками, склоняли головы и хлопали друг друга по плечам. Многие рухнули на колени, склоняясь до земли. Их лица светились радостью.
— Благослови тебя Нейт, о Великий!
— Твоя мудрость, да поможет нашим делам!
— Умнейшего человека призвал к себе правой рукой своей наш фараон, да живет он вечно! —  множество хвалебных возгласов долетали до ушей Уджагорреснета, пока он спешно просачивался сквозь толпу в гавани обратно, к паланкину.
Двое вооруженных слуг распихивали капитанов и торговцев, что слушали его предложение, а простой люд привычно падал ниц, видя в фигуре не флотоводца, но Великого Жреца любимой богини Саиса.
— Да будешь ты жив и силен, Верховный Жрец! Да ниспошли тебе Исида благодати, светлейший! Славься бог наш мудрый Тот, что сделал ум твой острее самого дорогого клинка! Да хранит тебя сама Нейт…!


***
Незадолго до заката прибыв ко дворцу фараона, Уджагорреснет ловко выпрыгнул из паланкина, небрежно отстранив руки слуги, вознамерившегося было помочь своему господину сойти на землю. Здесь, на глазах у множества вельмож египетского царства, неприлично было демонстрировать ничего из свойственной ему симпатии к простому народу, а тем более к слугам, положение которых ничем в сущности не отличалось от положения купленных рабов.
Уже на самых первых ступенях, гряда которых уводила в прохладные залы дворцы, выстроились могучие войны. Облаченные в золоченые греческие панцири, блестящие от масла, головы их увенчивали шлемы, украшенные ярко красными гребнями из конских волос. Глаза сурово смотрели на всякого входящего, сверкая из угрожающе узких железных глазниц.
Снова греки, да проклянет Сет их семя… — с отвращением подумал Верховный Жрец.
Лицо вельможи тем временем оставалось ясным и расслабленным, не выдавая ни единой мысли, мелькавшей за высоким лбом, что уже избороздили первые морщины. Никто не осмелился бы угадать его настроений и, с раннего детства наученный придворному этикету, Уджагорреснет даже не прикладывал усилий, чтобы скрывать истинные чувства. 
Если при основателе саисской династии, что спасла Египет от бездны — Псамметихе Первом, да блаженствует его душа в полях Иалу  — карийские и ионийские наемники из греков несли самую тяжелую службу на границах, то в развратные времена Амасиса они уже вот здесь — во святая святых — во дворце. Хлещут своими варварскими глотками те же напитки, что и самые почтенные жрецы. Грубыми пальцами вчерашних копателей земли они рвут священный, вскормленный Великой рекой хлеб и надменно улыбаются всякому благородному египтянину, словно говоря — ну, смотри, не долго же тебе сидеть на вершине в гордом одиночестве! Мой меч, да золото вашего фараона вознесут меня туда же, скоро! А может и еще выше —  вот увидишь…
Множество чиновников, вельмож и добрых друзей Амасиса уже присутствовали в огромном зале, что открылся сразу за уходящим вдаль рядом массивных гранитных колонн. Расположившись полукругом, люди эти привычно оставили центр зала свободным для представлений и увеселений — Амасис быстро утомлялся беседами и отдых ему дарили лишь многочисленные зрелища, что щедро устраивались для него прямо во дворце.
Сам фараон в этот миг восседал на троне из черного дерева в полном торжественном облачении, куда больше подошедшем бы греческому аристократу, чем властелину Египта. Лишь массивный пектораль  из золота на его груди  — последняя традиция предков, посягнуть на которую еще не посмел даже Амасис — сверкал и переливался россыпью драгоценных камней. Широкие браслеты на руках составляли ему компанию, притягивая взгляды всех, ослепленных их роскошью.
— Вот это вот — фараон тогда похлопал себя по пекторали — это как я сам, ну а браслеты… — они словно две мои женушки, — невовремя вспомнил Уджагорреснет шуточное сравнение, неуместно щедрым до которых становился фараон во время частых попоек, перебрав вина.
Обе его жены, гречанка Ладикка —  дочь киренского царя, и прекрасная Нахтубастеру — мать наследника престола и дочь Верховного Жреца Птаха из Мемфиса, сидели в роскошных креслах поодаль от супруга, не слишком далеко.
У самых ушей фараона мелькал незнакомый Уджагорреснету мужчина средних лет. Могучего сложения, с дерзким видом он что-то вкрадчиво нашептывая пожилому Амасису на ухо, приблизившись к фараону куда ближе, чем велел древний этикет. Но Амасис, казалось, вовсе не обращал внимание на такую дерзость и, кажется, внимательно слушал его, кивал и многозначительно улыбался.
Бесконечные стайки придворных слуг вереницами мелькали по всему залу, то вынося блюда с яствами, то подливая собравшимся вина и финикового пива.
— Мой дорогой друг, светлейший жрец Великой Матери нашей Нейт — глаза и сердце мои переполняет радость о твоем приходе! — Амасис обратился к Уджагорреснету через весь зал, едва увидел Уджагорреснета, уверенно вошедшего в этот просторный зал.
— Повелитель мой — честь для меня присутствовать здесь, как и всегда, с тех пор как милостью богов и твоей благословенной волей я оказался пригодным служить тебе —  вежливо ответствовал Верховный Жрец, опуская руки на подогнутые колени и склоняя голову, как с незапамятных времен велел обычай.
— Проходи, располагайся рядом —  я хочу представить тебе нашего почетного гостя — Амасис кивнул на того самого мужчину, что теперь стоял рядом с его троном гордо распрямившись — Поликрат Самосский, владыка крупнейшего флота на всем Вадж-Вере…
Названный Поликратом легко поклонился, не снимая надменной улыбки со своего мужественного, грубоватого лица. Под легкими праздничными одеждами тело его было облачено в искусно облегавший доспех.
«Не хватает лишь оставлять им мечи и ножи, чтобы однажды возлюбленные эллины перерезали тебе глотку, пока ты сидишь прямо здесь, на троне» — насмешливо подумалось Уджагорреснету.
Верховный Жрец невозмутимо прошествовал через зал за спинами гостей, собирая любопытные взгляды присутствующих, которые, впрочем, быстро возвращались к происходящему в центре зала действу.
Два совершенно обнаженных борца, египтянин и, по-видимому, грек, постанывая от натуги пытались опрокинуть друг друга на украшенный роскошными мозаиками пол. Звуки их борьбы оглашали начинающийся пир и эхом гуляли в высоких сводах. Вероятный грек, очевидно, брал верх и, не успел чати расположиться в своем кресле подле фараона, египтянин уже рухнул на твердый пол, тяжело дыша и морщась от боли.
«Пожалуй, у него сломаны ребра», —  невольно подумал Уджагорреснет, опытным взглядом врача окидывая эту непристойную для тронного зала «Великого Дома» сцену.
Слуги уже выносили поверженного прочь, чтобы выкинуть где-нибудь в канаву за воротами, а потягаться с греческим силачом выступил следующий борец.
Заиграла музыка. Прятавшиеся за колоннами тронного зала музыканты искусно перебирали пальцами струны арф, задавали ритм систрами  и наигрывали чудесные, легкие мелодии на флейтах.
— Присядь, дай отдых своим членам, вкуси лучших плодов  — я слышал, у тебя была бессонная ночь? Ты спас прекрасного юношу, сына любимого слуги моего — номарха из Бубастиса? Давно уж я не видел его пред своим взором — сбивчиво пробормотал Амасис. В голосе его звучало выпитое вино.
— Спасать подданных твоих, господин, задача, возложенная на меня богами и долгом — вежливо кивнул Уджагорреснет — поражаясь осведомленности фараона. Каким бы осторожным ни был Верховный Жрец — все происходившее в «Доме Жизни» и Храме Нейт нередко становилось известным во дворце с поразительной быстротой, словно каждый второй жрец был тайным осведомителем и немедленно отправлял сюда записки о своих наблюдениях.
— И спасать их получается у тебя прекрасно, мой дорогой друг! Даже греки прознали о твоем мастерстве, и вот, уже известный тебе Поликрат привез к тебе поучиться лучшего своего врачевателя. Правда же, Поликрат?
— Демокед! Покажись, ну, где ты там? — грубо гаркнул Поликрат. Его громкая греческая речь, что подошла бы разве что младшему армейскому чину, неприятно кольнула слух Верховного Жреца. 
— Уже иду, повелитель, — раздался мягкий голос из толпы пирующих и, следом за его обладателем показался молодой мужчина, лет двадцати пяти, облаченный в простой, но дорогой хитон из тонкой шерсти.
Черные, кудрявые волосы обрамляли его большой, выпуклый лоб, а статная фигура подчеркивалась туго завязанным вокруг талии бордовым поясом.
— Вот он, мой Демокед — уж научите его уму разуму, хоть бы он и сейчас был первейшим целителем среди греков — осклабился Поликрат. — Перепоручаю его вашим милостям.
— Но это позже, это, разумеется, позже — отмахнулся Амасис, улыбаясь — а сейчас нам следует поговорить о некоторых планах, требующих твоего внимания, мой дражайший друг — фараон положил морщинистую ладонь на плечо вставшего подле трона Уджагорреснета.
— Да, да, о делах…! — хмыкнул Поликрат. Он тоже был изрядно пьян.
Музыка заиграла громче. После очередного павшего на пол борца в зал вбежали танцовщицы и гул пирующих стал тише — все обратили взоры на прекрасных женщин, призванных усладить их взоры искусными пируэтами и упругими движениями стройных, почти обнаженных тел.
— Мой добрый друг Поликрат предлагает замечательную сделку — также тише продолжил Амасис. — За какие-то десять тысяч талантов в год его флот поможет нашим кораблям в целости довозить зерно до всех рынков, какие пожелают накормить наши торговцы. А также, конечно, припугнет персов, если тем вздумается, что наше царство заманчиво открыто для них с моря… Последнее, разумеется, много важнее зерна…
Уджагорреснет едва заметно нахмурился, но солнце уже заходило и в розоватом сумраке зала его лицо выдавало скорее задумчивость, чем недовольство.
— Как ты знаешь не хуже меня, персидское могущество растет —  продолжал Амасис — Кир сокрушает целые империи и, давно утратив союзников в Лидии и Вавилоне, нам нужны новые друзья, чтобы противостоять возвышению этого сброда, этих вчерашних кочевников…! — Амасис презрительно хмыкнул.
— Новые друзья нужны всем… — многозначительно улыбнулся довольный Поликрат. — Для меня и Самоса будет честью оказать Великому Царству такую услугу…
— Твой отец славно послужил мне! Когда-то в честном бою мы с ним вместе взяли верх на Кипром, исправно платящим с тех пор щедрые подати в нашу казну —  продолжал Амасис, внимательно разглядывая Уджагорреснета, словно пытаясь прочитать мысли своего чати. —  Но с тех пор прошло уже немало лет, флот наш не велик, строить новый займет много времени, а пираты и персы безумствуют прямо сейчас… Тебе ведь докладывали несчастные, разоренные торговцы? Представь только — меня осаждали письмами всю прошлую неделю…
— Еще сегодня днем я был в гавани и предложил им ряд идей, что могли бы решить их трудности и благотворно сказаться на наших доходах… —  начал было Уджагорреснет, но фараон перебил его, не дослушав.
— Твои идеи часто бывают блестящими, Уджагорреснет, но чем гоняться за пиратами по бескрайним водам, нам следует подумать о том, как решить сразу несколько проблем! Бесчисленные корабли Поликрата, за столь скромную плату, как мы обсудили, способны не только даровать мир и покой нашей торговле, но также обеспечить моему царству большую защиту и от финикийцев, к услугам которых все чаще обращается Кир... Не появятся ли однажды персы на финикийских кораблях? Упаси Амон от такого несчастья! Представляешь? Эти кочевники даже не способны к мореплаванию! —  фараон отпил вина и рассмеялся. — Но как бы они ни были слабы на море —  скажи, готовы ли мы без друзей защищаться, направь персы купленный у финикийцев флот во врата, скажем, Пелусия уже через год-другой?
С минуту Уджагорреснет молчал, обдумывая услышанное. Какой-то выскочка, о котором он знал лишь то, что тот силой и хитростью захватил власть на Самосе, а отстроив флот, многие корабли которого и сами не брезгуют пиратством, промышляет теперь политикой, пытаясь укрепить зыбкую еще власть под своими ногами, вдобавок деля ее с братьями. Не этим ли он понравился фараону? Они оба пришли к трону через насилие. Оба не имели на нее прав, но узурпировали беспринципностью, удачей и тем, что порой оказывается сильнее воли самих богов —  волей случая…
— Твое предложение как всегда мудро, мой повелитель —  дипломатично начал Уджагорреснет, — но я хотел бы чуть больше узнать о тех желаниях многоуважаемого мной Поликрата, что натолкнули храброго владыку Самоса на столь блестящее предложение нам, египтянам.
Поликрат ухмыльнулся, отпивая вино из кубка.
— Что же, я честен перед собой и другими — улыбнулся он — меня тоже страшат финикийские лодки — их слишком много! Опустошив бездонные сокровищницы Креза в Лидии, сокрушив твердыню Вавилона, Кир теперь купается в золоте также, как мои матросы в море. Его сил хватит, чтобы купить и тысячу финикийских кораблей! Это доставило бы мне немало проблем на омывающем всех нас море, но вот в союзе с Египтом…
— Он побоится выдвинуться? — опередил его Уджагорреснет.
— Кир аккуратен и любит громить врагов по одному. Врагами же он считает всякого, кто не склонится наземь перед его мидянами — кивнул Поликрат.
— Так что ты думаешь? Найдется в моей казне десять тысяч талантов для дорогого друга? Сколько это дебенов?  — пьяно улыбнулся фараон, то ли притворяясь, то ли действительно возраст брал верх и вино лишало его рассудка все быстрее. — Без согласия Верховного Жреца и Верховного Казначея, подписать подобный договор будет невозможно, но я уверен в благоразумии своего главного советника —  пространно продолжил Амасис, теребя массивный перстень на указательном пальце.
«На десять тысяч талантов ежегодно Египет возродил бы былое могущество флота в какие-то несколько лет» — подумал Уджагорреснет, — «но этот снова полагается на греков». «Карийские и лидийские наемники —  к ним мы давно привыкли — но пираты… Амасис превзошел сам себя…» — Уджагорреснет печально улыбнулся, но никто не смотрел на его лицо. В центре зала обнаженная девушка встала на руки и искусно изображала ногами стрельбу из лука. Десятки похотливых, разгоряченных вином взглядов устремились к ней, стараясь заглянуть туда, где смыкались стройные, смуглые бедра.
— Великий повелитель, позволь не отвечать тебе в спешке — все нужно взвесить и обдумать, а кроме того, я хотел бы обсудить с тобой некоторые детали, касающиеся лишь нас, египтян… — Уджагорреснет улыбнулся, глядя на Поликрата, вновь обратившего на него испытующий взгляд. — Мы не станем спешить с подобными решениями, хотя конечно же, в нашем царстве всегда рады новым союзникам! —  закончил он.
— Друзьям! —  гаркнул Поликрат и поднял кубок, словно не поправлял Верховного Жреца, но лишь воскликнул короткий тост.
— Ты как всегда прав, мой дорогой друг, этот вечер уже принес нам сладкие плоды и обещает не менее сладкие выгоды в будущем — покровительственно рассмеялся Амасис — а сейчас, давайте дадим пиршеству перерасти в настоящее торжество и всецело насладимся им. Ведь сколько еще замечательных гостей привез мой добрый Поликрат в столицу нашего царства!
Фараон хлопнул в ладоши, и музыка немедленно заиграла громче и веселее. В центр зала, в компанию к танцовщицам выбежали фокусники и акробаты. Подали новые блюда. Пирующие чиновники, греки и друзья фараона, пьянели и громко смеялись, глядя на умелых актеров, чье призвание веселить толпу невольно превращало дворец владыки Египта в подобие рыночного балагана.
— Поликрат! Помимо лекаря Демокеда ты, кажется, говорил еще об одном даровании, что украсило твой двор безграничностью своего ума? Этот человек также мог бы извлечь немало выгод от бесед с мудрецами Египта? Как думаешь? Да и где же он? — Амасис с интересом посмотрел на нового владыку Самоса.
Поликрат самодовольно расплылся в улыбке, с радостью подмечая, сколь внимателен оказался к его рассказам египетский царь. Даже к тем, которые вовсе не были причиной его визита в Саис — к самым незначительным…
— О, ты уже знаком с ним, великий царь и тебе одному я обязан его мудростью! Пифагор! Пифагор! Ты здесь? — пьяным голосом крикнул Поликрат. — Подойди к нам и поприветствуй владыку Египта, великого бога на этой плодородной земле! Однажды ты уже удостоился такой чести, с моим рекомендательным письмом. Но судьба, кажется, готова улыбнуться тебе дважды!
Фараон отпил еще вина и безмятежно улыбнулся, откидываясь на троне и поглаживая гладкие золотые стенки украшенного самоцветами кубка. Роскошное греческое одеяние его уже усеяли несколько неопрятных пятен от пролитого напитка. И не будь под ним трона в этом дворце — лишь безумец бы решил, что сидит рядом с владыкой Обеих Земель.
«Какой же позор здесь царит» — с отвращением подумалось Уджагорреснету, — «а что станет происходить еще позже, когда свет дня окончательно погаснет? Древние фараоны, наверное, разорвали бы льняные бинты на собственных мумиях, если бы только могли созерцать, кто станет править великим царством после их ухода в страну Заката…»
— Поговорим обо всем завтра —  уже не время для столь важных тем —  шепнул Амасис Уджагорреснету. — Ты сын блестящего рода, оказавшего Египту столько милостей — и я так благодарен, что всегда могу опереться на мудрость советов, рождающихся в твоем сердце так же легко, как пища на благословенных полях нашей земли…
Опьяненный, он оперся на плечо Верховного Жреца и неуклюже попытался подняться. Сильной рукой Уджагорреснет помог старику, но так искусно, что никто в зале не заметил бы этого унижающего достоинство фараона жеста. Слегка покачиваясь на нетвердых ногах, фараон обвел взором гудящий зал и громким голосом бывшего пехотного командира огласил его тостом:
— Развлекайтесь, мои дорогие друзья! Я люблю всех вас, прожил долгую жизнь и с высоты опыта говорю вам так —  отдых и развлечения так же необходимы всякому, как праведные труды на благо нашего великого царства! Ведь ежели бы люди хотели всё время быть серьёзными и перестали бы отводить время на сладостные развлечения, то сами того не заметив, превратились бы в злых духов, а то и глупцов…
Присутствующие подняли в воздух кубки с вином, разразившись восторженными восклицаниями и пожеланиями вечной жизни такому щедрому и мудрому владыке.
— Уджагорреснет, прежде чем ты покинешь мой дворец, ведь я знаю — служба Великой Матери нашей Нейт требует твоего участия —  покачиваясь, фараон вновь оперся на плечо чати — подскажи еще раз ту чудесную настойку, что дарует силу юного тем, кто уже в почтенных летах? Мои жены скоро отправятся отдыхать и… кажется, там было что-то с руколой, сильфием и пореем, так ведь? Я прошу тебя любезно отправить мне парочку флаконов с любым слугой, да лучше всего побыстрее — сегодня я бы так хотел повеселиться… — Амасис медленно расплылся в пьяной улыбке. Запах вина из его уст кружил голову.
Звуки музыки стали громче и протяжнее, заглушая звон множества кубков, и в роскошный зал вбежала дюжина обнаженных красавиц, немедленно принявшихся рассаживаться на колени самым влиятельным из присутствующих гостей. Предстоящая ночь обещала им множество самых сладких наслаждений.




Третий свиток
Саис, 530 год до н. э.

Согни спину перед тем, кто начальник твой, начальник твой в доме царя: будет дом твой превосходен по богатству своему, и ты укрепишь дом твой в доме царя: будет дом твой превосходен по богатству своему, и ты укрепишь дом.

Птахотеп, III тыс. до н. э.

На следующий день, еще прежде, чем священная барка Амона вынырнула из глубин, скрытых за горизонтом, Уджагорреснет уже был на ногах. Сонный раб привычно поднес ему выделанные золотом сандалии и, подавая их, пал на колени, прижав лоб к мраморному полу, застыв в позе покорности. А может даже и на миг заснув.
 По пути к храму Нейт, дабы проследить за всеми церемониями смены одежд и натирания благовонными маслами статуи Великой Богини, Уджагорреснет нарочно приказал рабам нести его ближе к реке. Шелест камыша в порывах легкого утреннего ветра приятно ласкал слух, успокаивал ум и помогал сосредоточиться.
Продолжение беседы с фараоном не выходило из головы Верховного Жреца и, пожалуй, в ту ночь он спал совсем скверно. Неустанно перебирая аргументы, в невидимом сражении спорящих умов Уджагорреснет ворочался, не мог найти удобной позы и даже расшитые драгоценностями подушки, нежные, словно лепестки лотоса, в ту ночь не помогли ему набраться сил.
 Солнце уже было высоко, когда, покинув прохладу храма Нейт, жрец отправился в тронный зал. Безумные попойки в компании греков и лихих людей сильно ослабили здоровье могучего прежде фараона, так что теперь он редко поднимался и возлагал на себя корону Обеих Земель раньше полудня.
Прохладный полумрак тронного зала приятно окутал тело, едва Уджагорреснет прошел через ряды охраны и нырнул под скрытый за толстым пологом свод. Восседая на роскошном кресле работы афинян, облаченный в греческие же хитон и гиматий  из тончайшей шерсти, Амасис держал в руке кубок, словно и не покидал зала со вчерашнего торжества. Вино было столь крепкое, что чуткое обоняние жреца уловило его терпкий запах, хотя он и остановился на почтительном расстоянии, положив руки на колени и склонившись в приветствии. По утрам старое тело фараона мерзло и требовало согревания, словно медленно покидавшая его плоть уже не могла согревать себя сама. 
Облаченный в белоснежные одежды Верховного Жреца, с усыпанным драгоценностями воротником, шкурой леопарда на плечах и жезлом, Уджагорреснет выделялся на фоне хаоса инородных вещей и украшений тронного зала. Словно единственный символ незыблемой традиции в этом проросшем иноземными культурами пространстве, он едва не поежился, хотя давно привык к причудам фараона.
— Голова моя раскалывается, так что давай постараемся обсудить все коротко — разорвал почтительную тишину Амасис.
Глаза его щурились и даже не будь Уджагорреснет врачом, легко было заметить все последствия вчерашней ночи, неумолимо терзающие владыку Обеих Земель. Располневшее тело его опухло и даже лицо выглядело помятым, словно наместника бога на земном престоле всю ночью били палками.
— Поликрат вернется за ответом через месяц или два. Его флот получит право разместиться в Навкратисе, монополию на торговлю оливковым маслом, сколько-то там сотен тысяч дебенов ежегодно и, что он еще просил? — ах, да —  никаких пошлин на все, что сбывают его суда! Откуда бы ни брался этот пестрый товар… — голос Амасиса прозвучал резко, но Уджагорреснет уловил едва заметную неуверенность — фараон не смотрел ему прямо в глаза, будто бы предпочтя созерцание своего перстня. Глаза его щурились — яркий свет терзал их. 
— Итак, хорошо! — не дожидаясь ответа продолжил он. — Корабли Поликрата укрепят щит Дельты. А ты составишь текст декрета для торжественной церемонии нового союза и храмовых архивов, хорошо? Чтобы всё выглядело… правильно — фараон наконец поднял глаза и требовательно взглянул на жреца мутноватым взором.
Несмотря на усталость, быстрый ум Уджагорреснета молниеносно подсчитал то громадное число убытков и трат, что сулили эти безумные приказы. На эти средства можно было бы за считанные годы возродить столь многое…! С трудом подавив волну гнева, поднявшуюся изнутри от очередных неслыханных привилегий эллинам, жрец завел руки с жезлом за спину и сделал шаг в сторону Амасиса.
— Укрепят щит Дельты, Великий Владыка, да продлится твое правление вечно? Или это окажется лишь удавкой, что затянется на горле нашей благословенной земли? — Уджагорреснет вложил всю силу воли, чтобы слова звучали тихо и благоразумно. — Древняя мудрость учит, что дом, воздвигнутый на песке чужеземных клятв, рухнет при первой же буре — поклонился Верховный Жрец. —  Звеня же серебром и золотом перед Поликратом, мы покупаем не верность, но лишь время... И все то же, что продает сейчас нам —  Поликрат с радостью продаст любому, кто предложит больше, когда Кир, или его наследник, повернут свои взоры к нашим берегам…
На обвисших щеках Амасиса мелькнул багрянец, но он тоже постарался не подавать виду, что разгневан. Оба знали, что разговор не будет простым, как и то, что нуждаются друг в друге. По крайней мере пока…
— Поликрат не будет один… Я не снимал с тебя обязанностей флотоводца, или ты позабыл о собственных кораблях? Пусть наш флот не так велик, как бывал, но в руках столь одаренного человека, в преданности которого «Великому Дому» у меня не может быть сомнений… — Амасис подкупающе улыбнулся, глядя прямо в глаза Уджагорреснету —  А Кир? Что Кир? Сейчас он далеко! Он воюет где-то там, на востоке... Выйдет ли у него еще с финикийцами — то ведомо одним богам... В то время как презренные наёмники, как ты называешь их, когда уверен, что никто не слышит — здесь. Сейчас! Их копья остры, а корабли быстры. Алчность? Ты прав! Зато именно она и делает их предсказуемыми. Да, им нужны наши золото и хлеб! А что нужно этим...? —  Амасис взмахнув рукой, указывая куда-то за пределы зала, в сторону района, где египетские вельможи любили строить свои роскошные виллы.
—  Им нужна вера, фараон! Вера в то, что тот, кто сидит на троне — защитник Маат, а не мудрый смотритель за богатством чужеземных складов… —  вкрадчиво и дерзко начал Уджагорреснет —  отец благословенной династии, да пробудет она на троне вечно, Псамметих Первый, поднял Египет из пепла после ассирийского ига! Разве не опирался он на воинов из Саиса и Мемфиса, на сердца египтян, в которых смог зажечь пламя гордости? Он прогнал захватчиков, потому лишь, что верил в силу своей земли, в благую волю наших богов! Он надеялся вернуть нашей стране традиции Древнего Царства, когда порядок правил этими землями и наделял наш народ неслыханным могуществом! —  глаза Уджагорреснета блеснули огнем гордости, словно он верил, что огонь этот способен воспламенить и мысли Амасиса —  направить их на верный путь.
—  Он также основал Навкратис и сам призвал греков, или ты позабыл об этом, жрец? —  засмеялся Амасис —  может быть мой советник слишком давно не осенял светом своего присутствия архивы в «Доме Жизни»?
Не поддаваясь на неуклюжую провокацию, Уджагорреснет улыбнулся в ответ и легко кивнул.
—  Ты прав, великий, но кем были при нем греки? Пылью под ногами египтян! Грязная работа, самые тяжелые битвы —  вот что было их уделом, а сейчас? Главные посты в армии заняты наемниками, готовыми предать нас в любой момент. Ты раздаешь им земли, веками принадлежавшие египтянам. Даешь неслыханные поблажки. В пьяном безумии они порой, вываливаясь из трактиров даже оскверняют наши храмы, но стоит лишь заговорить с тобой об этом, о Великий Владыка — всякий раз ты указываешь, как крепко привязал их золотом и как опасна станет наша жизнь без них! Вот если бы мы вдохнули жизнь в свой собственный народ…
—  А собственный народ не предаст!? —  жестко прервал фараон. —  Ты правда веришь в святую верность египтян, жрец? —Амасис вспылил, тяжело поднимаясь с кресла. От резкого движения многие из подушек, в которых тонуло его грузное тело, посыпались на пол.
— Уж я знаю, о чём говорю! Я сам был одним из таких командиров! И да, я видел, как предают! —  пылко продолжал фараон —  не чужеземцы, а свои —   египтяне! Они легко продадут своего командира за лишнюю меру зерна или повышение в чине. В то время как грек, как тот же Поликрат, продавая свою службу хочет получить плату целиком и сейчас. Так, чтобы контракт соблюдали. Он не надеется стать выше, чем это обговорено, ведь все условия закреплены изначально. И, по-моему, в этом есть и честь и чистота. А что же в душах моих соплеменников? Там грязь амбиций, трусость и память о том, как их прадеды еще лизали сапоги ассирийским наместникам! —  Амасис с силой ударил кулаком по изогнутой ручке кресла. —  Я не могу строить будущее на такой трясине!
Уджагорреснет вдохнул, пытаясь успокоиться и не давать понять, как  грубые слова фараона задевают его собственную гордость. Собравшись с силами, жрец приготовился отвечать тихо, надеясь, что его самообладание поможет и Амасису не утратить контроль, доведя начатую беседу до конца.
—  В твоих словах много мудрости, Великий. Но ты судишь, быть может, слишком строго. Да, всякий знает, что ты, да не будут слова мои во вред твоему величию, пришёл к власти на копьях верных тебе солдат. Даже сами боги могли бы видеть измену в каждом взгляде, окажись они на твоем великом троне, и было бы это лишь благоразумием… Но народ, армия… Великий Владыка, они ведь как тростник —  гнутся туда, куда дует ветер из ворот «Великого Дома». Так дай им ветер гордости —   наполни их паруса! Вложи в их руки оружие, изготовленное в наших мастерских, а не купленное у иноземцев! Помоги вернуть жрецам их прежнюю роль — учить не только молитвам, но и историям великих побед Рамсеса, Тутмоса и Псамметиха! Вместе мы сможем превратить царство из наёмной крепости во льва, которого снова станут бояться! А Поликрат…? Поликрат лишь костыль... Но страшен ли лев на костылях? Да ведь над ним посмеются сами боги…
—  Лев… —  Амасис хрипло засмеялся — лев уже стар, жрец. Его клыки сточились, а когти обломаны. И вот он уже не может охотиться сам. Зато может нанять стаю голодных, молодых шакалов, чтобы те рвали врага за него. Шакалы верны тому, кто кидает им мясо... А я кидаю его щедро! И тем обеспечиваю Египту покой вот уже четыре десятка лет. Богатство? Стабильность? Корабли привозят товары и войска —  и все это моя заслуга, моя! Не жрецов! Разве это не может быть величием? Разве за все это процветание не стоит спустить иноземцам грязные сцены в пивных, да отписать какие-то второсортные земли вокруг Саиса…? 
Уджагорреснет печально молчал. Великое его влияние на фараона в последние годы угасло и сейчас он ощущал лишь грусть, тоскуя по собственным неоправдавшимся надеждам, что теснили пылкий ум, когда он еще был молод и не думал о попранном мятежом Амасиса порядке. Видел в новом фараоне лишь сильного правителя, способного продолжать дела великого Псамметиха…
—  Да не оскорбит ушей твоих, Великий Владыка, если я вновь скажу прямо —  вздохнул Уджагорреснет —  отдавая столь великие средства Поликрату —  можем ли мы рассчитывать, что предай он нас — в казне все-таки найдется вдоволь золота и серебра, чтобы успеть отразить угрозы собственными силами? Я опасаюсь, Великий, что тратам нашим не будет конца… и в том можно ненароком углядеть, будто ты обеспечиваешь царству нашему не жизнь, но мумификацию перед торжественным погребением...
Брови Амасиса удивленно вскинулись, а глаза блеснули.
—  Бальзамируя еще живое тело Кемет, собственная сила которого отнюдь не угасла, можно, когда придёт настоящий хищник, найти не льва и даже не шакалов, что бегут от охотников, если тех много, но лишь богато украшенный саркофаг, который легко вскрыть и разграбить… —  пояснил Уджагорреснет.
Взгляд Амасиса вспыхнул гневом, но лицо исказила мука. Должно быть, страшная боль в голове действительно терзала его, а разговор утомил. Тяжело опустившись обратно в кресло, фараон вновь обратил свой потухший взор на перстень и тихо заговорил.
— Достаточно, пожалуй. Мы не станем сейчас продолжать этот бесплотный спор. Ты жрец. И врач. Твоё дело — боги и болезни. Сейчас я не приму твоих советов, но обещаю подумать над ними, ведь сделка все равно не состоится прежде, чем ты, поддержишь ее… Как Верховный Жрец и мой Казначей —  ты сам знаешь правила! Сейчас у меня есть дело, быть может, вполне достойное твоего блестящего ума. Ты ведь хочешь помочь родной земле, не правда ли…?
Едва заметно, Уджагорреснет с облегчением выдохнул. Слова его были дерзки и даже главный советник фараона должен был помнить о грани, пересекать которую опасно.
—  Да, Великий Владыка — всегда. В чем же состоит задача, исполнить которую станет для меня великой радостью и честью?
— Рассказывают, будто на юге, близ Сиены и Элефантины, в номе Та-Сети, люди тысячами умирают от странной хвори —  спокойно начал фараон. —  Засыпают, чтобы уже никогда не проснуться. Об этом мне написали многие и поверь, письма их страшны —  я передам их тебе… Быть может это гнев богов? А может что-то не так с их телами? Как мой близкий друг скажи, кого еще я мог бы решиться отправить, дабы навсегда разобраться с такой напастью? Ты помнишь о нубийцах? Южные Врата в нашу великую землю не должны оказаться чересчур ослабленными паникой и этим… неизвестным прежде мором… —  мало ли что придет в голову презренным варварам страны Куш —  упаси Нейт…
Уджагорреснет задумчиво молчал. Ум врача перебирал туманные симптомы, но не смог припомнить ни одной болезни, способной заставлять заснуть навеки сразу множество людей.
—  Возьми своих лучших лекарей из «Домов Жизни», но не только их… —  лицо Амасиса осветила лёгкая улыбка —  я также поручаю тебе взять двоих греков —  того врача, Демокеда, которого так расхваливал вчера Поликрат, ну и Пифагора... С ним то ты, кажется, и сам давно знаком. Может быть они помогут тебе взглянуть на эллинов добрее, видеть в них не только зло…? Ведь и греки бывают не только пьяными богохульцами… — улыбаясь заметил Амасис.
При упоминании друга юности и единственного грека, что не был противен сердцу Уджагорреснета, лицо его осветила ответная улыбка.
—  Я займусь этим, Великий Владыка! — поклонился он Амасису.
Опасный разговор миновал, и оставалось надеяться, что на время отсутствия Великого Жреца передумать может сам Поликрат. А может и воля богов сложит события так, что никогда не придется возвращаться к этой теме. Ведь кто из смертных способен ясно знать, что принесет ему завтрашний день?
Белые одежды Верховного Жреца слились с полосой света от высокого окна, а затем исчезли за плотным пологом. Уджагорреснет покинул тронный зал, но Амасис еще долго смотрел ему вслед, вновь и вновь теребя перстень.
— «Сорок лет, подумать только —  а в глазах людей вроде Уджагорреснета я так и не сумел стать полноправным фараоном...» —  задумчиво прошептал он себе под нос —  «и пусть таких совсем немного… Пусть даже таких как он больше не существует вовсе…».
На миг, в глубине цепкого, усталого взгляда Амасиса мелькнуло нечто, похожее на сомнение. Новый  приступ головной боли, сильнее прежних, заставил фараона застонать и отвлек от мыслей о возможном заговоре.
—  Ах если бы жрец уснул и не проснулся, воюя с проклятиями Сета у Южных Врат — все стало бы настолько проще… —  задумчиво пробормотал фараон. —  Но без него так мало людей, доверить которым можно хоть что-то требующее разума… Просто мне, пожалуй, стоит и дальше держать его на коротком поводке… —  фараон хлопнул в ладоши и слуги немедленно подбежали к нему, чтобы обмахивать опахалом. —   
Уджагорреснет… —  бормотал Амасис. —  Ты бесценен и опасен одновременно... Ну почему же ты, владея разумом, что превосходит других смертных, остаешься таким невыносимым… — Морщась и кряхтя, Амасис залил кольнувшее его сердце недоверие глотком крепкого вина и совсем скоро весь разговор вылетел из его страдающей головы.


***
Гнев богов, люди засыпают, чтобы не проснуться никогда —  шагая по мраморным плитам храма Нейт, Уджагорреснет прокручивал в голове слова Амасиса о несчастье, постигшем Элефантину —  быть может записи древних могут приоткрыть завесу и подсказать верный путь? Надо бы навестить архив… —  решил Верховный Жрец.
В обширных землях Кемет, Сиена и Элефантина были далеко на юге, раскинувшись в пограничной окраине с землями нубийцев. Островное местоположение города превосходно защищало его, также служа перевалочным пунктом для множества речных торговцев. Тут, у первого порога Нила, проходили водные пути, насыщавшие владения фараона слоновой костью, эбеновым деревом, золотом, мрамором и редкими минералами, которыми так славятся южные края.
Воздух в архивах Дома Жизни был не таким, как в  остальном Саисе. Здесь он не колыхался от ветра с реки и не бы дрожал от городского гула. Воздух стоял неподвижно, густой и сухой, пропахший пылью веков и заметным лишь самому острому обонянию, древесно-пряным запахом тлеющего папируса — ароматом памяти Египта. Сюда, в этот полумрак, прорезаемый лишь узкими лучами из верхних световых колодцев, Уджагорреснет пришёл не как Верховный Жрец, но как врач, неожиданным приказом фараона загнанный в тупик неизвестности. Подчерпнуть мудрости предков и постараться отыскать нить, ведущую к решению. Ведь всякий знает, что верное решение есть всегда —  его лишь нужно отыскать.
Разговор с Амасисом все еще жёг Уджагорреснета изнутри, словно раскалённый шар самого солнца, поселившийся в душе жреца.
—  Греки… Всегда греки. Как будто в самих египтянах не осталось ни ума, ни силы, ни мудрости — Уджагорреснет отряхнул с плеч невидимую пыль дворцового унижения и приступил к поискам.
На длинных деревянных стеллажах, уходящих далеко в темноту, словно в бесконечность, покоились свитки. Стопками лежали пожелтевшие от времени таблички из застывшей навеки глины, хранящей записи прошлого. Здесь покоились отчёты о разливах Нила за последние триста лет, списки жертвоприношений, трактаты о звездах, рецепты бальзамирования, медицинские записи, сборы с номов и тысячи других, самых малых и самых значительных сведений, что веками накапливали жрецы. И где-то здесь, среди густой массы знаний, почти всегда бесполезной, хранился, возможно, и ответ о загадке смертей на юге…
Методично и неторопливо, опираясь на опись, составленную ещё при его предшественнике, Уджагорреснет начал смотреть на документы и свидетельства. Можно было бы, конечно, отправить сюда дюжину жрецов, чтобы они копались сами, но ритуальная эта работа сейчас позволяла успокоить ум.
«Южные врата». «Недуги южных областей». Болезни нубийцев». «Элефантина. Записи лекарей гарнизона». Пальцы жреца, привыкшие к тонкой работе со скальпелем и иглой, с почтительной осторожностью листали хрупкие свитки древних папирусов.
«Лихорадки, опухоли, глазные болезни…» —  он читал описания симптомов: «жар, жгущий как огонь пустыни», «суставы, наполненные камнями», «живот, что натягивается, словно барабан».
Час сменился другим. Лучи солнца поползли по стене, осветив танец бесчисленных пылинок, вращающихся в густом воздухе архива. Усталость накатывала волной, смешиваясь с горечью —  ничего…
Уджагорреснет осторожно отложил очередной свиток и потянулся к стопке деревянных табличек, сваленных в углу ниши, — необработанные записи, черновики, записи поставок для давно отшумевших праздников. Механически перебирая их, жрец почти не всматривался в кривые символы, навеки запечатлевшие в материи суету прежних поколений.
«Непреодолимая тяга ко сну, ведущая прямиком в объятия Осириса» — древний папирус, столь хрупкий, что края его уже обломались, привлек внимание уставшего жреца. Описания симптомов удивительно совпадали со сказанным фараоном, но никакого секрета свиток не хранил.
«Лечения тому нет, сквозь сон вступивший на дорогу к Осирису отправляется в Страну Заката неизбежно, но щедрые дары Амону могут вернуть его, если то будет угодно богу» — так кончалась запись безвестного целителя, записавшего это более двух веков назад.
Разочарованно отложив свиток Уджагорреснет потянулся и услышал хруст собственных позвонков — спина Верховного Жрец затекла и неприятно ныла. Разминая тело, правой рукой он ненароком задел шкаф и, от легкого удара по старому дереву, на мраморный пол соскочил кожаный футляр — небольшой и столь гладкий, будто его тщательно полировали.
Перевязанный льняным шнурком, он был плотно закрыт глиняной печатью Нейт. Взяв в руки и присмотревшись внимательнее, Уджагорреснет с удивлением понял, что ему не показалось и он в самом деле видит отпечаток перстня своего предшественника.
Верховный Жрец Нейт Хорнеджиртеф, служивший еще при свергнутом Априи, часто работал здесь. Не обладая дарованиями врачевателя, не отличаясь и особенным мастерством в придворных интригах, он предпочитал тишину архивов. И несмотря на то, что столь высокое положение оказалось бы слишком шатким для каждого, кто чужд тонких игр двора, Хорнеджиртеф был любимцем Априя, искренне уважавшего его за педантичную точность. В руках жреца Нейт на любую неурядицу, которые, словно мухи, обильно кусали тело царства, всегда находилось элегантное решение.
Усталость от рутины мгновенно улетучились, взбодрив Уджагорреснета. Так не хранили простые хозяйственные записи. Что же записал его предшественник, оставив нечто важное в далеких углах архивов?
Верховный Жрец взял в руки футляр, ощутив под кожей твёрдую, прямоугольную форму. Льняной шнурок развязался легко, словно всегда ждал прикосновения его пальцев. Едва Уджагорреснет сломал засохшую печать, в руку ему выскользнул небольшой лист папируса, свернутый в тугой рулон. С шелестом он осторожно развернув его и с теплой радостью на сердце увидел знакомый почерк. Мелкий, убористый, с элегантными завитками иероглифов — почерк Хорнеджиртефа, его старого учителя и предшественника на посту Верховного жреца не мог быть спутан ни с каким иным. Дрожащая линия последних символов выдавала, что писал он в глубокой старости, когда рука уже плохо слушалась Хорнеджиртефа.
Уджагорреснет придвинул свиток поближе к лучу света и принялся читать. Ожидания быстро подтвердились —  это не было хозяйственной записью, но не было и официальным документом. Скорее, личной заметкой —  исповедью, словно брошенной в бездну времени просто так — на всякий случай.

«…и видел я сегодня отрока, что привел ко мне номарх Бубастиса, дабы снискать на того благословения Нейт, Великой Матери нашей. Служение мое, да узрят боги, что было оно честным, подходит к концу. Глаза уже застилает пелена вечности, но зрение души моей стало лишь острее. Смотрел этот юноша соколом. Не тем, что вырастает в клетке рыночного торговца и привык к подачкам с чужого стола, утратив природную гордость. Но тем, диким, что помнит зов пустыни и высоту небес. Черты его — чистый отзвук «Великого Дома», как видели мои глаза на рельефах во святая святых.
Вспоминаю тайный брак дочери Псамметиха —  Исиднефрет — сестру Нитокрис, что позже прозвана была божественной супругой Амона. Девочку, совсем юную, отдали в Бубастис за сына номарха не по любви, но по мудрости — укрыть искру династии от ветра смуты. Да считается она и впредь погибшей, дабы не постигли ее род ужасы и злодеяния прежде, чем наступит верный момент, который пошлют сами боги. Узурпатор, да не назову я его имени всуе, не знает о семени этом, и давно считает его бесплодным. Глупец! Не ведает он, что семя, лишённое трона, может пустить корни в самой почве народа и стать крепче любого дворцового растения. И до поры, что определят боги, пускай же ведомо это будет лишь мне, ведь я стар и скоро уплыву на Запад…
Записываю здесь, среди бумаг о болезнях и наводнениях, ибо кто станет искать живую воду средь записей о тлене прошлого? Пусть Нейт хранит эту тайну, укрытую в дальних углах ее чертогов. И пусть мудрые боги направят того, кто вопреки всему найдёт её, когда трон вновь затрепещет от немощи и ошибок Владыки Обеих Земель. И открылось мне, что случится это скоро.
Даст ли мне Нейт дожить до того дня? Навряд ли — как и у всего на этом свете, у милости Матери Нейт есть свой предел. Но истина не должна умереть вместе со стариком и я надеюсь…»

Дальше текст обрывался, словно кончились чернила, или же силы в тот день оставили старого Хорнеджиртефа.
Опустив руки с папирусом, Уджагорреснет, казалось, перестал дышать. В ушах Верховного Жреца стоял гул, как бывает в минуты сильных переживаний, заглушающих дыхание сердца. Чтобы убедиться в том, что глаза не играют с ним, Верховный Жрец перечитал текст ещё раз, а затем ещё. Каждое слово вбивалось в сознание, словно прожигая его раскалённым клинком.
Дочь Псамметиха… Исиднефрет… Бубастис… искра… сокол… семя Псамметиха…
В память Верховного Жреца ворвалось лицо спасённого юноши — Петубаста. Высокий лоб, прямой нос, особая форма черепа, которую не мог не отметить опытный взор врача. Тогда, в миг, что юноша уже готовил свою лодку, чтобы уплыть на ней в страну Вечного Заката, Уджагорреснет не придал редкому благородству его облика большого значения. Теперь же, прижав дрожащие пальцы к вискам, он мысленно накладывал всплывающее в памяти лицо на профиль Псамметиха Первого, что видел всякий день на храмовой стеле. Совпадение линий не было абсолютным, но все же чрезвычайно очевидным. Как очевидным становился и весь смысл метафор старого жреца, записавшего свои тайны, чтобы оставить их здесь, среди груды никчемных отчетов.
Потрясенный и растерянный, Уджагорреснет сидел в луче света, пока пыль медленно оседала на его плечи. Внезапное знание ударило в него не восторгом, но ужасающей тяжестью.
Он спас не просто жизнь сына вельможи — сам того не зная, он вытащил из грядущего небытия живой символ —  последнюю незапятнанную ветвь саисской династии. Как вытащил сам Псамметих Египет из кабалы покорного данника ассирийцев и других царств, что оказались сильнее…
 Затоптанная мятежником Амасисом династия на глазах Уджагорреснета оживала, вновь засияв надеждой. И теперь он, Верховный Жрец Нейт, как и его предшественник, стал невольным хранителем этой тайны. Возможно, самой опасной тайны в Обеих Землях!
Резким движением, почти инстинктивным, он свернул папирус, сунул его обратно в футляр и пихнул за пояс, укрыв под складками жреческого платья. Кожаный уголок впился в бок, с каждым движением напоминая о своём присутствии.
Всё изменилось. Эпидемия в Элефантине, спор о греках, даже ядовитое презрение к Амасису — всё отступило на второй план, стало лишь фоном. Как много он думал о переменах, как долго гадал, когда придет время для решительных перемен…В центре мира тяжелых дум Уджагорреснета теперь встал юноша с тихими глазами, быть может, вовсе не подозревавший, кто он на самом деле…
«Нужно немедленно увидеть его» — твёрдо решил Верховный Жрец — «сейчас! Не как врач своего пациента, а как… как что? Наставник? Заговорщик? Пророк?» —   Он ещё не знал.
Ясно было лишь то, что нельзя оставаться среди мёртвых свитков, пока живое воплощение Маат,  наследник династии, беспечный и ничего не ведающий находится в нескольких комнатах от архивов.
«Выжил ли он? Не забрали ли боги его юную душу? На то их воля и никакое искусство врачевателя не встанет на их пути» — Уджагорреснет почувствовал, как от вспыхнувшего волнения увлажнились его руки и, в задумчивости, он небрежно вытер их об одеяние Верховного Жреца.
Невольно ускоряя шаги, он направился к выходу из архивов. Его тень, гигантская и колеблющаяся, скользила по пыльным стеллажам, наполненным мудростью мёртвых. Уджагорреснет затушил светильник, погрузив архив обратно в царство сумерек, нарушаемых лишь тонкими лучами из щелей под потолком. Затем шагнул в коридор и зашагал быстрым, почти бегущим шагом, но не к выходу из храма, а вглубь — в жилые покои где сейчас, как он надеялся, оправлялся после тяжелой ночи Петубаст.
Тяжесть документа у пояса жгла, как раскаленный уголь. Жрец нёс не просто сведения — он нес тайну. На миг ему показалось, что он несет само будущее. И первый шаг в это будущее он должен был сделать прямо сейчас. Поглядеть в глаза того, кого случай, или мудрая воля богов, о которых говорил Хорнеджиртеф, вверила в его искусные руки врача.


***
Покой Петубаста в гостевых комнатах храма Нейт при «Доме Жизни» был просторным и прохладным. Сквозь решётчатое окно под потолком лился мягкий вечерний свет, отблесками ложась на каменный пол и ложе, где отдыхал измученный юноша. Воздух пах лекарственной мазью из меда, жира, толчёного лазурита и множества других редких ингредиентов — её запах Уджагорреснет узнал бы среди тысячи других.
У порога Верховный Жрец на миг остановился и его взгляд скользнул по неподвижной фигуре. Грудь Петубаста ровно поднималась под тонкой льняной простыней — это было хорошим знаком. Но сейчас Уджагорреснет видел уже не просто спасенного пациента из семьи знатного сановника —  таких он врачевал и прежде. Сотни их прошли через него, обогащая карман и выковав репутацию первого целителя Египта. Сейчас же взгляд Уджагорреснета был другим, словно он созерцал редкую, важную реликвию.
Пробудившись от взволнованных шагов жреца, Петубаст приоткрыл глаза. Взгляд юноши был ясным, без лихорадочного блеска, так часто сообщавшего о неудачном лечении. 
—Великий… — он попытался приподняться.
— Лежи! Лишние движения могут навредить тебе —   ты ослаблен — спокойный голос Уджагорреснета прозвучал еще прежде, чем юноша успел приподняться.
Жрец подошёл ближе, поставив на низкий столик футляр с инструментами. Искусно украшенный драгоценными камнями, он был сделан из черного дерева. Достав небольшой алебастровый сосуд с маслом, перемешанным с толченым малахитом и сурьмой, Уджагорреснет, как и во время операции, выставил его у ложа, откупорив мягкую крышку. Воздух наполнился ароматом благовоний – для придания чистоты. Два пузырька со смолами ладана и мирры расположились там же, рядом. Стоило жрецу разжечь их, как комнату окутал густой бальзамический запах, сладким дымком пощипывающий нос.
— Этот благовонный дым отгоняет злых демонов, что могут потревожить твой покой — ответил Уджагорреснет на немой вопрос в глазах юноши — дай я оценю получившийся шов. Демон постигшего тебя воспаления изгнан, но еще неведомо, не поселились ли в тебе иные, когда я разверз твой живот. Подобное всегда очень опасно…!
Тонкие пальцы жреца, привыкшие и к священным жестам и  к хирургической точности, легли на пропитанную мазями повязку. Осторожно развязав её, Уджагорреснет обнажил длинный, аккуратный разрез, искусно скрепленный льняными нитями. Кожа вокруг была ярко красной, но не багровой, не синей и, кажется, даже без гноя — молодое тело благодатно принимало исцеление.
Медленно, следуя ритуалу, предписанному в древних папирусах мудрых предков, Уджагорреснет начал обработку.
Обмакнув чистую льняную ткань в едкий щелок, он аккуратно протер рану и, промокнув ее вновь сухой чистой ветошью, нанёс новую порцию мази — для охлаждения и защиты. Привычные движения его были механическими, точными, хотя в уме шумела буря.
Этот текст, эти знания, полученные из исповеди Хорнеджиртефа… Этот профиль на стеле — о да, он невероятно похож… 
— Отец говорил, ты величайший врач со времён Великого Имхотепа, — тихо сказал Петубаст, наблюдая за его работой. — И так же как Имхотеп — ты советник Великого нашего фараона, да живет он вечно…
— Врач — лишь инструмент в руках богов, — мягко улыбнулся Уджагорреснет, не отвлекаясь от раны. Нащупав в футляре несколько подходящих амулетов, он положил их  рядом с юношей на ложе. Пустая формальность, возможно, но кто знает? Искусство — традиция —  и всякий ритуал требует завершенности. Верховный Жрец отложил все лишнее и склонился над раной, тихо шепча слова заклятия:

— Привет тебе, глаз Гора, богиня-змея Рененутет верхом на боге. Он придал свой блеск Ра, перед девяткой богов. Исида, богиня, вышла — дано ей ликование пред Гебом. Берегись ее! Спасайте его от тебя покойника и покойницы. Я — этот Тот, врач, глаза Гора, боровшийся за отца своего Осириса, пред Нейт, госпожой жизни и ее служанками.  Добро пожаловать, глаз Гора, да устранен будет Сет и другой противник, что противостоит тому, что лечу я и тому, что под пальцами моими…

Юноша благоговейно молчал и, казалось, даже перестал дышать, проникаясь священным трепетом перед неясными, могущественными текстами.
— Как ты себя чувствуешь? Есть ли боль, когда ты дышишь глубоко? — обеспокоенно спросил Уджагорреснет, когда необходимое заклинание было прочитано.
— Нет, не очень… Только тяжесть. И неловкость — я отнял у тебя столько бесценного времени… — юноша смущенно отвел глаза.
— Я не соглашусь с тобой, Петубаст! Время, потраченное на жизнь — не может быть потерянным — Уджагорреснет поднял глаза и пронзительно взглянул на юношу.
Обработка раны была окончена и теперь он вновь бинтовал ее льняными полосками.
В смущённых, тёмных глазах Петубаста не было ни капли сознания своего царского происхождения. Только благодарность и усталость, присущая всякому выздоравливающему, когда опасный час миновал.
«Он действительно мнит себя лишь простым сыном управляющего небогатого нома…» — подумалось Уджагорреснету.
Петубаст напряженно молчал. Пальцы его нервно теребили край простыни, словно он не решался на что-то.
— Великий Жрец, дозволено ли мне задать тебе вопрос не о собственной болезни? — наконец выдохнул он.
— Конечно. Говори, что на твоем уме?
— Когда я был между жизнью и смертью, мне чудились странные голоса. Не богов —  людей. Отец и, я не знаю, ещё кто-то… Они говорили о долге. О какой-то тайне нести которую мне суждено, но нельзя о ней говорить... Жрецы уверяют, будто сны бывают пророческими. Открой, так ли это? Может, я просто слышал эти слова в детстве и не запомнил ясно?
Пораженный неожиданностью вопроса, Уджагорреснет помолчал, собираясь с мыслями. Если верный момент, о котором писал его предшественник, в самом деле существовал — он должен появиться куда позже — не сейчас…
— Когда боги хотят послать нам нечто важное — они часто посылают это в наших снах… —  уклончиво и тихо ответил Верховный Жрец и на миг в его глазах мелькнуло беспокойство — «Может быть он все-таки знает…?»
—  Мой отец всегда чего-то боялся — продолжил юноша, понимающе кивнув — и за себя, и за всю нашу семью. За меня... Он часто говорил, когда я был еще мал, что есть вещи, знать о которых — всё равно как носить кинжал, острием направленный к сердцу. Тяжело и опасно. … как Верховный Жрец Нейт, скажи —  сталкивался ли ты с подобным?
Сердце Уджагорреснета упало и замерло. Так вот как хранилась тайна их семьи — через страх. Через запрет. Номарх Бубастиса, добрый и преданный отец, пытался защитить себя и сына, замуровав правду в подземелье молчания, как когда-то, должно быть, делал и его собственный отец... Всякий новый наследник в их семье становился слепым часовым у спящего вулкана, до конца не зная о своем происхождении.
«Что же — это мудро…» — подумалось Верховному Жрецу.
— Сталкивался… — Уджагорреснет отложил бинт. Его голос стал мягче, но сейчас в нём мелькнула и жёсткая нить. —
Иногда, Петубаст, боги дают человеку ношу прежде, чем дали силы нести ее. Так они испытывают нас. И тогда мудрые старшие прячут эту ношу, чтобы она не раздавила молодые, еще неокрепшие плечи. Возможно, твой отец очень мудр. А возможно… — он сделал паузу, взвешивая каждое слово, — возможно, придет время, когда твои плечи окрепнут, и тайна перестанет быть кинжалом, о котором говорит твой отец. Или же лезвие его, отвернувшись от сердца, направится куда-то еще… — Уджагорреснет неопределенно указал рукой в сторону.
Юноша внимательно смотрел на него, но в темных глазах мелькнуло лишь непонимание.
— Вы знаете? О чём они могли говорить? Эти голоса?
— Я знаю лишь то, что видел сегодня, — уклончиво ответил Верховный Жрец, заканчивая перевязку. — И что завтра мне предстоит уехать далеко на юг —  в Элефантину, к городу Сиенне, что в Верхнем Египте, на самой границе. Говорят, что там бушует страшная болезнь. На остальное – воля Великой нашей Матери Нейт…
—  Я понимаю, твое искусство врача несомненно поддерживают сами боги, но ведь это так опасно, отправляться в неизвестность…? Прости если любопытство напрасно —  ум мой еще не ясен — надолго ли задержит тебя столь трудный путь…?
— Никто не может знать — тихо ответил Уджагорреснет — может быть, на месяцы… Но пока меня не будет в Саисе —  ты останешься здесь — в стенах этого храма. Не покидай город, не оправившись окончательно! Рана, что я вынужден был нанести тебе —  тяжела —  и я хотел бы еще раз осмотреть ее лично. Это не просьба, юноша, но условие! Для  твоего полного исцеления, ведь еще вчера ночью ты стоял на пороге смерти...
Петубаст удивлённо поднял брови, но в глазах его отразилось покорное согласие и теплая благодарность.
— Я напишу твоему отцу, объясню, что в храме Великой Нейт ты будешь под моей личной защитой! Старшие жрецы храма помогут тебе во всем, и будут рады обучать тебя! Поверь, мудрым старикам есть что вложить в юное сердце, пока плоть твоя не перестанет нуждаться в крепкой повязке. В этих стенах век за веком мы учим не только письму, но и многому другому…
Уджагорреснет встал и хлопнул в ладоши. В комнату немедленно вбежал младший служитель и, почтительно склонившись, взял посуду, поливая руки Верховного Жреца свежей водой, чтобы вернуть им чистоту.
Решение пришло в его усталый ум и кристаллизовалось, как застывает соль из горького озера, стоит ей подсохнуть на жарком солнце. Сейчас он уедет, оставив Петубаста в самом безопасном месте, под присмотром доверенных жрецов, что начнут его воспитание. Договор с Поликратом будет затянут, помогая воле богов, пусть бы даже они и не нуждались в помощи от смертных. Самому же ему надо разобраться с болезнью, что терзает Южные Врата. И как странно, что кажется, будто несмотря ни на что, все складывается замечательно…
 «По крайней мере я выиграл время» — с приятным теплом подумал Уджагорреснет — «чтобы лучше понять как, а главное когда уместно превратить спящую искру в пламя». —  Он удовлетворенно улыбался, но любой, самый внимательный наблюдатель никогда не увидел бы за улыбкой усталого врача что-то иное, чем просто радость от выполненной работы.
— Отдыхай и да помогут тебе благие наши боги — сказал Уджагорреснет, уже поворачиваясь к выходу. — И помни мой наказ! Пока я не вернусь — стены храма Нейт — твои стены. Я не привык не доводить свою работу до конца! — его голос прозвучал строго.
Не дожидаясь ответа, жрец вышел в коридор, легко оттолкнув замешкавшегося к вечеру служителя у входа. Шаги его зазвучали твёрже, быстрее. Он шёл уверенно и бодро, уже не как врач, что посетил излеченного больного, но словно командующий, которому предстоит начать кампанию.
Во дворе храма он нашёл одного из старших писцов, почтительно повалившегося в его ноги, стоило только властной фигуре Уджагорреснета приблизиться.
— Даю тебе два поручения — холодным голосом приказал Верховный Жрец. —  Позаботься, чтобы мой корабль был готов к отплытию на юг с рассветом. Запасы воды, провизия, лекарственные травы из наших запасов — самый широкий набор — я еще не знаю, с чем придется столкнуться! К нескольким лучшим подопечным из «Дома Жизни» я сам отправлю рабов немедленно — пусть собираются в дорогу. А ты, —  он строго взглянул на покорно распростертого писца, — разыщи двух греков, что гостят у фараона. Их имена — Пифагор и, как его звали —   Демокед — при упоминании последнего Уджагорреснет едва заметно поморщился. — Передай им, что Верховный Жрец Нейт и начальник врачей требует их присутствия в этой экспедиции по приказу Амасиса, да живет он вечно. Обмен знаниями и мудростью — пусть к рассвету все будет готово.
Поражённый сложностью ворохом свалившихся на него поручений и властностью тона Великого человека, писец так спешно склонился, что шлепнулся лбом о мраморную плиту, невольно застонав. Потирая ушибленную голову, через мгновение, он уже быстро бежал исполнять волю своего господина.
В сгущающихся сумерках Уджагорреснет остался стоять совершенно один. Где-то там, в самых богатых районах Саиса, должно быть, сотни вельмож беззаботно купаются в роскоши, вовсе не осознавая, сколь хрупким и мнимым стало сегодняшнее процветание  их царства. Где-то там, далеко на юге, всех их ждала загадочная болезнь. И лишь богам дано знать, возможно ли простым смертным ее излечить. А здесь, в храме, под охраной камней и неустанных молитв, спал юноша, на будущее которого он только что мысленно возложил столь тяжкое бремя. Посильно ли оно ему? Достоин ли он его? Если бы он только мог знать…
Уджагорреснет повернулся и в последний раз взглянул на высокие стены храма Нейт, величественно уходящие в багровеющее небо. Священная ладья Амона скользила на Запад и уже совсем скоро скроется за границей миров, погрузив Саис в благодатную тьму, когда все живое отдыхает.
Дважды хлопнув ладонями, мгновение спустя Верховный Жрец услышал суету в преддверии храма. Носильщики уже спешили к нему, чтобы отвезти своего господина в его загородное поместье.
— В эту ночь мне обязательно надо выспаться, слишком многое ждет впереди —  тихо пробормотал Уджагорреснет. —  Я совсем перестал щадить себя, а ведь годы мои идут…
«И одной лишь Нейт, Великой Матери нашей известно, хватит ли на все задуманное сил…» — про себя подумал он.



Четвертый свиток
Нил, 530 год до н. э.

«Учи его изречениям прошлого, чтобы он мог стать хорошим примером для детей великого. Пусть слова войдут в него, и точность каждого сердца говорит ему. Ведь никто не родился мудрым»

Птахотеп, III тыс. до н. э.

Внушавшая священный трепет простым беднякам, толпящимся на берегу, чтобы узреть величие Главного Жреца Нейт, могучая трехмачтовая барка мягко скользила по Нилу. Две скрещенные стрелы на щите — неизменный символ богини Нейт — украшали ее паруса. Роскошные, яркие краски, которыми символ Великой богини был тщательно выведен на полотнах льна, обладал по истине магической силой.
Невольно принуждая всех простолюдинов бросаться на землю и молиться — символ на парусе Верховного Жреца светился, стоило густой темноте ночи окутать реку и корабль. Тайны жрецов, тысячелетиями накапливаясь и множась, умели поражать любого, кому доводилось видеть подобную магию. Превращая воду в кровь, предсказывая затемнения самого солнца и умея заставить каменных исполинов говорить человеческими голосами, век за веком жрецы имели власть над народом и всякий фараон вынужден был с ней считаться.
Сейчас, в свете лучей вечернего солнца, кажущаяся изумрудной нильская вода нежно облизывала крепкие, кедровые борта корабля. Попадись на пути Уджагорреснета с его спутниками и командой легкая папирусная лодочка зазевавшегося рыбака, или небрежный плотик бедняка — не миновать тем смерти, свалившись в воду на радость кишащим в ней священным крокодилам. И сейчас, как уже тысячи лет, жрецы Себека в Фаюме неустанно славили бога-защитника с крокодильей головой, почитая его наравне с богом-соколом Гором, сыном Исиды.
Держась на почтительном расстоянии, величественную барку Уджагорреснета сторожили укрепленные лодки на которых, среди усталых гребцов, расположились множество лучников, готовых пустить свистящие стрелы в каждого, кого безумство толкнет препятствовать этой процессии, или же по неведомым причинам взобраться на корабль самого Верховного Жреца.
Простые землепашцы, часто в одних запачканных схенти — своих набедренных повязках — вместе с женщинами и детьми, целыми семьями подбегали к берегу, чтобы склониться и засвидетельствовать свое почтение. Не зная, что за важный вельможа на корабле, уже по одному роскошному виду судна они, должно быть, инстинктом простолюдинов чувствовали близость неведомого господина к фараону. А в присутствии фараона, как известно, легче ощутить и близость к самим богам. Священный трепет охватывал сердца толпы .
Облаченный лишь в скромную тунику Пифагор, по чуждым Уджагорреснету соображениям призванную подчеркнуть мудрость греческого подвижника, стоял у самого борта и, в неизменной задумчивости, иногда махал людям на берегу рукой.
Первые дни пути корабль Верховного Жреца скользил по запутанной сети каналов Нижнего Египта. Здесь Нил был не одной рекой, но сплетался в дюжины рукавов, растекавшихся по земле, плоской и почти не знающей возвышенностей. Воздух в Дельте был густым и мокрым. В знойные дни он казался тяжелым, словно окутывая собой все вокруг. В своих влажных объятиях воздух доносил ароматы цветущего лотоса, тамарисков и пестрого множества прибрежных растений. Вперемешку с запахами сырого ила, иногда он казался сладким.
Неровные берега, что скользили мимо корабля, сливались в бесконечную мозаику из изумрудных полей пшеницы и ячменя, перемежающихся вкраплениями тёмно-зелёных пальмовых рощ и папирусными болотами. В них, если присмотреться, легко было заметить множество замерших на своих длинных ногах цапель, а иногда и священных ибисов. Жизнь крылась за каждым кустом и двигалась, шумела.
Небо здесь казалось огромным, куполообразным, заполненным криками перелётных птиц, а горизонт терялся в лёгкой дрожащей дымке. Это был Египет-кормилец, тучный, плодородный и плоский, где вода и земля тысячи лет существовали в неразрывном, дремотном союзе.
День выдался пасмурным. Без нужды прятаться от палящего зноя, Верховный Жрец расхаживал по палубе, чтобы не дать застаиваться своим ногам, уже несколько дней не ощущавшим под собой твердой суши.
— Я рад, что мне выпала возможность вновь побывать в этих местах — они напоминают мне о молодости — Пифагор улыбнулся, подойдя к опиравшемуся на борт Уджагорреснету.
— И я рад, друг мой — улыбнувшись в ответ кивнул Верховный Жрец, — хотя и не вполне понимаю, какие причины могли сподвигнуть тебя оставить Самос и приплыть с Поликратом. В этот раз ведь не за мудростью нашей древней земли, не так ли?
— В этом то все и дело! — Пифагор грустно усмехнулся и кивнул, — Поликрат оказался совсем иным правителем, чем мне сперва представлялось. Хотя я уже подумывал, что разбираюсь в людях и чувствую их души так ясно, как недоступно почти никому…
— Прежде ты был скромнее, когда я лишь встретил тебя — усмехнулся Уджагорреснет, — успехи не вскружили тебе голову? Ты помнишь о том, чему сам учил меня? Не многое из греческих догадок было полезно египтянам, но эта мне запомнилось…
— Ты говоришь о гибрисе?
— О нем.
— Да-а, гибрис… — Пифагор кивнул, — как часто я становлюсь свидетелем этой дерзновенной, оскорбляющей богов спеси. Переступать границы дозволенного, брать на себя слишком многое — это и есть гибрис. А что может быть опаснее и губительнее для души человека…? Расплата за такое многих поджидает уже в этой жизни, никто лишь не знает, какая из пересеченных черт станет последней и разозлит богов, и без того не отличающихся долготерпением…
— Я становился тому свидетелем, возможно, даже чаще — охотно подтвердил Верховный Жрец, — но поделись, если знаешь —  как отличить гибрис от праведного стремления к достойной цели? Порой, для восстановления порядка в мире, для восстановления Маат, кто-то должен взять на себя ответственность и совершить много такого, о чем толпа воскликнула бы — невозможно!
Пифагор задумался на миг, на красивом его лице пробежала тень сомнения, но он лишь пожал плечами.
— Знаешь, двадцать лет назад, когда я впервые оказался в Саисе и увидел тебя в храме — ты был в том странном, полосатом головном уборе, что стелился почти до пояса. Неясные мне тогда звуки службы в честь Нейт ввели меня в странный транс и на миг мне показалось, будто ты один из тех богов с росписей, и сошел со стены, чтобы проверить счета храма — Пифагор беззаботно рассмеялся.
Уджагорреснет посмотрел вдаль, словно мысленно возвращаясь в далекое прошлое, и улыбнулся.
— А я помню юного эллина, что пытался делать подношение Осирису, держа чашу двумя нетвердыми руками и едва все не пролив, будто из кубка на вашем симпосии. Жрец-привратник решил, что ты насмехаешься!
— Я приплыл в Египет познавать тысячелетнюю мудрость, а в первый же день был с позором выкинут из храма — рассмеялся Пифагор — так что мудрость смирения я постиг первой! Но не прошло и недели, как уверенный в глубине своих познаний о числе, закалив ум в играх с ним, я был наповал разбит в споре с первым же младшим жрецом, когда пришлось рассчитать угол лучей солнца, что падают на обелиск.
— Зато сразу следом ты вопросил, почему мы используем треугольник именно с такими, сторонами, а не иными. И ты был, пожалуй, первым, кто спросил «почему», а не «как». Это было… раздражающе. Полезно, возможно, но раздражающе — Уджагорреснет поморщился, но рассмеялся в ответ.
— Прости. Это наша болезнь — задавать один и тот же вопрос «почему», даже стоя у стен, что простояли тысячу лет. Я был назойлив, зато отовсюду, о чем бы я ни вопросил — мне отвечали одинаково —  «так установили предки». И для всех вас это был, кажется,  вполне исчерпывающий ответ.
Пифагор сделал несколько шагов к центру палубы, где под навесом стоял стол с яствами и напитками и, локтем подвинув замешкавшегося слугу, взял два кубка с вином. Вернувшись, он протянул один кубок Уджагорреснету и тот благодарно кивнул, принимая. Глядя на далекий берег, скользивший вдоль идущей в фарватере барки, они отпили напиток, сохранивший приятную прохладу в трюме.
—  Я считал тогда, и считаю поныне, что порядок, Пифагор, держится на двух вещах — продолжил Уджагорреснет — на знании «как» и уважении к «почему» предков. Вы же, греки, хотите сначала докопаться до «почему», а потом уже решать, стоит ли их уважать. На мой взгляд, это довольно опасный путь...
—  Не думаю, что он опасный — просто требует ответственности! — горячо возразил Пифагор — ведь если понимаешь, почему стена стоит тысячу лет, то сможешь воздвигнуть такую же! А может даже улучшить ее пропорции —  он пристально посмотрел на Уджагорреснета — ведь в управлении царством, наверное, то же самое? Можно просто поддерживать стены, доставшиеся от предков. А можно спросить себя —  а верные ли это пропорции? Выдерживают ли они груз новых тяжестей? Наш мир так изменчив…
Уджагорреснет задумался и грустно вздохнул. Невинная беседа со старым другом сама собой натолкнула на опостылевшие мысли об Амасисе и его наследнике. Вновь сердце кольнули опасения за будущее своей страны.
—  И часто ли ты видел, Пифагор, чтобы царство улучшалось от таких вопросов? Обычно оно просто… трескается, если слишком многие спрашивают. Да-да, трескаются,  как плохо обожжённая глиняная табличка. Ведь мудрые предки выбрали пропорции не для красоты, а для прочности. И нужные они подбирали с тех времен, которых не в силах вспомнить ни один грек... Так что даже если они не кажутся кому-то идеальными… —  таков порядок — Маат… — Уджагорреснет развел руками и подмигнул.
— Может в твоих словах и кроется истина, но я, наверное, никогда не соглашусь с ней до конца — пожал плечами Пифагор, — хотя тоже ищу ее. Знаешь, что меня всегда поражало в Египте? Не пирамиды — нет. Тишина... — на мгновение он глубокомысленно замолчал. —  Не та тишина, когда совсем нет звуков. Та, что внутри порядка! Как в правильно решённом уравнении. Один фараон — один закон — одно течение жизни —  вечное, как эта река —  уверен, ты понимаешь мои слова лучше меня самого —  Пифагор усмехнулся. — У нас, эллинов, часто даже реки ведут себя иначе — несутся с гор, петляя и изворачиваясь. Своенравные, каждая со своим характером! Быть может где-то здесь скрывается причина, почему греки так и не могут пока создать единого государства, как думаешь?
— Ты сравниваешь государство с реками? — Уджагорреснет усмехнулся, оживившись, — Тогда наша река судоходна, предсказуема, и её разлив даёт жизнь полям. А в ее предсказуемости — залог самого выживания народа. Жизнь египтян давно угасла бы, будь иначе. А вот ваши горные потоки… Они могут и смыть деревню, если ливень окажется слишком сильным. Или, напротив, испариться в засуху, оставив всех спорить из-за последнего ручья. Это и есть ваши «полисы»?
— В чём-то да — серьезно отозвался Пифагор, —  каждый полис живет, как отдельный, маленький мир. Свои законы, свои боги-покровители, свой образ мыслей. Милет мыслит иначе, чем Коринф. Спарта —  иначе, чем Самос, ну а Афины…. —  он махнул рукой —  это как если бы каждый ном в Египте имел свою армию, свои деньги и считал своего номарха главным Верховным Жрецом Амона-Ра и фараоном в одном лице!
— Звучит как кошмар… — отозвался Уджагорреснет — нет, правда! Как первородный хаос, что был до творения — жрец невольно поморщился, —  Маат не может быть разной для Фив и Мемфиса! Как сердце не может биться в разном ритме для правой и левой руки. Государство — это тело. Фараон и жрецы — его сердце и разум. Ну а чиновники и остальные — каналы, по которым течёт воля и порядок самой жизни. Раздроби это тело — и получишь лишь мертвеца… — он замолчал и отпил вина.
— Но ведь зато в этом «хаосе», как ты выразился, рождаются новые идеи! — Пифагор возразил возмущенно, словно старый друг задел его патриотический пыл. —   В Милете Фалес и Анаксимандр спорят о первоначале мира. Сам я, с товарищами, ищу гармонию и первопричину в числах... Тысячи умов пытаются объяснить то, что все еще осталось непонятым! Открыто признавая, что таковое не просто существует, но даже и преобладает в мире, каким бы древним он ни был. А что Египет и его покорность вечной традиции? — Пифагор усмехнулся — Египет, как совершенное тело… оно не болеет, оно застыло в своем облике. Но способно ли застывшее тело расти? Способно ли меняться? Или оно лишь идеально сохраняет ту форму, что получило еще при первых фараонах…?
— О, увы, оно меняется и болеет — грустно усмехнулся Уджагорреснет — и куда чаще, чем нам хотелось бы. Порой даже подрывая фундамент, на котором стояло тысячи лет. Но ты прав — сила Египта — в повторении—  в наших традициях. В ритуалах, если угодно. Верно, что мы не ищем всякий раз новую истину — мы лишь стараемся оберегать изначальную, данную нам богами.  И каждый фараон, вступая на трон, клянется не изобретать свой собственный, но поддерживать тот самый порядок, что был при Ра и Нейт, Великой Матери нашей, что соткала мир и родила самого Ра. Это и есть Маат, Пифагор. А ваши правители, ну… всякий раз они будто строят все заново, пытаясь уместить новые правила и нормы на зыбких песках сиюминутных споров…
— И иногда на этом песке вырастает нечто поистине удивительное — Пифагор удовлетворенно взмахнул руками, едва не пролив на себя вино. —  Да, наши полисы воюют, в них случаются перевороты. Положим, ты прав — довольно часто — добавил Пифагор увидев, как скептично смотрит на него жрец.  — Но такова цена их свободы! Быть может поэтому у нас и есть тот вкус к переменам, к постижению и попыткам привнести что-то новое, великое? В Египте же, уж прости мою прямоту, сама мысль — словно рабыня традиции. Она может быть невероятно искусной, тонкой, как эти рисунки на твоём амулете —  Пифагор кивнул на грудь Верховного Жреца, украшенную драгоценным камнем, с выгравированным иероглифом Нейт — но такой путь предопределён. Поступая так, невозможно выйти за линию, проведённую тысячи лет назад. А мир изменчив —  ты сам согласился с этим…
— А что, если свобода мысли, о которой ты говоришь — просто другая форма рабства? Рабства у собственных страстей, амбиций, сиюминутных выгод? —  возразил Уджагорреснет — Вот, например, ты говорил о числах —  возьми число один. Оно неделимо, цельно, самодостаточно. Вот это — Египет. А теперь возьми, скажем, двенадцать. — Уджагорреснет, удовлетворенно увидел, как засветились глаза Пифагора, обожавшего игры с цифрами. — Двенадцать можно разделить на множество чисел, возвести в разные степени… Это, пожалуй, удобно для торговли, для расчётов. Но уже в самой природе такого числа заложен конфликт —  деление. В числе двенадцать нет Маат. Это и есть ваши полисы… Один — переживёт тысячелетия. Двенадцать же, как и многие другие числа, в смуте могут распадаться на части, пожирать друг друга, делиться и преумножаться, сотни раз, тысячи раз, до бесконечности…!
Пифагор задумался и долгое время ничего не отвечал. За бортом плескалась вода, мерно бились весла гребцов, старающихся рассекать ее одновременно, но от усталости время от времени сбиваясь. Присмотревшись, Пифагор, осененный внезапной идеей, радостно воскликнул:
— Гармония необходима и в этом твоя правда! Как эти гребцы — стоит им сбиться, как корабль начинает терять свою скорость, его крутит, а вода отнимает силу, что несет его по реке. Но ведь и множество значений можно привести к гармонии, найдя им общий знаменатель? Для гребцов, например, это синхронность. Для полисов —  единая цель. Я уверен, греки еще покажут, что перед лицом необходимости они готовы сплотиться и стать единым целым…
— Вы, эллины, вечно остаетесь детьми, и нет среди вас старца! — улыбнулся Уджагорреснет —  все вы юны умом, потому как и умы эти не сохраняют в себе предания, что могло бы переходить из рода в род. Вы слишком молоды! Как народ, я имею в виду. И никакого учения, поседевшего от времени, в вас нет, а отсюда и ворох размышлений, поисков… — Верховный Жрец смотрел вдаль, словно взором проникая в тысячелетнюю историю своей страны, являвшуюся для Египта и бесценной сокровищницей мудрости и тяжелыми оковами.
— Юность нашего народа имеет свои преимущества… — возразил Пифагор.
Уджагорреснет удовлетворенно посмотрел на него, чувствуя, что умозрительный спор, уже начавший утомлять его, завершился. И почему все греки, каких ему доводилось видеть, так любят споры, соревнования? Готовы в лепешку разбиться, но доказать свою правоту или превосходство, о чем бы ни шла речь? Почему последнее слово в споре кажется им победой?
«Вот бы лучше все греки вернулись в свои полисы искать общий знаменатель, а не строили колонии внутри Египта, словно паразиты, поселившиеся в без того ослабленном теле моего царства…» — невольно подумалось Верховному Жрецу и он сам поморщился от таких сравнений.
Пифагор все же был ему другом, а ведь он тоже грек…


***
Мемфис встретил их не столичным блеском, но сонной меланхолией былого величия. Когда-то «Весы Обеих Земель», резиденция фараонов эпохи пирамид —  теперь Мемфис был похож на почтенного старца, уступившего своё место у очага молодым. Белые стены дворцов, видневшиеся среди пальмовых рощ, казались выцветшими на солнце. Но причалы порта, заполненные кораблями, все еще шумели днем и ночью. Нагруженные зерном, маслом, вином, тканями и драгоценностями, грузовые барки отходили всякий час и быстрым ходом по течению Нила отправлялись в Саис —  столицу на севере.
Конечно, Мемфис все еще оставался важнейшим городом Обеих Земель и важным духовным центром для народа, но сердце его в теле страны уже не билось так громко, как прежде. Глядя на знакомые очертания, угадывающихся в вечерней дымке, Уджагорреснет подумал о хрупкости и сиюминутности могущества. Как легко древняя столица, казавшаяся незыблемой, может утратить свой статус, стоит лишь воле фараона и золоту казны потечь в другом направлении.
Воздух над Мемфисом был терпким от дыма множества мастерских — ремесло переживало династии. Шум и суета в порту не оставляли сомнений — что бы ни происходило в Египте, Мемфис жил, дышал и, казалось, для многотысячелетней истории его, вся династия фараонов Саиса — лишь крохотный миг в бесконечной череде столетий.
Не покидая палубы, Верховный Жрец передал несколько папирусных свитков с распоряжениями людям местного номарха. Хотя возложенная фараоном миссия и отвлекла его от большинства привычных обязательств — многие из них не могли исполняться без его неустанного контроля. Движение же вдоль всех основных городов Обеих Земель, при налаженной почтовой службе, делало почти безразличным местонахождение Уджагорреснета, не выпускающего нити даже тогда, когда его не было в Саисе. Кроме того, имея множество глаз и ушей верных людей едва ли не во всех храмах, можно было не опасаться всерьез упустить нечто важное, что произойдет в столице за это время.
— Вчера ветер невольно донес до меня разговор двух мудрейших. О гармонии, о цифрах — выйдя на палубу из роскошного укрытия, к Пифагору и Уджагорреснету присоединился Демокед, заговорив на греческом. — Увы, я был слишком слаб, чтобы поддержать разговор, хотя признаюсь, страстно желал этого! Путешествия по воде все еще не стали для меня привычными, но сейчас мне уже лучше…
Пифагор и Уджагорреснет обернулись, встречая подошедшего врача. Лицо молодого грека выглядело утомленным, но взгляд горел энергией и подчеркивал непокорный дух юности. В отличие от своего спутника Пифагора, с которым они вместе приплыли в Саис, Демокед вовсе не стремился одеваться скромно и, облаченный в роскошнейший хитон, богато украшенный драгоценными камнями и позолоченным поясом, казался самым важным лицом на корабле. Даже походное одеяние Верховного Жреца Нейт смотрелось скромнее и такая тяга к роскоши у лица, еще не обличенного властью, могла выдавать лишь человека тщеславного.
— Друг мой, мы в землях Египта и, если ты не знаешь местного языка и традиций — я готов помочь и переводить для тебя все, что ты захочешь сказать — перехватил своего спутника Пифагор — также отвечая ему на греческом.
— В этом нет нужды, — на родном для них языке столь чистом, словно он родился в Афинах, вмешался Уджагорреснет, немало поразив спутников — за годы при дворе фараона, да живет он вечно, я изучил эллинскую речь даже лучше, чем мне хотелось… — жрец усмехнулся.
— Думал лишь я стремлюсь к знаниям ради самих знаний — Пифагор восхищенно посмотрел на Верховного Жреца и развел руками, — тогда, никаких препятствий к совместным упражнениям умов для нас не существует…
— Вчера я услышал о числе и гармонии, Пифагор — и это прекрасная теория — горячо начал Демокед — жаль только, что в лихорадке человек не кричит —  ох, мои числа не сходятся, я утратил гармонию! Он  кричит лишь от жара и боли. И вот здесь, как мне кажется, вся эта сложная гармония рассыпается на куда более простые составляющие —  противоположности. Например, горячее и холодное. Влажное и сухое… — с нотками уверенности в своем превосходстве, звонкий голос Демокеда обрушился на собеседников. —  Как давно известно — тело состоит из четырёх жидкостей. Здоровье — их равновесие, ну а болезнь — перекос — излагая, Демокед активно жестикулировал, словно движениями рук, на которых звенели роскошные браслеты, старался придать своему мнению убедительности. —  Здесь теории порядка еще работают. Слишком много жёлтой желчи — получи горячку. Слишком много флегмы — получишь сонливость и вялость — он бросил оценивающий взгляд на Уджагорреснета. —  Египетские жрецы, как я слышал, говорят о «дыхании Сета» или «гневе богини». Мы же, эллины ищем истинную, материальную причину…
— Не говори за всех эллинов, юноша — сейчас ты говоришь лишь за себя — строго призвал Демокеда Пифагор, умоляюще взглянув на Уджагорреснета, словно извиняясь за его наглый пыл.
Хотя дерзкие слова молодого грека и задели Верховного Жреца, он не подал виду —  сейчас не хотелось осаждать юношу властью, если можно постараться доказать его неправоту умом — порой это работает намного лучше.
— Наши жрецы часто говорят загадками, ведь знания и истинная мудрость не предназначены для каждого простака — вопреки опасениям Пифагора за своего дерзкого спутника, ответ Уджагорреснета прозвучал спокойно. —  Но будь уверен, всякий лекарь нашей земли также хорошо знает о каналах в теле, по которым движутся воздух, кровь, вода, пища и многое другое, вместе создавая условия для жизни. Мы называем их «мету». А книга о хождении сердца, что создали мудрецы моего народа, стала древней прежде, чем вы, греки, выучились писать! Всякий, кто ознакомится с ней — легко усвоит, что четыре канала ведут к печени, четыре к легким и сердцу, четыре к ушам, а по два — к каждому плечу и сосуду, где тело собирает мочу. Но есть и другие… Закупорка любого из них, или же разлив, как раз и вызывают болезнь. Разница, Демокед, в том, что мы не отделяем материю от духа. Закупорка канала может быть вызвана как плохой пищей, так и скверной мыслью, оскорбившей порядок вещей... Ну а твои пары противоположностей, как «горячее-холодное» — не слишком ли они просты? В организме всё связано, как связаны и реки с небом — испарения которых поднимаются, чтобы стать облаками и пролиться дождём напоив и делая плодородной землю в вашей стране. Нарушишь этот цикл — получишь засуху, или же наводнение. Отчего же в теле все должно быть проще…?
— Вот! Вы оба говорите об одном и том же! — радостно воскликнул Пифагор —  четыре сока из речей Демокеда —  не его идея — это лишь проявление четырёх первоэлементов —  огня, воздуха, воды и земли. О главенстве которых сейчас спорят все греческие умы, полюбившие разговоры о мудрости. А их равновесие порождают числовую гармонию! И египетские мету — что же это, если не  каналы, по которым и течёт энергия такой гармонии? Мне кажется, вы лишь описываете одно и то же на разных языках —  поэтическом и... — Пифагор строго взглянул на Демокеда — приземлённо-практическом…
— Практический язык спасает жизни, ну а запутанные речи философа годятся лишь объяснять, почему их не удалось спасти, — ухмыльнулся Демокед, —  когда я вскрываю тело, то вижу органы, опухоли и гной. Я не вижу ни чисел, ни гармонии, ни гнева богов — лишь то, что можно удалить, прочистить или иссечь. Египетская медицина, Уджагорреснет, слишком боится прикасаться к священному сосуду тела. Вы предпочитаете заклинания и травы, когда достаточно окажется простого скальпеля в умелой руке!
— Наша медицина предпочитает не калечить то, что можно исцелить — парировал Верховный Жрец, вспоминая недавнюю операцию и дивясь, откуда дерзкий мальчишка уже успел нахвататься лживых представлений о медицине египтян. — Ты говоришь о живом теле, словно о механизме, который можно запросто разобрать и собрать. Но разобрав, ты убиваешь душу, которая в нём обитает! Мы лечим не труп, а живое существо, тесно связанное с миром. И скальпель для нас — последний аргумент, когда все остальные способы восстановить Маат уже не сработали. К тому же... — Уджагорреснет холодно улыбнулся — твоя теория противоположностей порой приведет к весьма опасным выводам. Ведь если у человека горячка —  ты станешь охлаждать его, пока не убьешь, не так ли? А если сустав несчастного перестал гнуться? Может быть станешь ломать его, пытаясь вернуть огрубевшей плоти подвижность? Или может трясти, чтобы разогнать в ней застывшие соки?
— Это упрощение моих слов! Я не имел в виду так буквально! — вспылил Демокед —  Нужно сперва понять, какая именно противоположность вышла из равновесия, а уж потом... — хмуро добавил он.
— И для точного понимания причины —  не обойтись без точных измерений! Числа, Демокед, числа! — Пифагор потянулся за глиняным кувшином, чтобы налить спутникам свежего молока, купленного в Мемфисе. Напиток богачей прекрасно питал тело и освежал, но долго хранить его было невозможно —  выпить стоило свежим и сразу.
Все трое сидели возле массивного стола из кедрового дерева, закрепленного на досках палубы под охранявшим от зноя навесом из окрашенного льна.
—  Если бы ты мог измерить соотношение соков в теле Демокед, — продолжил Пифагор, отпивая из чаши, —  как я измеряю соотношение сторон треугольника... О! Вот здесь и находится грядущая точка для соприкосновения всех взглядов! Врачевание будущего, как мне думается — это весы для всех измерений и мудрые таблицы совершенных чисел, способные ясно сказать, что является здоровьем, а что уже следует лечить…
— Звучит устрашающе — улыбнулся Уджагорреснет — На миг я представил, как являюсь к больному с абаком, словно вавилонский торговец и, после осмотра, говорю что число несчастного — двенадцать. А значит, он совершенно гармоничен, даже здоров. И это все… несмотря на гниющую ногу! Просто гармония приняла необычную форму…
Все трое рассмеялись. Первоначальное напряжение быстро спадало, а хорошая трапеза помогала находить общий язык и сглаживать острые углы, когда взгляды присутствующих решительно не сходились.
— Я много размышлял об это, Уджагорреснет —  ты ведь помнишь, я тоже старался овладеть тайнами медицины в храмах —  откусывая финик продолжил Пифагор —  в твоей шутке несомненно есть зерно истины. Всё стремится к форме. Представим на миг, что болезнь — лишь уродливая форма здоровья. Тогда задача врачевателя — помочь телу и душе несчастного вспомнить ее идеальную форму. Иногда для этого нужен скальпель Демокеда, чтобы удалить всё, что мешает такому воспоминанию. Иногда — травы, молитвы и ритуалы, чтобы напомнить телу о его связи с целым. Ну а иногда... —Пифагор задумчиво замолчал на мгновение — просто правильная пропорция покоя, движения и диеты, вычисленная по законам гармонии, не все из которых нам пока ясны…
— Возможно, ты прав — задумчиво ответил Уджагорреснет — и уже довольно скоро в Элефантине, перед лицом неизвестности, мы сможем проверить это. Демокед может резать, ты — вычислять, ну а я — я буду искать причину по-своему. И посмотрим, чей метод вернёт Маат…
— Согласен. Практика — вот критерий истины — в голосе Демокеда впервые мелькнуло что-то, похожее на уважение. —  Но все же, пока жизнь убедительно не докажет мне обратного, моя истина останется материальной — гордый юноша поднялся и удалился от стола, вежливо поклонившись своим спутникам, еще не завершившим трапезу.
— Прости его за горячность — начал Пифагор, когда шаги юноши затихли, — он молод и боится абстракций, потому что они уводят от боли, которую он поклялся облегчать. — Все мы были в его возрасте, многие были так же горячи…
Уджагорреснет промолчал, пережевывая пищу и с минуту они помолчали, расслабляясь под мерный плеск весел, несущих барку по Нилу.
— Скажи, Пифагор, ты чувствуешь, как с годами ум становится медленнее, а мир вокруг, словно бы сложнее? В юности все казалось таким простым, однозначным…
— Мы оба с тобой приближаемся к возрасту акме  — наивысшего расцвета всех сил, как считаем мы, греки — развел руками Пифагор и улыбнулся — эпоха великих свершений для нас лишь начинается… Накоплены опыт и мудрость, а силы еще не покинули наши тела…
— Ты прав, наивысшему расцвету — самые трудные испытания — мрачно ответил Уджагорреснет, поднимаясь из-за стола.
— Так было, так есть и так пребудет — рассеянно пробормотал Пифагор, согласно кивнув.


***
Изумрудные берега сменились золотисто-охристыми. Впереди, разрезая горизонт, маячили гигантские силуэты — колоссы Аменхотепа, что сторожили некрополь у древних Фив.
Сам город открывался не сразу. Сначала, в неровной утренней дымке мелькнули вершины храмов и обелисков. Золотые верхушки их — пирамидионы — сверкали в лучах утреннего солнца, отражаясь и бликами заигрывая с водами Великой реки. Живой, пробуждающийся город на восточном берегу уже начинал шуметь, резко контрастируя с молчаливым берегом западным — громадным городом мертвых.
Уже на три века утратив статус столицы, Фивы оставались древнейшей духовной твердыней всего Египта. Здесь, в сердце культа Амона-Ра, всё ещё копились несметные сокровища храмов. Однако, тонко чувствуя политические ветры, теперь могучие когда-то жрецы Амона предпочитали тихо торговаться с фараонами и жрецами Саиса, не рискуя бросать им открытый вызов.
Величие Фив казалось подавляющим, но уже застывшим, окаменевшим в былом  величии. И пусть сверкавшие словно иглы вершины обелисков пронзали само небо —  оракул Амона уже давно молчал о больших делах в государстве. Словно гигантский мавзолей великого прошлого, Фивы  давили древностью, напоминая о смерти и вечности. Даже воздух здесь казался гуще. Наполненный запахом ладана и тихим ропотом тысяч паломников, чьи шаги за сотни лет сточили камни священных аллей, воздух здесь был тяжелым.
— Почему фараону не безразличен такой крохотный уголок, как Элефантина? Направить Верховного Жреца, своего чати так далеко… — Пифагор удивленно спросил Уджагорреснета, когда впервые за несколько дней плавания они сошли на берег.
— Все дело в нубийцах — развел руками Верховный Жрец. — Ты знаешь, должно быть, что отношения египтян с неграми никогда не были простыми… — он презрительно сморщился. — Не раз уже случались трудности у Южных Врат, исчезали целые гарнизоны…
— Исчезали? — удивился всегда открытый самым невероятным историям Пифагор.
— В этом нет загадки — они просто уходили в Нубию, в очередной раз не получив жалованья — иронично парировал Уджагорреснет.
Пифагор понимающе улыбнулся и развел руками.
— Сейчас обстоятельства выглядят лучше, но так было до всех тех странных смертей, что обрушились на Сиену. Если боги оскорблены и наказывают нас за что-то — проблемы станут множиться. И тогда… кто знает, не решатся ли нубийцы на реванш…? Страна Куш коварна… А в свете новостей об успехах Кира — никому не хотелось бы усугублять проблемы на границах нашей земли…
— Теперь я понимаю — кивнул Пифагор — конечно, сейчас все взволнованы и много говорят о персах — он поджал губы — впрочем, сложись все иначе, я не оказался бы в Саисе вместе с Поликратом, и не повстречал старого друга…
— А почему ты все же приплыл с ним? Неужели такой человек, как Поликрат, внушает тебе уважение? — Уджагорреснет внимательно посмотрел на Пифагора, пытаясь прочесть на его смуглом лице истинные мысли.
— Ты будешь смеяться, Верховный Жрец, услышав правду — беззаботно расхохотался Пифагор в ответ. — Но только так я понял, что смогу сбежать и улизнуть от его докучливого внимания!
— Докучливого внимания? — Уджагорреснет удивился —Поликрат склонен к философии? Никогда бы не подумал…
— Нет, конечно, но он страстно возжелал видеть меня своим советником — смутился Пифагор — только представь, такой пират, как Поликрат, грабящей без разбору врагов и друзей, с советником вроде меня при дворе! Абсурд! Вот уж с кем у меня никогда не сложится гармонии…
— Да-а, ваш тандем затмил бы все мои разногласия с Амасисом — смеясь согласился Уджагорреснет.
— Желание все контролировать… — представь только, он взял под арест мое имущество на Самосе, чтобы я не сбежал от него — хмыкнул Пифагор — но он не знает, что деньги для меня ничто и я обрету их везде, где бы ни оказался! Просто с острова я не смог бы уплыть никуда — его корабли повсюду преградили бы мне путь, словно беглецу — это так унизительно... — Пифагор поморщился —  но даже этот безумец не сможет контролировать каждый корабль, что выходит из портов Мемфиса, Фив или Саиса… — здесь у него нет власти!
— Мудро! Так после возвращения из Элефантины, если оно нам предстоит, ведь завтрашний день никому не ведом, ты не отправишься обратно на Самос? Куда же понесет ветер греческого мудреца? — рассмеялся Верховный Жрец.
— У меня есть идеи — коротко ответил Пифагор, — и я клянусь всеми богами, что напишу тебе оттуда, когда судьба даст передышку, ну а пока, не оскорбись, что не раскрою тебе всех своих тайн и замыслов… — Пифагор обезоруживающе улыбнулся.
Встретившись с номархом и жрецами Амона, Уджагорреснет обсудил все важные вопросы и велел немедля разослать ту почту, что накопилась на корабле в долгие часы его работы, пока спутники безмятежно дремали под навесом в полуденный зной. Десятки рабов, суетясь, таская тюки и корзины, спешно пополнили запасы на кораблях небольшой флотилии и, барка Амона еще не исчезла за горизонтом на Западе, когда корабль Уджагорреснета вышел из порта Фив. До первого порога, где с незапамятных времен расположилась оживлённая Сиена и форт на острове Элефантина, оставался не слишком долгий путь.
С каждым часом путешествия по Нилу воздух становился все суше. Власть Красной земли здесь крепла, а ветры, гонимые из нубийской пустыни, обжигали дыхание и иссушали кожу. Все умащали тела оливковым маслом, чтобы сохранить кожу от иссушения, но даже так приходилось почаще оставаться в тени.
Желтые и рыжие пейзажи безжизненных скал и песков, были здесь привычны и с обеих берегов теснили плодородный Нил, проложивший себе путь даже там, где жизнь, казалось, замирала. Само небо было выше и светлее, а солнце жгло так сильно, что в полуденное время казалось, будто Ра разгневан и в наказание шлет бесчисленные ядовитые стрелы, заставляя всякую тварь укрываться от них, чтобы спастись. Лишь бездонные запасы гранита, которым природа щедро наделила этот край и который так и называли — сиенитом, да еще  богатые торговые пути, несшие роскошь черного дерева, слоновой кости и редких минералов из страны Куш, оживляли этот тяжелый для жизни край.
Где-то там, посреди песков, гранитных скал и палящего зноя, нашла вечный покой и одна из могил Осириса —  Абатон — место, куда во веки веков не должна ступать нога смертного. Иные, и было таких немало, искренне верили, что между карьерами Сиены и островом Элефантина находятся две горы, а между ними — два истока Нила, один из которых шлет воды Великой реки на север, в сторону Дельты, а другой на юг — к эфиопам и нубийцам.
Бог Нила Хапи жил среди этих скал, мертвенной желтизной окружавших первые пороги. И кто как не он регулировал разливы в Верхнем Египте. Лишь милостью Хапи Нил кормил весь народ Египта, так что хотя бы и ради щедрых жертв ему и Осирису, тысячи лет стоило терпеть любые неудобства. Гранит же, золото и множество других ценностей лишь делали жизнь здесь чуточку более сносной. Быть может и являясь той благодарностью богов, что они шлют своим послушным почитателям.


***
Первым, что поразило Уджагорреснета и его спутников, стоило кораблю приблизиться к Сиене — был запах. Не привычный букет Нила — рыбы, ила и цветущего тамариска встретил их в этом далеком крае. Не сухой, почти неразличимый самым острым обонянием запах раскаленных скал и песков, но сладковато-гнилостный смрад окутал здешние пространства. Вонь гниющего мяса, человеческих испражнений и дыма тлеющих трав, что обильно жгли в отчаянных попытках задобрить богов и прогнать злых духов местные жрецы.
Город у Первого порога, вечно шумный от голосов нубийских торговцев, криков погонщиков ослов и звона медных инструментов ремесленников, сейчас, казалось, лежал в оцепенении. Воздух в нем был влажным, затхлым, словно и он тоже был способен умирать и разлагаться под палящим солнцем, вобрав в себя все зловония и теперь источая ужасающий смрад.
Сиена встретила корабль Верховного Жреца замершим портом и вереницей пустынных улиц. Местами лежали раздувшиеся тела городских нищих, густо облепленные мухами. Одни тела лежали скрюченными в тени домов, другие — прямо на дороге, будто сон настиг их на ходу — страх охватил жителей и не нашлось желающих доставить их мертвые тела в Дом Смерти, чтобы подготовить в последний путь.
 Осторожно пробираясь по улице в сопровождении бессмысленной в такой пустоте стражи, Верховный Жрец, Пифагор и Демокед с ужасом смотрели на постигшую древний город катастрофу. Редкие люди мелькали, но прятались в тени у зданий, спеша по своим делам и казалось, даже опасаясь говорить друг с другом.
Возле таверны, где еще недавно, наверное, теснились множество торговцев, выпивая вино и играя в сенет , прислонившись к стене спиной лежала девочка. Едва ли старше девяти лет, истощенная, она была одета в один лишь заляпанный калазирис  и казалась мертвой, так что лишь зоркий взгляд Верховного Жреца усмотрел, как мелко вздымается ее грудь, выдавая еще теплящееся в теле дыхание. 
Уджагорреснет подал знак и молодой врач из «Дома Жизни» — Пасер — осторожно подошел, чтобы осмотреть ее. Девочка действительно не была мертва, но не раскрыла глаз и никак не подала виду, что слышала или почувствовала присутствие кого-то рядом. Ни мольбы, ни стонов, что так часто можно услышать от калек и больных на улицах городов — лишь частое дыхание и закрытые глаза, словно она находилась где-то между миром мертвых и живых.
Внимание Уджагорреснета привлекли узлы, раздувшиеся возле ее тонкой, грязной шеи. Неестественно большие, словно яйца какой-то птицы, узлы казались твердыми, резко выступая под тонкой, натянутой кожей.
Подойдя ближе и глядя на опухшие веки несчастного ребенка, Уджагорреснет отстранил Пасера и присел рядом, осторожно приподняв ее веки. В уме Верховного Жреца мелькнула идея посмотреть, будет ли движение зрачка выдавать жизнь в этом теле так же ясно, как дыхание, но увиденное заставило его в ужасе отшатнуться.
Глаза девочки, мутные и затянутые пеленой, не смотрели никуда, словно их испепелило солнце. Серая пленка, такая плотная, что зрачок под ней был едва различим, пропиталась кровью.
Демокед и Пифагор присели рядом, чтобы также внимательнее рассмотреть первого живого больного, ведь по трупам уже нельзя было понять ничего.
Несмотря на яркий свет, зрачок несчастной не изменил своих размеров, как всегда бывает у мертвецов. Но тощий живот под грязным одеянием продолжал упрямо вздыматься и это сочетание признаков живого и мертвого в одном тщедушном теле поставило в тупик всех троих.
Это не было смертью. Какое-то жуткое подобие жизни, словно ушедшей вглубь, за порог доступного глазу врачей. Казалось, душа девочки еще не выпорхнула птицей и не покинула тело, но погрузилась в какие-то тёмные, глубинные колодцы, оставив на поверхности лишь пустую, хотя и продолжавшую дышать оболочку.
— Глубокий сон, ведущий в объятия Осириса, — прошептал Уджагорреснет, вспоминая старые тексты, найденные в архивах Саиса.
Пифагор и Демокед угрюмо молчали, пораженные увиденным также, как и Верховный Жрец. Неизвестность пугала и сбивала с толку, а страшные проявления невидимого врага давали слишком мало подсказок о том, с чем им предстояло столкнуться.
— Гармония чисел, Пифагор? Скальпель, что уберет первопричину болезни, Демокед? — Уджагорреснет мрачно улыбнулся, поднимаясь и оглядывая своих спутников. —  Ну что же, вы можете верить хоть в материю, хоть в абстракции, а пока что… —  Верховный Жрец замолчал на несколько мгновений, будто собираясь с мыслями — пока что гнев богов видится мне самой вероятной причиной этого хаоса. Уйдет время, чтобы понять причины их гнева, но мы можем хотя бы попытаться восстановить порядок… Вы готовы попробовать? — глаза главного врача Египта блеснули нетерпением.





Пятый свиток

Элефантина, 530 год до н. э.

Ученостью зря не кичись! Не считай, что один ты всеведущ! Не только у мудрых – и неискушенных совета ищи. Искусство не знает предела. Разве может художник достигнуть вершин мастерства? Как изумруд, скрыто под спудом разумное слово. Находишь его между тем у рабыни, что мелет зерно.

Птахотеп, III тыс. до н. э.

Закат над Элефантиной был багряным. В ясном, светло голубом небе повис темно-красный диск солнца. Лучи лились на выжженные земли,  как если бы сам Амон Ра в божественном гневе своем поливал неугодную ему Сиену и остров рядом с ней незримым кровавым дождем.
Целый день Уджагорреснет посвятил дотошному изучению местности и состояния города. В окружении недоумевающей свиты и охраны, под натянутым рабами льняным тентом, защищающим делегацию от палящего солнца, жрец прошелся по городу, подмечая что-то, доступное только его собственным глазам. Поднимаясь на возвышенности, он внимательно оглядывал окрестности, общался со случайными прохожими, падающими ниц перед ним и вдыхал запахи, словно прислушиваясь к чему-то.
До полудня над городом висел пропахший болотным смрадом туман. Влажный, затхлый воздух смешивался с запахами из таверн и пивных, но сильнее всего ощущалась вонь разлагающихся тел бедняков, что были оставлены прямо на обочинах дорог. Оросительные каналы, которых было намного меньше, чем в Нижнем Египте, потому как и климат был здесь слишком засушливым для земледелия, находились в удручающем состоянии. Вокруг города, на вспученной влажной земле поросли тысячи густых кустарников. Это казалось странным в сухости южных пределов, не знающих буйной растительности. Словно рост их питало что-то изнутри, некая излишняя влажность, поднимающаяся снизу, из-под самой земли.
Лишь ближе к вечеру Уджагорреснет велел причалить к пристани Элефантины. Совсем рядом с Сиеной — остров этот держал гарнизон солдат, оборонявших южные рубежи, и являлся местом для множества храмовых служб. Здесь же служили толпы чиновников и песцов, суетой своих забот кое-как регулировавших местную жизнь.
Гордо возвышалась над постройками из песчаника и сырца роскошная резиденция номарха. Сам он в это страшное для жителей время беззаботно отправился на охоту, так что застать его сразу не вышло. Простая трусостью или же наплевательство к полученным от фараона обязанностям — сказать сразу было нельзя, а подданные его упорно молчали, окаменев от страха. Или бормотали столь несвязные истории, что Уджагорреснет быстро махнул рукой и просто велел вызвать номарха обратно как можно скорее.
— Чтобы сегодня же к закату Хуфхор явился ко мне! — на повышенных тонах Верховный Жрец приказывал несчастному старшему жрецу Хнума, так трясущемуся от страха, будто его вот-вот изобьют палками
В стенах храма Хнума — этого бараноголового бога-хранителя Нила, кипела работа. Далеко не столь роскошный, как храмы верховных богов пантеона в древних столицах — храм вместил в себя множество перепуганных жрецов, что выстроились вдоль стен, стараясь спрятаться за толстыми колоннами и лишний раз не попадаться на глаза прибывшему из столицы Верховному Жрецу Нейт.
Разгневанный Уджагорреснет нервно шагал по храму, сокрушаясь его неухоженностью и раздавая десятки указаний. Вовсе не удивительно, если боги решили наказать жителей, что так пренебрежительно относятся к службам и облику святых мест — думалось ему — могли бы наслать кары и страшнее…!
«Дом Жизни» при храме Хнума пришел в такое запустение, что пользоваться им для лечения было решительно невозможно, так что ложа для первых больных загадочной хворью наспех обустроили прямо в священных стенах. С пол дюжины привезенных из Сиены и несколько заболевших на самом острове, со всеми возможными предосторожностями были доставлены в храм и теперь лежали на мраморных плитах, расчищенных для исполнения врачебных таинств.
Больная девочка, тело которой они нашли первым, тоже была здесь. Все также не двигаясь, но продолжая дышать — теперь она лежала на возвышающейся над полом плите, раздетая и тщательно обмытая.
В возбуждении, сверкая глазами, над ней вертелся Демокед, скинувший роскошные одеяния и теперь облаченный лишь в светлую тунику, доходящую ему до середины мускулистых бедер. Черные как смоль волосы его были мокрыми от напряжения и липли к высокому лбу, пока он вновь и вновь склонялся над ней, в руке сжимая скальпель.
— Эти узлы — я думаю — в них все дело — кивал он Уджагорреснету, показывая на шишки, надувшиеся на шее больной девочки. — А все же, удалять их опасно…
— Безумно опасно! И как по мне — бессмысленно — скептично отозвался Верховный Жрец.
— А какие еще признаки у этой болезни? Ты лишь критикуешь, но совсем не делился собственным мнением о причине! — горячился Демокед.
Остановив возбужденные шаги, Уджагорреснет подошел ближе и встал у ложа, скрестив руки на груди.
— Смотри сам — у некоторых больных шишки находятся на шее, а у некоторых — в паху. Вон, видишь у того мужчины с краю? — Верховный Жрец указал на раздетого, лежащего чуть поодаль больного, который стонал и вяло двигался. — У некоторых же их нет вовсе, как вот у нее — рука жреца указала на средних лет костлявую женщину, лежавшую на отдельном ложе за мужчиной, в забытье.
 — Да, это так — согласился Демокед, раздумывая, — но других знаний о причинах у нас нет, так почему бы не попробовать? Я могу рискнуть и вырезать шишки у этой девочки, ведь она совсем плоха… Вдруг мы узнаем что-то важное? Ну а уж если…
Уджагорреснет ничего не ответил, махнув рукой, то ли предоставляя Демокеду решать ее судьбу самому, то ли просто не желая дальше спорить с этим греком.
Почесывая бороду, Пифагор тоже бродил по храму, наблюдая и делая заметки на предоставленном ему жрецами Хнума папирусе. Подходя к больным, он прикладывал пальцы к их шеям и запястьям, замирая и, кажется, что-то высчитывая.
— Интересно, — вдруг пробормотал он, обращаясь к  Уджагорреснету, пока Демокед продолжал суетиться вокруг девочки, готовясь к операции. — Ритм у них везде одинаково замедлен и нарушен. Сердца их бьются не в ритме присущем человеку здоровому, но в каком-то своём, постороннем. Число ударов сердца и вдохов — вот, я здесь все записал — все они стремятся к простому, но совершенно чужеродному соотношению. Я сравнил его со своим собственным — ничего общего. А лечить их, не зная причин сбитого ритма  —  ну так это всё равно что пытаться лечить фальшивую музыку флейты, не зная правильного лада, не так ли…? — Пифагор озадаченно посмотрел на Верховного Жреца.
— Ты вновь говоришь обо всем как о математической задаче, — раздраженно ответил Уджагорреснет — но сам я по-прежнему убежден, что дело в другом! И ни узлы, что собрался  резать твой спесивый друг, ни эти твои расчеты не являются причиной — лишь следствием…
— Следствием чего? — удивленно переспросил Пифагор — может быть, гнева богов?
— Нарушенного порядка! — кивнул Уджагорреснет. — Где, будь он проклят, Хуфхор!? — прикрикнул он, повернувшись к жрецам Хнума.
— Е-его корабль уже у пристани, о Великий — забормотал прибежавший с улицы жрец, услышавший громогласный голос Уджагорреснета еще снаружи.
— Славно — уже мягче ответил Верховный Жрец, заметив, как облегченно выдохнули все жрецы, — я  встречусь с ним в его доме — через половину водяной меры — пусть переоденется с дороги — не хватало еще ему предстать передо мной вымазанным в крови какой-нибудь антилопы…
Солнце почти село. Храм постепенно погружался во мрак и множество слуг стали спешно приносить масляные лампы и факелы, чтобы осветить его внутреннее пространство, дав возможность работать врачам и перепугавшему всех своим появлением начальству.
— Я поддену вот тут — тихим, сосредоточенным голосом пробормотал Демокед, залезая скальпелем под один из узлов на шее несчастной девочки.
Лезвие прорезало кожу и вошло глубже. Брызнула кровь и темная ее струйка потекла по тонкой детской шее, скапливаясь в темную лужицу над рельефной ключицей. Девочка никак не реагировала. Глаза ее были закрыты, а тело безвольно лежало. Лишь изредка и мелко поднимающаяся грудь указывала на то, что она все еще жива. Лезвие в руках Демокеда, поблёскивая в свете масляной лампы, прошло дальше, аккуратными надрезами намечая круговую рану вокруг самого крупного узла.
— Осторожнее, ты можешь задеть жилу и тогда ей конец — Уджагорреснет встал рядом, внимательно приглядываясь к чужой руке хирурга.
Ему было непривычно видеть операцию, производимую чужими руками. Несмотря на то, что Демокед совсем не нравился Верховному Жрецу, он вынужден был признать, что напыщенный молодой грек довольно искусно владеет скальпелем.
— Вот сюда и тут чуть глубже — ловкими пальцами Демокед перехватил скальпель и лезвие исчезло под узлом, глубоко проникая в шею девочки.
Снова брызнула кровь, гроздью темных капель полетев на тунику грека, сосредоточенно присматривавшемуся к нанесенной ране и нагнув голову почти к самому телу девочки.
Он начал легко опускать ручку скальпеля вниз и оба врача увидели, как узел приподнялся над обильно кровившей раной, удерживаемый теперь лишь тонкими лоскутами плоти. Черное зияние этой раны было пугающим даже для опытного взгляда Уджагорреснета, не суля ничего хорошего больной, даже если узел все-таки удастся отделить. В некоторые области тела никогда не должен проникать свет и так задумано богами.
Сзади послышались тихие шаги сандалий Пифагора, остановившегося рядом и также с любопытством заглянувшего на происходящее через спины грека и жреца.
Служители храма отошли подальше от страшных манипуляций и принялись усердно надраивать полы храма, протирать статую Хнума и демонстративно тщательно смазывать алебастровую плоть изваяния благовонными маслами.
Внезапная струя крови ударила вверх, заставив Демокеда от неожиданности выронить скальпель и отшатнуться. Металл со звоном упал на гранитный пол и отскочил, затерявшись под ложем. Заливая тело девочки, так и не подавшей признаков жизни, кровь хлестала на гранитный пол и мраморное ложе. Слишком быстро, чтобы исход не был понятен всем уже сейчас.
— Ну вот и все — ты задел канал — мрачно констатировал Уджагорреснет, отходя подальше, чтобы брызги не попали на его собственную одежду.
С потерянным видом Демокед глядел на содеянное и в глазах его смешались сожаление, страх и отчаяние. Руки его, потерявшие скальпель, опустились вниз и теперь он нервно теребил подол своей туники, измазав его кровью.
— Я предупреждал, что это опасно — буркнул Уджагорреснет — малейшее неверное движение и…
— Жаль ее, но она была обречена — рассеянно пробормотал Пифагор, тоже отходя от ложа и по-прежнему задумчиво почесывая бороду.
Тело умирающей девочки внезапно выгнулось, она протяжно застонала и задышала очень часто. Ее глаза широко распахнулись и, невидящим взором белесых зрачков, уставились в потолок храма. Пульсирующая струя крови слабела, под ложем уже натекла большая лужа, темным пятном разливаясь по плитам храмового пола.
— Мне нужно встретиться с Хуфхором — это прояснит кое-что важное…  — Уджагорреснет развернулся и зашагал к выходу из храма. — Пусть остальные больные получат достойный уход — утром мы еще займемся их лечением, если боги будут милостивы. Но только уже не столь… варварским способом  — он укоризненно посмотрел на Демокеда. — А пока разместите моих спутников в том доме, где еще не было больных — властно приказал Верховный Жрец напуганным служителям Хнума — дома болевших осквернены и могут быть прокляты.
Напоследок Уджагорреснет обернулся и взглянул на ложе с девочкой, возле которого все также потерянно стоял залитый кровью Демокед. Грудь несчастного ребенка больше не вздымалась — девочка была мертва.


***
Дом номарха Хуфхора поражал своим великолепием. Выстроенный на самой высокой точке острова, он подставлял свои белоснежные стены под иссушающий ветер пустыни. Стены его были новыми, выстроенные из обтёсанного песчаника, мрамора и гранита, вместо привычного кирпича-сырца из нильского ила — уже снаружи дом кричал о статусе своего владельца.
Стоило Уджагорреснету пройти во внутренний двор  — его встретила влажная прохлада. Малкаф — этот взятый у персов секрет охлаждения жилища в самом жарком климате — справлялся превосходно. Установленная на крыше хитроумная башня улавливала ветер, вентилируя все жилище, а вода из подземного колодца, непрерывно циркулируя по открытым каналам вдоль стен, испарялась и снижала температуру, наполняя воздух приятной, влажной свежестью.
Внутри дома Верховного Жреца встретили ароматы мирры и букет из тонких нот каких-то южных специй. Мебель ливанского кедра, какую любил и сам Уджагорреснет, во множестве украшала гостиный зал и была вырезана искусными мастерами, придавшими мертвому дереву живейшую элегантность. Аромат, еще источаемый свежей древесиной подсказывал, что все это было куплено относительно недавно. Изгибы ножек, множество резных форм отвлекали глаз своей буйной пестротой — чувствовалось, что кошелек владельца дома намного превышает его же вкус.
 Тут и там стояли шкатулки и настольные украшения, выточенные из слоновой кости и полнившиеся золотыми и серебряными украшениями. Выложенный плитками отполированного мрамора пол был украшен замысловатыми узорами, удивительно красивыми, но непонятными, возможно, даже самому владельцу.
В таком доме не стыдно было бы принять и самого фараона — подумалось Уджагорреснету — хорошо живет номарх южных земель…!
Сам Хуфхор оказался человеком весьма упитанным, с гладкими, благостными чертами лица, лоснящегося от благовонных притирок. Совершенно лысый, он надел массивный парик, волосы которого были уложены в замысловатые фигуры. Одетый в тонкое плиссированное одеяние, мужчина сидел в черном кресле, поглаживая массивное золотое ожерелье с сердоликовыми вставками на груди, слишком дорогое для пограничного чиновника даже столь богатого нома.
Едва завидев Верховного Жреца, Хуфхор немедленно подскочил и склонился, опустив украшенные перстнями ладони на подогнутые колени, приветствуя высочайшего гостя. 
— Любезнейший Уджагорреснет! Честь для моего скромного дома принять тебя! — заговорил он приятным баритоном, рассыпаясь в любезностях и подобострастных улыбках. Глаза его, маленькие и быстрые, как у песчанки, бегали по сторонам. — Я слышал, ты прибыл только сегодня и сразу приступил к изучению нашего… сложного положения? Как продвигается борьба с напастью? Ужасная болезнь, истинное наваждение Сета… — номарх несколько переигрывал, театрально вздыхая и взмахивая руками.
— Великий фараон наш, да живет он вечно, очень обеспокоен проблемой южных земель, так что, увы, я не мог ждать твоего возвращения, о любезный Хуфхор — ответил Уджагорреснет и голос его прозвучал уважительно, но с укоризной.
Они плавно опустились на низкие кресла из черного дерева. Стройная, красивая рабыня в прозрачном одеянии поднесла им чаши с вином, охлаждённым в подвале и Уджагорреснет отпил немного, чувствуя, как сладковато-кислая прохлада обожгла пересохшее на сухом ветру горло.
— Твой дом по-настоящему прекрасен, Хуфхор! И так приятно… прохладен. — Первым продолжил Верховный Жрец, ставя чашу на поднос. —  Вижу, что ты нашёл способ устоять против зноя Верхнего Египта, а это требует немалой мудрости. Да и немалых ресурсов… — Уджагорреснет внимательно взглянул на номарха.
Хуфхор сдержанно засмеялся, опуская чашу на тумбу кедрового дерева. Смех его прозвучал сухо и вымученно.
— Скромные старания, о Великий — скромные старания — ответил он. На краю империи, что вверил мне наш фараон, да правит он вечно, в меру сил я пытаюсь создавать оазис порядка для всех, кто тут служит и живет…
— Порядок… — Уджагорреснет кивнул, смакуя это слово и обводя взглядом идеально прибранный дом. — Именно об этом я и хотел поговорить с тобой, Хуфхор. Порядок в твоих землях — Маат, кажется нарушенным. И за один лишь сегодняшний день я увидел это не только в страданиях больных, но и в самой земле…
Хуфхор промолчал и удивленно вскинул брови. Рукой он теребил свое ожерелье, едва заметно, но недостаточно, чтобы укрыться от зоркого взгляда главного врача Обеих Земель. 
— Воздух в долине за твоими стенами… —  спокойно продолжал Уджагорреснет — он тяжёл и влажен, как бывает в тех местах, где много болот. И я чувствую, что это не дыхание Великой Реки, что кормит нас, но дыхание самой болезни. Расскажи же мне, какой порядок в твоих владениях был нарушен, что тысячи лет страдавшая от зноя Сиена по утрам стала погружаться в зловонный туман?
Хуфхор сделал глоток вина. Пальцы его, ловко обнимающие чашу, слегка дрогнули.
— Болота, милостивый Уджагорреснет? Ах, эти временные затопления… В недавний разлив река оказалась к нам очень щедра. Даже слишком щедра, я бы сказал — он удовлетворенно цокнул —  хвала жрецам Хнума — видим мы, что неустанные молитвы их были услышаны! Просто еще не все мы успели поправить…
— Разлив Великой Реки случился почти полгода назад, — сурово возразил Уджагорреснет. — В то время как болота вокруг города цветут и сейчас. Да и каналы, что я успел увидеть… одни сухи, словно кости в пустыне. Иные же разорваны, будто их расширяли изнутри и просчитались... — наверное, вода из них ушла куда-то под землю и там зацвела. Не так разливается вода священной реки, — любезный Хуфхор, — но так её можно выпустить! Или же —  Уджагорреснет на миг задумался, опуская голос и зорко глядя на лицо номарха, —  позволить воде найти путь там, где ему быть не должно… — он многозначительно замолчал, крохотным глотком отпив еще немного вина.
Несмотря на прохладу в помещении, на лбу номарха выступила заметная испарина, капли которой текли из-под парика, так что он осторожно вытер их краем одеяния.
— Слуги, милостивый Уджагорреснет, нерадивые слуги! — развел он руками — я поручил им ремонт и расширение каналов, чтобы немного увеличить наши скромные пахотные земли! Знаешь, я ведь давно мечтаю накормить однажды весь храбрый гарнизон собственным хлебом, хотя, видят боги, всегда мы получали его с севера, взамен на множество чудесных изделий и материалов, коими так богат наш засушливый край... — Хуфхор улыбался и активно жестикулировал, словно пытаясь отвлечь внимание собеседника от собственных слов — заговорить высокого гостя. —  Но вот рабочие… я узнал, что они чудовищно экономили на материалах, что я так щедро выдал им для укрепления стен…, клянусь милостью Хнума — я накажу виновных! И нескольких уже нашел! Мы содержим их прямо тут, в клетках, конечно —  они ждут суда. Велишь ли ты привести их, чтобы допросить их сам, любезнейший? Может быть ты сам и совершишь праведный суд над этими преступниками? Окажи нам такую милость…
— Расширение каналов? — холодно переспросил Уджагорреснет, и в его голосе впервые прозвучал интерес. Рукой он властно сделал жест, что никого приводить не потребуется. — Вырастить достаточно хлеба в южных землях? Рискованный замысел, любезный Хуфхор! Для него, надо полагать,  потребовались не только тысячи рук, но и инженеры. И большие средства, весьма большие…! Кто составлял планы? Кто выделял деньги на эту безумную затею? — Уджагорреснет строго взглянул на номарха.
Хуфхор на мгновение замялся. Его прежде бегавший взгляд упёрся в узор на полу, словно он решил полюбоваться красотами и не спешить с ответом. Конечно, он прекрасно знал, что Уджагорреснет в курсе любых движений египетской казны.
— Инженеры… —  да, были, конечно. И составившие план местные землемеры — да будут они прокляты за каждую ошибку — замямлил номарх. —  Ну а деньги… Известно каждому, что фараон наш Амасис, да живет он вечно, всегда заботился о крепости своих границ. В прошлом году Та-Сети были выделены щедрые средства на укрепление. Не хватало еще, чтобы нубийцы решили, что мы слабы. Очень даже щедрые средства! —  Хуфхор удовлетворенно взмахнул руками —  ну и часть… лишь малую часть, уверяю тебя, я перенаправил на благое дело орошения. Для нашего будущего процветания! Вот только эти негодяи испортили такую замечательную идею… — с последними словами голос тучного номарха сорвался на хныканье, будто нашкодивший ребенок пытался оправдаться.
— Перенаправил — повторил Уджагорреснет, чеканя каждый слог и слово повисло в прохладном воздухе, звучное и откровенное, как удар молота по меди. Он молча смотрел на Хуфхора, и в его уме уже складывалась картина произошедшего.
—  Почему тела умерших валяются на улицах? —  строго спросил Верховный Жрец.
—  Наши парасхиты, что должны вскрывать тела и тарихевты, что бальзамируют их —  боятся этих мертвецов —  невинно развел руками Хуфхор —  «Дом Смерти» принимает сейчас лишь самых знатных, а я почитаю богов и не лезу в их дела, ведь это прерогатива жрецов… —  он хитро улыбнулся, словно почувствовал возможность выскользнуть.
Уджагорреснет тяжело вздохнул и отставил чашу с вином подальше, показывая, что больше не станет пить. Та же рабыня, чье одеяние не скрывало женских прелестей, немедленно забрала ее и почти бесшумной походкой босых ног улизнула из гостиной залы.
—  Я не вижу смысла говорить с тобой об их душе и Ка — мрачно продолжил Верховный Жрец, —  но ведь как бы ни были бедны эти умершие люди, тела их нужно хотя бы вымочить в натре, дабы испарения разлагающейся плоти не отравляли воздух? —   он строго взглянул на номарха.
—  Жрецы не взялись за это — просили платить золотом, которого у меня уже нет — о, они просят слишком много за столь ничтожный риск! — попытался защищаться Хуфтор, —  а солдаты гарнизона… Ну, первое время они сбрасывали тела умерших в Нил, пока служители Хнума — он посмотрел на Уджагорреснета словно с укоризной —  не подняли такой шум негодования, что пришлось оставить и эту затею…
С минуту Уджагорреснет молчал. Возникший было ужас на его лице при столь святотатственных словах сменила глубокая задумчивость, а затем печаль, наконец перешедшая в ярость.
—  Вы нарушили Маат! —  жестко объявил он, — погрязнув в алчности и воровстве, влезая с безумной затеей каналов в сложившийся порядок вы оскорбили саму великую богиню! Но и этого вам стало мало — телами несчастных вы плюнули в лицо самому Хнуму, что дает жизнь Великой Реке, кормящей Оба Египта! Да за такую измену… — голос Уджагорреснета гремел, эхом раскатываясь под украшенным потолком дома номарха. Слова его становились все более  угрожающими.
Хуфхор намертво замер в своем кресле. Лицо его окаменело и лишь подергивающийся глаз выдавал внутреннее напряжение, что он не в силах был сдержать.
— Нет, не глупость нерадивых рабочих, любезный Хуфхор —  голос Верховного Жреца зазвучал презрительно, —  и даже не ошибка, что могла закрасться в расчёты твоих инженеров — нет, все это не истинная причина развернувшейся катастрофы, свидетелем которой я вынужден быть. Злая воля, лишённая мудрости! Ресурсы пошедшие на дурную цель! —  Уджагорреснет чеканил каждую фразу, словно забивая гвозди в обезоруженного обвинениями номарха. —  Алчность и тщеславие —  вот что заставило тебя вмешаться в веками отлаженные принципы, совершенно не понимая их важности и устройства!
Хуфхор молчал. Лицо его стало мрачным, напитываясь осознанием неизбежной кары. Если сам великий фараон прислал свою правую руку, чтобы так жестко поставить его на место —  дела его плохи…
— Ты говоришь, вода нашла свой путь? — насмешливо продолжал Уджагорреснет, поднимаясь с кресла. Его тень, отбрасываемая в свете масляных ламп, целиком накрыла съежившегося от страха номарха. — Так всегда бывает, когда убирают преграды, что установили мудрые предки. Так бывает, когда нарушают порядок, чтобы получить выгоду! И вот теперь… — Уджагорреснет обвел рукой пространство вокруг себя —  теперь твой новый путь разгневал богов и отравил эту землю! А оскорбленная земля отравляет людей, отправляя их к Осирису намного раньше срока.
Хуфхор низко опустил голову, в последней надежде ожидая, что покорностью хоть немного сможет задобрить чати фараона.
—  Маат был нарушен у самого корня — в твоём решении, Хуфхор. И пока порядок не будет восстановлен — бесполезно лечить здесь людей —  они обречены так же, как неизменна воля разгневанных богов! Известно ли тебе, что имя твое носил и номарх Та-Сети при фараонах шестой династии? Ты не достоин даже собственного имени…! — голос Уджагорреснета звучал жестоко, беспощадно.
Номарх внезапно соскочил с кресла и грузное его тело с глухим стуком ударилось о пол коленями. Он склонился в раболепной позе. С мокрой от пота головы соскользнул парик, унизительно обнажив лысый череп, покрытый уродливыми родимыми пятнами. 
—  Но что же делать, Великий, подскажи и я готов оказать любое содействие всему, что велит твой острый ум, о котором я всегда был столь наслышан…! —  снова переигрывая, Хуфхор поднял руки, умоляющим взором глядя на Уджагорреснета. Сейчас он был готов проглотить любые оскорбления, лишь бы как-то разрешить дело миром и не потерять столь доходный пост, а то и голову.
Направившийся уже к выходу Верховный Жрец остановился на пороге, не оборачиваясь.
— Начни с поиска тех самых инженеров и землемеров, что рисовали тебе ложный план. Если, конечно, они все ещё живы. И к утру принеси мне все свитки с отчётами, расходами и планами. Каждый! Иначе… — Уджагорреснет повернул голову, и номарх увидел его профиль. Прежнюю благородность его формы сменила резкая и безжалостная, как у хищной птицы.
— Иначе сегодня же я напишу в Саис не о болезни, но о её истинной причине — измене! И о том, как золото, предназначенное для укрепления щита Египта, твоими стараниями превратилось в грязь и смерть на самом его пороге…
Быстрым шагом Уджагорреснет вышел из дома номарха.  В лицо ему дыхнул воздух Элефантины. После дома с малкафом он казался теплым, хотя ночь уже опустила свой прохладный плащ.
В руке Верховный Жрец сжимал свой жезл так крепко, что суставы побелели. Теперь он знал врага в лицо. И, как бывает почти всегда, вновь им оказалась глупая жадность, облечённая властью и ресурсами. Увы, против этого врага все его медицинские таинства и священные свитки были бессильны. Нужно было другое оружие.
И он, правая рука фараона, должен был стать здесь не врачом, не Верховным Жрецом Нейт, но судьей и строгим надсмотрщиком. Пока не будет вырезана вся гниль, поразившая южные врата Египта. Пока не окажется восстановленным священный Маат.



***
Собрание в просторном зале гарнизонного управления было душным и напряжённым. Перед Уджагорреснетом стояли едва ли не все местные чиновники, жрецы и офицеры. Лица многих были серыми от усталости и страха — вероятно, всю ночь номарх гонял их с бесчисленными поручениями и сейчас, перепуганные за свое положение, а возможно и жизнь, они стояли словно нерадивые ученики перед разгневанным учителем.
— Вы слушали лживые слова о разливе, — начал Уджагорреснет без предисловий и его голос разрезал сгустившуюся тишину словно обсидиановый нож. — Нил милостив и предсказуем. Его язык — вот он. — Верховный Жрец бросил на стол глиняную табличку с цифрами, снятыми час назад. — Как и во всякий год, ваш нилометр показывал уровень воды и в этот. И уровень был, взгляните, если усомнитесь — не выше прежнего! Никакого щедрого дара Хнума, о котором вам рассказал номарх, утаив правду, не было! Болота в окрестностях, гнилой запах которых я ощущаю даже отсюда, родились вовсе не от избытка воды в разлив, но лишь от человеческой жадности! Глупости одного человека…
Собрание молчало. Тишину нарушали лишь звуки возбужденного дыхания множества людей, да жужжание насекомых, слишком многочисленных для этого края.
—  Многие каналы — я видел это собственными глазами —  явно разрушены изнутри, потому что их расширяли, не укрепив стены. Другие же —   отводящие воду, напротив заброшены, и вода ушла из них, иссушив поля выше. Это не стихия и не кара богов — говорю я вам. Это преступление против Маат —  ваше преступление!
Уджагорреснет властно обвёл взглядом присутствующих, и никто не осмелился возразить Верховному Жрецу, чей авторитет был подкреплён таким гневом. Холодные и точные слова его разили всех, а всеобъемлющее понимание, снизошедшее на него так скоро, внушало священный трепет перед столь сверхчеловеческим умом.
Воистину, он сам потомок Имхотепа —  думали здесь многие, покорно склоняя головы — а фараон наш, да живет он вечно, невероятно мудр, что так возвысил этого великого человека…
— Вот ваши задачи, и они вступают в силу прямо сейчас! — продолжил Уджагорреснет, стуча богато украшенным уреем по грубо сколоченному столу и заставляя всех присутствующих нервно вздрагивать при каждом гулком ударе.
 —  Все тела умерших должны быть немедленно найдены, собраны и отвезены в «Дом Смерти», где парасхиты подготовят их к бальзамированию, как велит священная традиция — командовал Уджагорреснет. —  И да, все хлопоты жрецов Анубиса оплатит лично номарх — холодно улыбаясь добавил он.
Хуфхор покорно улыбнулся в ответ, склоняя голову. Унизительно теряя свой нерушимый авторитет, сейчас он ненавидел Верховного Жреца, но никогда бы не осмелился показать этого открыто. Бросить открытый вызов чати? Да это равнозначно смерти…
— Все рабочие отряды, не занятые похоронами, разделяются — громогласно продолжал Уджагорреснет. — Чтобы восстановить порядок — каждое болото необходимо осушить, выкопав отводные рвы обратно к Нилу. Неглубоко под землей скопилось много воды и она делает почву влажной — не дает солнцу иссушить ее, как установили в этом крае боги. А чтобы ускорить осушение — открытые болота должны быть немедленно засыпаны песком —  здесь в нем нет недостатка! И вы будете таскать его и днем и ночью, прежде чем топи не исчезнут под толстым слоем! Это ясно!?
И последнее — каждый куст, каждая травинка, каждый камыш, которых прежде здесь никогда не бывало в таких количествах, должны быть немедленно сожжены! Здесь им не место, они нарушают тысячелетний порядок, а значит —  являются пристанищем зла.
— Но Великий  — робко проронил один из старших землемеров, — кустарники… они же защищают нашу хрупкую почву от ветров и расползания, а их корни…
— Их корни теперь пьют отравленную воду и дарят тень зловредным насекомым! — жестко прервал его Уджагорреснет. — Я никогда не видел столько насекомых в Верхнем Египте! Сожгите всё! И пусть лучи оскорбленного Ра видят эту землю ясно, простят, если возможно, и дотла испепелят всю здешнюю заразу. А пока вы не восстановите прежний порядок — сухое там, где должно быть сухо и влажное лишь там, где течет Великая Река — болезнь не отступит — голос Уджагорреснета зазвучал угрожающе. —  Она пожрет вас всех, медленно и мучительно отправив к Осирису. Тела ваши станут гнить заживо и болезнь изувечит их так, что ни за какое золото, даже вусмерть пьяный парасхит не подцепит ваш смердящий труп крюком, чтобы кинуть в чан с натром. Ваши души никогда не обретут покой в стране Заката, а ваши Ка станут носиться по свету, не в силах убежать от страшных мучений голода, ведь никто не станет делать вам подношения! Глаза ваши побелеют взором мертвеца задолго до того, как вы испустите последний вздох, но и он станет для вас лишь облегчением, прекращением ужасной пытки!
Едва страшные слова Верховного Жреца смолкли, толпа пришла в возбуждение. Одни падали на колени и склоняли голову, другие хватались за волосы. Лица множества людей, которых никто не заподозрил бы в трусости, сковал страх и теперь, обезображенные гримасами ужаса, они утратили всякое достоинство.
Властно озирая толпу, стоящий на возвышении Уджагорреснет удовлетворенно оценил действия своих речей. Что еще может заставить их вернуть в эти искалеченные земли Маат? Что, если не страх?
—  Вы боретесь не с духами болот и не с заразой, которую бессильны исцелить врачи. — Чуть тише продолжил Уджагорреснет, чтобы слегка успокоить объятых паникой чиновников, жрецов и воинов. —  Вы боретесь с самим хаосом, что оскорбил богов и навлек на южные земли проклятие. И причина этого хаоса — вы. Так что пусть ваша битва с ним начинается прямо сейчас —  с лопат и огня!
Верховный Жрец последний раз стукнул жезлом по столу и самый громкий этот удар, словно неозвученный, но могущественный приказ, привел всю толпу в движение.
Сотни людей разбежались во все стороны. Запуганные словами Верховного Жреца, все они готовы были взяться за любую работу немедленно, так что совсем скоро зал опустел. Никто не смел задерживаться на глазах у страшного в гневе вельможи, и Уджагорреснет остался в полном одиночестве, не считая нескольких стражей, охранявших его персону всегда.
Опустившись на колени прямо здесь, Верховный Жрец склонил голову и стал тихо шептать слова молитвы:

— О Великая Мать, та, кто сторожит Хеммис, позволь мне пройти врата Заката. Та, кто указывает Сету место его, стань перед моим сердцем и научи мое сердце силе. Несущая перо, даруй мне победу. Ты – Нейт, ты – сущая, ты – единая. Я был с тобой прежде моей речи, ты же пребываешь вовек…




***
Несколько дней над Сиеной и Элефантиной стояло зарево — горели кустарники, и чёрный, едкий дым их пожаров смешивался с болотным смрадом. Работа кипела. Каждый день Верховный Жрец в сопровождении охраны и свиты обходил окрестности, раздавая указания и угрожая тем, кто пытался увильнуть от возложенной на них работы.
Песок, что тысячи людей, навьючив коров и лошадей таскали из пустыни, засыпал болота и с каждым днем воздух становился все менее влажным, возвращая южным границам прежний климат
Заслышав о приезде в Та-Сети великого человека —  в городе вновь оживились торговля и ремесла. Передаваясь из уст в уста, народная молва расхваливала Уджагорреснета, приписывая ему самые невероятные способности, но главное — восстанавливая веру напуганного народа в то, что ужасная болезнь отступит перед невероятным могуществом Верховного Жреца Нейт.
Прошло две недели. В один из вечеров в покои Уджагорреснета вошёл Демокед. Грек выглядел уставшим, но в его глазах горел озорной огонек —  он явно был доволен собой.
— Смотри, жрец, — сказал он, протягивая маленький бронзовый скальпель с тончайшим, словно волос, лезвием. — Я все же научился вырезать их, не причиняя смерти. Я говорю об этих узлах, что на шее и в паху заболевших.
Все дни на Элефантине Уджагорреснет напряженно работал, в суматохе забот о южных землях не забывая и об остальных своих обязанностях. Возложенная на него фараоном ответственность не давала возможности целиком окунуться в местные проблемы, так что всякий час, что он не следил за наведением порядков в Та-Сети, Верховный Жрец работал, диктуя бесчисленные указы и выслушивая почту.
Сейчас, увидев Демокеда, он властным жестом остановил писцов, что записывали очередные приказы по тратам и службам и взял протянутый ему инструмент, с интересом разглядывая необычайно тонкое лезвие.
—  Я смог купить его здесь — говорят, что это работа мидян — персов. Они очень искусны в таких вещах! Я имею в виду в обращении с металлами — важно пояснил Демокед, словно выковал это произведение искусства сам.
Рассмотрев скальпель, Уджагорреснет задумчиво кивнул, возвращая вещь владельцу.
—  Многое, конечно, понадобилось узнать о строении этих областей тела —  удовлетворенно продолжал Демокед, похлопывая себя по шее — но, все получилось! Аккуратный разрез, быстрое извлечение, прижигание в процессе и после, чтобы остановить кровь... Четверо пациентов уже прооперированы — я вырезал у них каждый узел! — грек напыщенно смотрел на Верховного Жреца, словно преуспевший ученик, старавшийся заслужить похвалу старшего.
— И что же? Они проснулись? Вернулся  ним ясный разум и прежние силы? — Уджагорреснет присел и откинулся на кресле, с прищуром глядя на Демокеда.
— Они пока… слабы — очень слабы. И все еще сонливы — да. Но они живы и даже могут глотать бульон… — грек вяло возразил на резонный вопрос и поморщился. — Пока мы не знаем наверняка, где причина, а где следствие — я считаю, что это весьма… кхм,  небесполезно!
— Твоя победа — победа именно над следствием, — уверенно парировал Уджагорреснет, назидательно глядя на Демокеда. — Ты вырезал плод. Но дерево, что его породило, всё ещё живо и порождает новые. Возможно, так можно дать им ещё несколько дней жизни, или даже недель — не знаю. Да и жизнь ли это...? Ты лечишь засохшие ветви, Демокед —  жрец грустно вздохнул — а я пытаюсь выкорчевать весь сгнивший корень — жрец встал и подошел к окну, оглядывая окрестности с выстроенного на возвышенности дома.
Все кустарники были сожжены и дым их, щипавший глаза первые дни, уже рассеялся. Болота также были засыпаны. Спешно чинились отводящие каналы — их заводили под землю там, где она была влажной. Даже по ночам слышались звуки — удары молотов, скрип пил и тяжелые шаги артелей рабочих.
Демокед пожал плечами, спрятав скальпель под своим роскошно украшенным одеянием.
— Моя работа — спасать тех, кто передо мной. Пытаться, по крайней мере. И я не готов ждать, пока будут осушены все болота этих краев —  лишь делаю, что могу как врач — дерзко проронил он.
Уджагорреснет ничего не ответил и даже не повернулся к нему, продолжая глядеть в окно и давая понять, что не намерен поддерживать непрошенную беседу.
Надменный молодой грек ушёл, а Уджагорреснет остался стоять у окна. Задумчиво он глядел, как множество людей вдалеке гнут спины, таская песок, расчищая землю и делая еще сотни вещей, необходимых для восстановления порядка. На миг его уверенность в собственной несокрушимой правоте пошатнулась и по сердцу Верховного Жреца пробежал холодок сомнения —  а что, если грек по-своему прав? Что если бороться нужно со всем сразу?
Уджагорреснет устало вздохнул. Как много зависит от его слов. Как много ответственности ложится лишь на его плечи…
Ответ пришёл к нему вечером, но оказался совсем не тем, что он хотел бы получить. Грязный и запыхавшийся с дороги, в его временный дом вбежал гонец из столицы. Пройдя сквозь обыскавшую его охрану, он спешно вручил Верховному Жрецу два туго свернутых папирусных свитка.
— Лично в руки Верховному Жрецу… Да хранит его Великая Мать… наша Нейт…и никому больше! — еще задыхаясь после быстрого бега от пристани изрек гонец и упал на колени, покорно склонив голову и пользуясь этой позой покорности, чтобы наконец перевести дух.
Подойдя ближе к масляной лампе, чтобы текст лучше различали усталые глаза, Уджагорреснет развернул первый свиток, украшенный дворцовой печатью главного писца, и начал читать.

 «Любезный Уджагорреснет, да хранит твоя бесконечная мудрость Египет,

Фараон Амасис, да правит он вовеки, заключил вечный союз с Поликратом Самосским. Церемония прошла в «Великом Доме» Саиса, в присутствии Верховного Жреца Птаха, что прибыл из Мемфиса, а также супруги Амона Анхнеснеферибре, истинной дочери Псамметиха II, да блаженствует душа его в полях Иалу. Она сама прибыла из Фив. Вынужденная мера, однако, как выяснилось, дозволенная традициями предков. Когда Верховный Жрец не может принять участие в церемонии ввиду отсутствия в столице долее одного оборота луны — его могут заменить два других высших жреца, даже если они не связаны с божеством столицы.
Условия договора невероятно тяжки для казны, но основную сумму, с согласия Верховного Жреца Птаха и супруги Амона Анхнеснеферибре, истинной дочери Псамметиха II, да блаженствует душа его в полях Иалу, возьмут на себя храмы. Да поможет нам всемогущая Нейт сохранить святилища в чистоте и порядке, а также исполнить то великое множество обязательств, что щедро оплачивались из этих запасов, ныне иссякших.
Корабли Поликрата разместятся в Дельте в ближайшее время и, собственными глазами увидев его воинов и матросов, я искренне молю богов, чтобы принесенный с ними хаос не пошатнул наших вековых устоев еще больше. О том, что происходит, я не стану тебе писать — это не достойно глаз Верховного Жреца!
Мы с нетерпением ждем твоего возвращения из южных земель, возлюбленный наш Уджагорреснет — в это непростое время твой острый ум как никогда прежде нужен нам в столице!».

Письмо заканчивалось личной подписью главного дворцового писаря — его близкого друга, но взгляд Уджагорреснета заметил пониже подписи крохотные неровности на гладком папирус. Что-то явно было начертано внизу, на оставшемся невостребованным для основного послания кусочке.
Трясущимися от возбуждения и гнева руками Уджагорреснет поднес свиток к пламени лампы и, подержав его несколько мгновений у огня, увидел проступившие внизу буквы.
Тайнопись — редкий секрет высших жрецов, которому он обучил главного писаря собственноручно, чтобы передавая вести, он мог сообщать ему нечто большее, чем имел право застать лишний взгляд, в случае, если письмо не дойдет до адресата.

«Прости, что не смог сообщить тебе раньше — все произошло в невероятной спешке, а путь этого письма так велик... Поликрат убил собственных братьев и теперь правит Самосом единолично. Его флот очень велик и насчитывает многие сотни кораблей — сейчас он единственный властелин на всем зеленом море, что они называют средиземным, но Поликрат все также тесно общается и с финикийцами, а те все чаще дерзают говорить и с Киром — властелином персов...
Также позволь мне, Великий, поделиться с тобой тревогами, что терзают мое сердце все последние дни. Быть может я старый дурак и все это лишь кажется моему смутному разуму. Однако, уши мои все чаще слышат такое, что невольно я дерзнул представить, будто ты, Великий, все менее угоден фараону нашему Амасису, да правит он вечно.
Если только проблема южных земель не слишком велика и не требует твоего присутствия слишком долго…»

На этом письмо, дописанное невидимыми чернилами обрывалось.
Пылающий от гнева Уджагорреснет, дрожащей рукой сунул свиток в огонь лампы и, дав ему хорошенько разгореться, бросил на мраморный пол, затоптав огарки позолоченными сандалиями.
Под насмешливые взгляды стражи, напуганный его действиями гонец, не поднимаясь с колен отполз из комнаты к выходу, решив, что доставил великому человеку столь скверные новости, что лучше удалиться, прежде чем за них его велят избить палками.
Но Верховному Жрецу было не до него.
«Как он посмел! Это заговор! Это предательство!» — мысли вихрем носились в его разгоряченном уме.
Разграбить жреческие запасы, чтобы пустить их… на услаждение безумного греческого пирата, прикончившего братьев и захватившего власть!
Верховный Жрец Птаха — отец его главной жены —  с ним все ясно, но как могла пойти на эту подлость супруга Амона Анхнеснеферибре? Дряхлая старуха —  да она, должно быть, выжила из ума! — Уджагорреснет нервно расхаживал по комнате, пытаясь разумом проникнуть в складывающийся вокруг него заговор.
Ничего не получалось. Слишком многое оставалось неизвестным. Слишком многое происходило там, в Саисе, пока он пекся под неумолимым солнцем на отравленной Элефантине, спасая южные границы родной страны.
— Да падет он от меча Амона-Ра, да овладеет им пламя Мут, во всем ее ужасе! — закричал слова могучего проклятия Уджагорреснет, не в силах больше сдерживать гнев.
Напуганная стража немедленно попятилась, исчезнув за дверьми, чтобы оставить взбешенного господина наедине с овладевшим его душой Сетом. Письмо было уничтожено, так что никто не смог бы догадаться, кого именно проклинает Верховный Жрец.
Увидев, что остался один, раздираемый злобой Уджагорреснет схватил со стола первую попавшуюся шкатулку и с криком швырнул ее на мраморный пол. Послышался треск расколотой древесины и звон множества рассыпавшихся украшений.
Глубоко задышав, чтобы хоть как-то успокоить сердце, Верховный Жрец прошел сандалиями прямо по драгоценностям, слыша жалобный хруст раздавленных камней. Дойдя до кресла, он тяжело опустился на твердое сидение и закрыл глаза.
Свободной рукой он все еще сжимал второй свиток. Жесткая хватка ладони с побелевшими от напряжения костяшками смяла нежный папирус, хотя он и был туго скручен. Еще раз сделав глубокий вдох, Уджагорреснет открыл глаза, сорвал дворцовую печать и развернул папирус, подвигая бронзовый светильник с налитым в него маслом поближе к креслу, чтобы дать больше света.
Быть может, вторая новость окажется хоть чуточку приятнее? — с надеждой подумал он, вглядываясь в первые слова послания, написанного той же знакомой рукой главного дворцового писца.

«Любезный Уджагорреснет, да хватит твоего бесконечного терпения на все беды, что обрушились на Египет,

Я ничего не стану писать от себя, дабы ничего не исказить, предоставив острейшему уму твоему те же в точности сведения, что сам прочел недавно фараону нашему Амасису, да будет его правление вечным.
Скорбному моему рассудку неведомо, что будет дальше, так что я лишь молю богов о скорейшем твоем возвращении из южных земель в это непростое для нашей страны время:

«Я Камбиз, царь царей и сын Великого отца своего Кира, пишу Великому фараону Египта Амасису,
Отец мой, снискавший милость богов и сотворивший столько подвигов, что нет им числа, отошёл к Ахурамазде. Теперь я восседаю на его троне.
Пусть будет мир между нашими царствами. Склони же ухо свое, Великий фараон, к голосу разума, и отдай в жёны мне свою дочь, дабы скрепить дружбу между нами. Отошли её в Сузы и я любезно приму твою дочь как свою супругу со всеми почестями, в коих, как ты должно быть знаешь, так искусен мой народ.
Если же ты откажешь мне в столь незначительной малости — видит всевидящий Ахурамазда, я вынужден буду принять и эту волю, но быть может, сочту за оскорбление Царя Царей. Вавилон пал, да будет тебе известно. Лидийское царство и Мидия пали еще прежде. Наша дружба может быть угодной богам, если египетские окажутся столь же мудры, как бог моего великого народа.»

В ушах Уджагорреснета шумело. Кир мёртв. Грозный строитель империи, что сотряс мир, но держал его в шатком равновесии — ушёл. Теперь его место занял молодой и необузданный Камбиз, чьё первое дипломатическое послание уже явилось в форме угрозы, пусть и вяло прикрываемой речами о мире и богах. Верховный Жрец имел в персидских землях некоторых верных людей, прежде шпионивших в Вавилоне. И, если верить их рассказам, в Камбисе трудно будет найти мудрость и сдержанность. Поговаривали — он болен священной болезнью и порой впадает в безумство, пугая даже собственный народ.
Свиток выпал из руки Верховного Жреца, судорожно пытавшегося охватить все новости и хоть как-то свести их в стройную картину. Уджагорреснет обхватил голову руками, пальцами массируя пульсирующие виски.
«Слишком многое происходило в его отсутствие. Будь проклята эта болезнь, что сквозь сон ведет в объятия Осириса! Будь проклят номарх Хуфхор, подлой алчностью своей обрекший его на это вынужденное изгнание. Слишком много всего проходит мимо — слишком много всего…» — вихрь в его голове мешал думать и ум Верховного Жреца на время затуманился.
За окном, невдалеке от временного пристанища Уджагорреснета, кто-то запел. Голос лился ясно и блаженно, будто песня умиротворяла самого певца. Возможно усталый рыбак, а может скучающий торговец просто проходил мимо, возвращаясь домой после трудного дня.
Слова его беззаботной песни тревогой ворвались в сознание Уджагорреснета, и без того измученного тревогой и самыми страшными опасениями.

Весело проведи день, смажь свои ноздри
Умасти их душистым маслом,
Возложи цветы лотоса на тело твоей возлюбленной
Пусть музыка и пение звучат перед твоим лицом
Оставь позади все зло и думай лишь о радости
Пока не наступит день, когда ты достигнешь гавани
В той земле, что так любит тишину
Проведи же день весело  и не уставай
Никто не унесет свое добро
И ничто уходящее уже не вернется к тебе…





Шестой свиток

На пути в Саис, 529 год до н.э

Если хочешь, чтобы твои поступки всегда были благородными и надежно защищены от любого зла, берегись плохого настроения, не дай, чтобы оно брало над тобой верх. Это страшная болезнь, порождающая разногласие, а тот, кто ей поддается, уже перестает быть самим собой: она настраивает друг против друга отцов и матерей, братьев и сестер, приводит в ужас жену и мужа, она содержит в себе все проявления злости, злобы и все возможные несправедливые действия.

Птахотеп, III тыс. до н.э

Вновь Уджагорреснет стоял на борту корабля. Ветер наполнял паруса, украшенные щитом с перекрещенными стрелами — символом Нейт. Множество гребцов под палубой взмахивали веслами, потея и ругаясь так громко, что даже наверху время от времени были слышны их бранные речи. Верховный Жрец спешил попасть в столицу.
Хотя плавания по ночам были невероятно редки, вселяя ужас в сердца суеверных египтян, всегда опасавшихся злых духов ночи, судно Верховного Жреца двигалось и под луной. Чтобы придать команде ощущение надежной защиты от темных сил, каждый вечер Уджагорреснет читал молитвы богине Нейт, совершая таинства и приношения Великой Богине прямо на палубе.
Множество матросов благоговейно смотрели, как Верховный Жрец омывается, прежде чем облачиться в свой церемониальный наряд.
Накидывая леопардовую шкуру на плечи так, что пасть зверя оказывалась прямо на его груди, он склонялся на колени и разжигал множество курительниц. Наполненные тлеющими углями и смесями благовоний — миррой, можжевельником, терпентиновой смолой, медом и множеством других тайных компонентов —  все они источали сладостный дым, призванный очистить путь от вредных духов и помочь молитвам Уджагорреснета достичь ушей самой Великой Матери.
 
«Ты все бывшее, настоящее и грядущее
Твоего покрывала никто не открывал;
Плод, рожденный тобой — само солнце.
О Великая Мать, рождение которой непостижимо.
О Великая Богиня, покрывало которой не открывается!
О, открой свою завесу, сокровенная,
Ибо не дано мне пути, чтобы войти к Тебе.
Явись, прими наши души и защити их руками Твоими…!»

Истовая молитва Верховного Жреца вводила всех вокруг в ритуальный транс, наполняя силами и бесстрашием перед всеми опасностями ночи. Лишь самые скептичные из матросов и гребцов тихонько усмехались, втайне от других продолжая прятать под скромными одеждами резные фигурки карлика-Беса — древнего защитника всех простолюдинов от могучих и непознаваемых сил зла.
Покидая Элефантину в такой же спешке, Пифагор отправился в обратный путь вместе с Уджагорреснетом. Упрямый же Демокед пожелал остаться в южных землях. Вдохновленный собственными успехами в устранении зловредных узлов у заболевших, он решил продолжить своеобразное обучение, а может даже и подчерпнуть что-то новое у местных лекарей, которых из Саиса в храм Хнума обещал прислать Уджагорреснет, чтобы вернуть «Домам Жизни» на Элефантине достойный божества Великой Реки облик.
Также амбициозный грек пообещал испробовать свой метод противоположностей и записать все интересное, с чем столкнется, применяя этот вдохновленный греческими мудрецами подход. Пифагор же пошутил, что скорее его молодой подопечный просто не хочет вновь восходить на борт, чтобы качка опять не скрутила его нежный желудок.
— Куда станешь держать путь? — поинтересовался Верховный Жрец у Пифагора, когда ном Та-Сети остался далеко позади и течение уносило их все дальше, в сторону Нижнего Египта.
— Мое решение не изменилось — ни за что я не вернусь к этому тирану, тем более когда он озверел до братоубийства! Достойно ли быть советником такого человека? — возбужденно возмущался Пифагор. — Лучше уж я сойду где-нибудь в Фивах, ну а там…
— Фивы? — удивился Уджагорреснет — далековато от Греции…
— Я думаю отправиться на Кротон — это в Южной Италии, как ты, должно быть, слышал — мягко пояснил Пифагор. — Я много слышал об этом чудном месте от Демокеда — он там родился и вырос, прежде чем оказался на Самосе.
Уджагорреснет понимающе кивнул. Дружеским отношениям двух спутников он был свидетелем все последние недели.
«Вероятно, и Демокед отправится туда же, когда наиграется со скальпелем» — подумалось ему.
— Так почему же именно в Фивах? — уточнил Верховный Жрец.
— Я хотел бы почтить храм Амона — веско ответил Пифагор, почесывая бороду — когда я был еще юн и путешествовал по вашей стране, оракул этого бога дал мне пророчество, что вот-вот перевернёт мою жизнь. И, кажется, если верить, конечно, лучшая ее половина для меня лишь начинается… — Пифагор усмехнулся.
— Пророчество? Это любопытно… — удивился Уджагорреснет — что же предсказал тебе оракул?
Пифагор оперся на борт и поглядел вдаль, словно внутренним взором обращаясь в далекое прошлое. Несколько мгновений он задумчиво молчал.
— Я знаю, что главный оракул Амона находится у вас в оазисе Сива — там я не был — издалека начал Пифагор, — а однажды я до глубины души поразился, услышав, что вы, египтяне, считаете оазисы  вечно блуждающими по пустыне духами давно погибших царств — это очень красиво. А та жрица в храме, что в Карнаке… — глаза отдавшегося воспоминаниям Пифагора помутнели. — Словно в безумном трансе она танцевала, выделывая немыслимые кульбиты и выгибаясь так, как мне казалось неспособным выгибаться тело простого человека. Ну а когда пришел мой черед вопросить ее о своей судьбе —  жрица так пронзительно взглянула на меня, словно взор ее вмиг проник в мою душу. И мне показалось, что взгляд ее способен был читать в ней и прошлое, и настоящее и будущее разом… — Пифагор на миг замолк. Руки его сжали борт корабля.
Незаметно для друга Уджагорреснет улыбнулся.
— Она предсказала мне, что двадцать лет я стану набираться мудрости у всех народов, какие встречу на своем пути — невозмутимо продолжал Пифагор, — но истинное свое предназначение открою лишь тогда, когда захочу вернуться в родные земли, а судьба заставит меня покинуть их. Так она предрекла. Откуда она могла знать...? — Пифагор замолк, погрузившись в собственные мысли.
— Иногда голос бога, ведающий все уготованное человеку, спускается в разум жрицы — мягко согласился Уджагорреснет, видя, какую цену имеет тот случай для Пифагора —  и, хотя по-настоящему это происходит не так уж часто — я вынужден знать и это — в жизни много непостижимого умом…— Верховный Жрец загадочно улыбнулся.
Мимо проплывал древний город. Прибрежные его постройки были бедны и принадлежали, вероятно, местным рыбакам и землепашцам. Вдалеке виднелись могучие колонны храмов и обелиски, ослепительно сверкавшие на солнце.
— Эдфу… — проронил Уджагорреснет — город бога-сокола нашего Гора. Местные коллекции папирусов так велики, что в юности наставник отправил меня сюда для погружения в те древние премудрости, о которых не таят следов даже богатейшие хранилища Мемфиса и Фив…
— Скажи, а сам ты бывал у оракула? — пропустив слова Верховного Жреца мимо ушей спросил Пифагор.
Видя, что мудрый грек все еще находится под впечатлением от предсказаний, обещавших ему загадочную судьбу, Уджагорреснет не обиделся и понимающе улыбнулся.
— Нет, мне не доводилось… Я рано, возможно даже слишком рано стал высшим жрецом. И, возможно тоже чересчур рано, многое узнал об оракулах…
— Но ведь иногда, особенное если сомневаешься, их слова могут бить в самое сердце, пронзать самую суть? — горячо возразил Пифагор.
— Иногда да… — не стал спорить Верховный Жрец, и все же я знаю что…
— Я думаю, тебе обязательно стоит спросить оракула о своей судьбе! — возбужденно перебил его Пифагор. Глаза его блестели. — Последние дни ты так мрачен, мой друг, и сердце подсказывает мне, что всему виной не одни лишь тяжкие зрелища болезни, что мы созерцали. Быть может, это нечто куда большее по важности…? — Пифагор внимательно заглянул прямо в глаза Верховному Жрецу.
— Может быть и так — Уджагорреснет неопределенно развел руками, отворачиваясь и пряча лицо, чтобы не выдать собственных мыслей наблюдательному греку.
— Если я прав, то до Саиса мы доберемся намного быстрее, чем занял наш путь до Элефантины — вдохновленно подхватил Пифагор — так почему бы нам не сойти в Фивах вместе? Признаться, я буду чрезвычайно благодарен, если достигнув столицы ты скажешь фараону, что я затерялся где-то в Та-Сети во время всей той страшной суеты. Ну а сам ты, заодно…
Уджагорреснет задумчиво молчал. Идея посетить оракула никогда не приходила ему в голову. Слишком многое он знал о фокусах жрецов, о жрицах, вводивших себя в транс сложными настоями, обо всей той таинственной для непосвящённых простолюдинов магии, которая веками окутывала сферу общения с богами, на деле оказываясь хитростью или тайным знанием. Конечно, без настоящей связи хотя бы с одним из богов…
Однако, сейчас все так запуталось, что это по-детски наивное предложение Пифагора всколыхнуло в душе Верховного Жреца что-то похожее на озорное любопытство — а что если...?
— Почему бы и нет — буркнул Уджагорреснет после затянувшейся паузы, постаравшись придать своему голосу безразличие, чтобы мудрый грек не почувствовал, что в сердце его и впрямь поселилась неуверенность и лишь потому он соглашается. — Только я сойду в Фивах не как Верховный Жрец, но как простолюдин — после еще одной паузы добавил Уджагорреснет. — Сейчас я не хочу, чтобы местные власти узнали о моем визите в храм Амона и сами Фивы. Есть некоторые сложности с супругой Амона, а впрочем… забудь лучше мои слова!


***
На следующий день, облаченные в простые одеяния Пифагор и Уджагорреснет сошли на пристани Фив. В сопровождении всего пары стражников, незаметно державшихся поодаль, они причалили на лодке, оставив корабль в укромном, заросшем камышами местечке, недалеко от древней столицы. Едва ли кто-то смог бы принять сейчас двоих путников за людей более знатных, чем простые торговцы.
Всегда изменчивая вода Великой реки в тот день была не синей и не зеленой, но цвета расплавленного свинца, усыпанного сверкающей крошкой первых лучей солнца. Утренний туман клубился над прибрежными зарослями папируса, цепляясь за тростники, где в благородных позах замерли голубые цапли. Символ души Ра и возрождения — египтяне называли этих птиц «Бенну» и во все времена трепетно почитали. С восточного берега доносились первые звуки дня.
Глухой стук медных мотыг о комья спрессованной земли, звонкие молоты кузнецов, протяжный скрип пил и крики играющих детей.
Ближайшие хижины, выстроенные из дешевых кирпичей, что лепились прямо из высыхающего на солнце ила, полотном плоских крыш теснились вокруг пыльного дерева сикоморы. В тени ее раскидистых ветвей сидел старик, старательно чинивший плетеную корзину. Его старое, морщинистое лицо напоминало высохшее русло реки, но глаза еще выдавали живой ум.
Играя, голые дети беззаботно гоняли по пыли щенка и смех их был звонким и заливистым. У края одного из множества оросительных каналов, женщина в простом льняном калазирисе полоскала одежду, а рядом с ней, в грязи валялись черепки от греческой амфоры, украшенные черными полосками. Случайные гости из далекого моря, теперь вросшие в плодородную землю Кемет. Запах теплой пыли, дыма от сушеного навоза, которым разжигали печи, вяленой рыбы и сладковатого запаха гниющих плодов витал в утреннем воздухе.
Дорога, вытоптанная тысячей босых и обутых в сандалии ног, вела в город вдоль самой кромки плодородной земли. По обеим сторонам ее золотым полотном блестели поля спелой ржи, где уже гнули смуглые спины земледельцы. Глядя вдаль казалось, что все поле представляет собой исполинский, распластанный во все стороны муравейник, в котором тут и там мелькали сотни тружеников, издалека казавшихся столь же крохотными, как и муравьи.
Недалеко от Уджагорреснета и Пифагора, бодро шагающих в сторону города, по дороге двигалась странная процессия. Несколько египетских воинов в стеганых доспехах сопровождали повозку, запряженную парой ослов. Сидя на стоге высушенной травы, прикрывающей товары, на ней гордо возвышались два грека в коротких, но богато украшенных хитонах. Они громко о чем-то спорили. Руками иноземцы бурно жестикулировали, указывая то в сторону видневшихся в дали величественных пилонов и обелисков, то на измазанных в грязи землепашцев, переводящих дух. Временами они громко смеялись.
 Проходившие мимо египтяне даже не поднимали голов, чтобы смерить их взглядом. Чужеземцы с их грубой, гортанной речью и медными монетами давно стали частью местного пейзажа, такой же как пыль или мухи.
— Я слышал, они возводят эти палки даже ради крокодилов — донесся до Уджагорреснета голос одного, говорившего на родном греческом. — Всякое зверье у них здесь чтят богами и на какую тварь ни укажи — они про всех ответят, что поклоняются ей уже тысячи лет!
— Да, я как-то раз пнул на рыночной площади кошку, что пыталась спереть у меня с прилавка рыбу, — весело подхватил второй грек, —  так один громила так яростно набросился на меня с палкой, что если бы не мой негр-нубиец — я даже и не знаю — он наверное расшиб бы мне голову — настоящий дикарь…!
— Жуткая история, Демид, и я верю тебе! Потому как собственными ушами слышал, что они даже сбривают себе брови, если их кот подыхает от старости, — засмеялся его спутник — так мало того — самые нищие из них готовы будут неделю не класть крошки в рот, лишь бы наскрести денег и сделать из дохлой кошки мумию…
Кулаки Верховного Жреца непроизвольно сжались от гнева, но догадавшись обо всем заранее, Пифагор успокоительно положил руку на плечо Уджагорреснета.
— Мне стыдно за моих сородичей — примирительно и тихо сказал он — я вынужден признать, что большинство из них не мудрее злых отроков. И до понимания глубины культуры твоего великого народа им еще далеко…
— Если их присутствие оставит от этой культуры хоть что-то. Ведь с каждым годом их все больше в моей земле — сквозь зубы процедил Уджагорреснет. Надетый на его голову для преображения парик съехал и он нервно поправил его рукой, разжимая кулак. — Зачем вы, греки, едете в Египет, строите здесь города, наводите свои порядки? — жестче чем хотел спросил Верховный Жрец.
— Этого я не могу тебе сказать — улыбаясь ответил Пифагор, — но мой народ расселяется по всем берегам, каких только удается достичь — не только в Египте… Собственных земель нам уже не хватает, ведь людей в небогатых землях Эллады стало куда больше, чем знали прошлые века. Так, по крайней мере, говорят мудрецы, но кто знает наверняка…?
С минуту Уджагорреснет ничего не отвечал, пружинисто шагая по дороге рядом со своим спутником. Врата Фив приближались, а повозка с греческими торговцами удалилась достаточно далеко.
— Дело не в кошках, Пифагор — спокойно сказал Уджагорреснет, словно возвращаясь к прошлой теме. — Если перестать чтить скарабеев, крокодилов и других священных животных, то дети перестанут чтить Урея. А внуки — жрецов и самого фараона… — он мрачно вздохнул. — Впрочем, моя страна пережила нашествие народов моря — переживет и вас, и нубийцев и персов и всех, кто еще однажды решит вступить на эти священные земли — уверенно ответил наконец Верховный Жрец. — Египет переживет все и будет стоять вечно. Так же, как и пирамиды.
— Я тоже уверен в этом — дружелюбно согласился Пифагор. — Ваши боги слишком могущественны, чтобы могло оказаться иначе…


***
Древний город встретил их головокружительным букетом запахов. В воздухе мелькали ароматы специй и благовоний, вина, мирры и терпентиновой смолы, возжигаемой в храмах. Отвратительно пахли немытые тела бедняков, во множестве топчущихся по дорогам, чтобы приставая к состоятельным жителям выпросить себе на обед. 
Безразличный ветер доносил и запах затхлой гнили из канав, но этот смрад мог вмиг перебить аромат душистых масел, щедро умастивших красивое тело какой-нибудь знатной женщины, гордо шедшей в окружении слуг.
Перекусив финиками, хлебом, рыбой и вином в простой, но чистой таверне, Уджагорреснет и Пифагор отправились к храму Амона в Карнаке — центру притяжения тысяч паломников во все времена.
Великий, навевающий мысли о вечности ансамбль колонн и статуй могучих древних правителей, что давно ушли в страну Заката, встретил их. Триада богов — Амон-Ра, Мут и сын их Хонсу незримо хранили это священное место, с незапамятных веков называемое египтянами «совершеннейшим из всех».
Главное святилище Амона всякий раз поражало своим размахом даже Уджагорреснета, вызывая в его душе нотки зависти. Храму Нейт в Саисе было далеко до этого, строящегося в течение тысячи лет чуда. Почти полторы сотни мощных колонн и массивные пилоны окружали громадный гипостильный зал, одним своим видом уже внушавший паломникам священный трепет перед несокрушимым могуществом Амона.
Вручив немного серебра храмовой страже, чьи глаза заблестели алчным блеском, путники быстро миновали основную толпу и, спрятанным от глаз проходом, попали внутрь. Каким бы священным ни было это место — земные блага все же легко прокладывали путь к сердцу тайн духовных — залу оракула.
Торжественных служб в этот день не было, так что лишь несколько десятков жрецов лениво занимались своими обязанностями, прячась от полуденного солнца под высокими каменными навесами.
— Мой друг прибыл издалека, но он с ранних лет трепетно мечтает узнать свою судьбу! Скажите, любезные, мог бы он…? — начал было Пифагор, когда они достигли входа в святилище, где обычно вещал оракул.
— Оракул сегодня не предсказывает! —  жестко ответил один из щедро одаренных ростом храмовых стражей, стоящих возле входа. Облаченные в греческие доспехи, их смазанные маслом мощные тела блестели и загораживали проход по гранитной лестнице.
— Но мое желание так искренне и так велико… — горячо подхватил Уджагорреснет, подыгрывая и стараясь изгнать из своего голоса привычную властность, сменив ее позабытыми нотками подобострастности.
Не рассчитывая на слабую магию банального хода, жрец медленно распахнул льняное одеяние торговца. Нужно было придать своей просьбе побольше веса. Осторожно извлекая из подмышки усыпанный камнями и украшенный загадочными символами золотой браслет, стоимость которого, должно быть, превышала все, что оба стража могли бы заслужить за годы службы, Верховный Жрец склонил голову и покорно протянул драгоценность.
— Она досталась мне в подарок от одного… очень знатного друга — загадочно ответил Уджагорреснет на немой вопрос, — и я знаю, как ценно мое сокровище! Но, конечно, перед вратами Амона я готов внести это скромное пожертвование, ведь мечта куда дороже золота! Да и кто знает, что ждет нас завтра? Я как раз хотел бы об этом узнать. Может быть оракул все-таки сможет принять меня прямо сейчас…?


***
Воздух в святилище был густым, тяжелым и за века глубоко пропитался запахом ладана и смол. Сладковатый аромат источали увядающие цветы лотоса, во множестве усыпавшие каменные, украшенные священными рисунками плиты пола. Свет пробивался сюда через высокие оконные прорези, падая косыми пыльными столбами, в которых кружились едва заметные глазу мошки. Потолок был изящно расписан и находился так высоко, что у многих паломников, с непривычки, должно быть, кружилась голова.
Разглядывая внутреннее убранство, переполненный сомнениями Уджагорреснет медленно шагал вперед, изо всех сил пытаясь придать своему лицу мину благоговения. В этих одеяниях торговца и парике никто здесь не смог бы узнать в нем Верховного Жреца из столицы, но немыслимой оплошностью казалось разоблачить себя манерами или голосом, что могли бы узнать некоторые жрецы, знавшие его в молодости. 
На низком алебастровом столе в глубине зала дымилась огромная курильница. Сразу за ней величественно возвышалась покрытая золотом и электрумом барка на толстых кедровых носилках — Могучая ладья Амона. Занавес из тончайшей ткани с тысячами вытканных на ней звезд был опущен. С обеих сторон от священной барки стояли восемь жрецов в белых льняных одеждах и леопардовых шкурах, элегантно перекинутых через плечо. Лица их были непроницаемы, словно у погребальных масок.
Аменхотеп — Верховный Жрец Амона — знакомый Уджагорреснету, стоял тут же. Старик с глазами, утонувшими в сетке морщин, торжественно поднял руки и Уджагорреснет низко опустил лицо, чтобы тот не смог узнать его, хотя глаза старика уже вряд ли способны были хорошо разглядеть очередного богатого паломника в полумраке святилища. Тишина стала абсолютной, изредка нарушаясь лишь потрескиванием ламп, факелов и тлеющих благовоний.
— О Амон-Ра, Царь Богов, Сокрытый, чьего лика не видят смертные! – голос Аменхотепа был сухим и скрипучим, но хитро устроенная акустика зала несла его голос под своды, усиливая и эхом отражая от стен. — Явился к Тебе раб Твой, Небмери, сын Петосириса — так представился страже Уджагорреснет.
— Он принес с собой щедрые дары, дабы тихий голос смертного тела был услышан Тобою. — Проникновенно продолжал Аменхотеп. — Да снизойдет Твоя мудрость на уста избранного Тобой, чтобы дать ему ответ!
«Как здорово все это, должно быть, действует на простолюдина» — невольно подумалось Уджагорреснету, впервые оказавшемуся на таинстве, множество которых он проводил и сам в той же роли, что сейчас исполнял Аменхотеп.
Один из младших жрецов, стоявший у носилок, закрыл глаза и начал мелко дрожать, словно его сотрясала лихорадка. Он и был здесь «Устами Бога» — живым каналом, сквозь который сам Великий Амон должен был говорить с Уджагорреснетом, если на то будет Его воля.
Тело служителя внезапно напряглось, а голова далеко запрокинулась. На миг Уджагорреснету даже показалось, что он сломает себе шею — так неестественно выгнулась спина жреца.
«Кажется, даже для бесед с Богом он принял слишком много настоя» — скептично подумалось Верховному Жрецу Нейт, но придерживая парик он покорно рухнул на колени, чтобы никак не выдать своего сомнения перед опытными взорами следящих за ним жрецов.
В следующий миг Аменхотеп обратился к тому, кого считал простым паломником, хотя бы он и принес в Карнак очень щедрое приношение.
— Небмери, встань! Изложи сокровенное желание сердца своего. И лишь одним вопросом! Подумай же лучше, что станешь вопрошать у Царя Всех Богов…!
Ложный Небмери покорно поднялся, голос его притворно дрожал.
— О, Великий Амон, Верховный Владыка! Укажи, что за судьба уготована рабу Твоему! Подскажи, как сохранить мне то, что всего дороже сердцу моему?
Спросив так, Уджагорреснет думал о Египте. Его тысячелетние традиции, культура и, конечно, собственное положение, так необходимое, чтобы беречь страну от той погибели, куда толкает ее узурпатор Амасис — вот что волновало Верховного Жреца.
Но что могли бы подумать жрецы Амона, принимая его лишь за богатого торговца? Что он печется о своем роскошном поместье? Может быть, о семье, или торговых путях, на которых преуспевает, продавая слоновую кость и украшения?
Вновь склонившийся на колени Уджагорреснет был переполнен сомнениями. Все происходящее стало казаться ему собственной неудачной шуткой, детской глупостью, взявшей верх над ним в минуты тяжких тревог.
«Зачем я тут? Как я допустил все это?» — мысленно вопрошал себя Верховный Жрец, уставившись в пол и разглядывая замысловатые мозаики на отполированной поверхности.
Повисла напряженная тишина. Затем жрец у носилок затрясся еще сильнее и изогнулся, головой едва не коснувшись пола святилища. По всему его телу гуляли волны, но неестественно выгнутое тело сохраняло равновесие, словно кто-то невидимый держал его под поясницу, не давая упасть.
Внезапно все жрецы по обе стороны барки синхронно наклонились и, ухватившись за массивные шесты, подняли Священную барку Амона, тяжело водрузив ее на плечи. Золотое судно с занавешенным святилищем закачалось в воздухе, отбрасывая неровные блики.
Старик Аменхотеп вытянул вперед свой длинный жезл — символ власти и инструмент для указания воли бога.
— Великий Амон-Ра услышал тебя, молись же ему вечно! А сейчас готовься принять Его слово! — важно изрек он.
Я — Тот, Кто за Горизонтом. Вижу тропу твою, о сын Кемета… — проникновенно заговорил жрец у носилок — единственный из жрецов, не считая Аменхотепа, оставшийся свободным от тяжелой ноши.
Священная барка на плечах жрецов начала медленно раскачиваться, то поднимаясь вверх, то опускаясь вниз, то отклоняясь в стороны. Аменхотеп с жезлом внимательно следил за каждым ее движением.
Довольно долго ничего более не происходило. Барка раскачивалась в неведомом ритме, жрецы застыли, а тишину нарушало лишь тяжелое дыхание тех, кто держал на плечах нелегкое вместилище Амона. Напряженное молчание это, кажется, затянулось и, осторожно подняв голову, Уджагорреснет увидел тревогу на лице Аменхотепа. Кажется, Верховный Жрец Амона тоже не ожидал, что оракул замолчит на столь долгое время. Лица жрецов, держащих на плечах барку уже начали багроветь от натуги — простые люди, чьи тела не имеют твердых как металл мускулов воинов —  они не могли раскачивать ее дольше обычных, коротких пророчеств. 
— Что же сказал Великий Амон-Ра? — несколько нервно переспросил Аменхотеп, обращаясь к тому, кто должен был выполнять роль оракула. Слова его повисли в тишине.
Спустя несколько мгновений выгнутый дугой жрец издал слабый стон и неуклюже повалился на пол. Казалось, от перенапряжения он лишился чувств.
«Обморок?» — привычным разумом врача подумалось Уджагорреснету и он едва сдержал улыбку от такой нелепой случайности. Тут же сердце вновь кольнула обида за то, что дал Пифагору убедить себя наведаться к оракулу, словно простолюдин, ожидающий откровений и чудес.
Внезапно тело упавшего жреца взлетело над полом на высоту человеческого роста и, застыв в воздухе, совершенно чужим громогласным голосом изрекло:

— Дабы спасти то, что тебе всего дороже в этом мире, ты совершишь самое страшное предательство. Но помни, смертный, что предав однажды — ты навеки будешь обречен предавать вновь, пока путь твой не будет окончен!

Страшные слова пророчества сказанные голосом слишком низким, чтобы их способен был изречь живой человек, эхом отразились от стен и потолка громадного храма. Тело жреца навзничь рухнуло на пол, так что Уджагорреснет явственно слышал, как голова его стукнулась о плиту пола, издав короткий треск.
— Аменхотеп удивленно вскинул брови, глядя как под головой упавшего быстро стала расти темная лужа. В его глазах мелькнул страх — что-то явно шло не так…
Остальные жрецы поспешно опустили Священную барку. Гулко звякнули металлические опоры, на которые опустились шесты. Кто-то стремительно подошел к упавшему жрецу и потряс его за плечо, пытаясь приподнять, но тело обвисло так безвольно, что опытным взглядом Уджагорреснет сразу понял — «оракул» был мертв. При падении череп его треснул и осколками порвал то мягкое, что призван защищать.
Растерянный Аменхотеп повернулся несколько раз, оглядываясь по сторонам, и быстро зашагал в сторону Уджагорреснета, помахивая рукой в направлении выхода из храма.
— Немедленно исчезни — Великий Амон уже изрек все, что должно, и двери священного храма теперь должны захлопнуться для тебя, как велит священный обычай! — нервно прикрикнул он. Переживая, очевидно, как бы все произошедшее не дошло до разума случайного паломника и по городу не поползли досадные сплетни.


***
— Ну и что же предсказал тебе оракул? — беззаботно спросил Уджагорреснета Пифагор, ожидавший его у выхода из храма.
— Оракул умер — мрачно буркнул Верховный Жрец.
— Как умер? Прямо в храме? После твоего вопроса, или он был мертв уже давно и стражи обманули нас, взяв твое подношение? — грек взволнованно засыпал Уджагорреснета вопросами. Брови его высоко поднялись — он был искренне удивлен, ведь Верховный Жрец шутил редко и, кажется, совершенно не был настроен шутить прямо сейчас.
— Он просто умер, когда изрек пророчество… — неохотно ответил Уджагорреснет. Сам потрясенный произошедшим и словами, что услышал, сейчас он не был готов развлекать Пифагора, рассказывая обо всем, что произошло в святилище Амона.
Мудрый грек кивнул и не стал расспрашивать дальше.
С пол водяной меры они шли по городу молча, просачиваясь сквозь толпу, заполонившую улицы Фив, плотно застроенных домами и виллами. Четырех, а иногда и пятиэтажные — все вместе дома вмещали великое множество народа, так что хотя и давно утратив былое величие, Фивы все еще были намного крупнее Саиса.
— Спасибо тебе за все, Пифагор — остановившись вдруг сказал Уджагорреснет. — Я знаю тебя давно и клянусь ноздрями, через которые обновляется жизнь в теле всякого смертного — ты единственный из эллинов, к кому я испытываю дружбу. Пусть же так и остается!
Пифагор понимающе кивнул и положил руку на плечо Верховного Жреца, с которым познакомился столько же лет назад, сколько разделяло их в тот момент от рождения. Пришло время вновь прощаться.
— Как ты там любишь говорить? Завтрашний день никому неведом? — на обаятельном лице Пифагора заиграла широкая улыбка, которую не могла скрыть даже густая борода. — Да хранит тебя Нейт, Уджагорреснет, друг мой! Буду искренне рад, если судьба еще столкнёт нас!
Наплевав на всякую официальность, ведь любой видел в них сейчас лишь двух торговцев, остановившихся на пыльной дороге, Пифагор сделал шаг вперед и крепко обнял Верховного Жреца.
Уджагорреснет молча улыбнулся и в ответ похлопал грека по спине.
Уже через неделю, плывущий сквозь дни и ночи корабль Верховного Жреца вошел в Дельту. Плавание под луной, что неведомой, божественной силой поднимала воды Великой реки, было безопасным и нигде они не сели на мель. Бессмертные громады пирамид, навсегда упокоившие властелинов Древнего Царства уже остались позади — приближался Саис. Ловко лавируя между рукавами Нила, капитан вел судно умело, быстро сокращая время, что разделяло Уджагорреснета от тяжелой встречи с Амасисом.
  Все прошедшие дни Верховный Жрец провел в молчании, прерываемом лишь для молитв Нейт, да редкой диктовки самых важных писем. Когда солнце исчезало за горизонтом и небо чернело, посыпаясь мириадами звезд, Уджагорреснет слышал крики ночных птиц и всплески воды.
Ему не спалось. Жрец размышлял. Усталый ум его все время думал о пророчестве, об Амасисе и его сыне, о Камбизе и об Элефантине. Думал о том предательстве, которое пообещал ему, возможно, сам Амон, убивший несчастного жреца, что, передал Его слова. Думал о Петубасте, которого спас. Не уехал ли юноша? Как с ним поступить? Почему его отец никак не дал понять раньше, от кого идет их род? Почему смолчал старый Хорнеджиртеф, долго служивший Верховным Жрецом Нейт? Десятки вопросов роились в его уме, но оставались без ответа.
Выплывший из-за горизонта шар солнца залил сушу и воды Черной Земли лучами милости Ра, встретив Уджагорреснета еще спящим. Прорвавшись сквозь веки Верховного Жреца, яркий свет разбудил его и, устало потянувшись, Уджагорреснет вышел на палубу.
— Еще прежде блистающего часа , о Великий, мы войдем в гавань Саиса — пообещал седой капитан, шествующий по длинной палубе, чтобы раздавать указания заспанным матросам. Они дежурили посменно и были так непривычны к плаваниям по ночам, что последние дни измотали даже самых стойких из них. На смуглых, обветренных лицах моряков читалась усталость и желание поскорее сойти на берег, предавшись отдыху и всем тем простым радостям, что сулит простым людям каждый порт крупного города.
— Спасибо тебе, Тутмос — кивнул капитану Верховный Жрец, пытаясь застегнуть роскошное льняное одеяние и аккуратно надеть нагрудное украшение, на огромном самоцвете в центре которого были выгравированы символы Нейт.
До встречи с фараоном оставались считанные часы —  нужно было успеть собраться с мыслями…


***
Несмотря на то, что срок прошедший с их последней встречи не был столь уж велик — фараон заметно одряхлел. Тяжелым, грузным телом он восседал на привычном ему троне из черного древа, обложенный подушками.
Завидев Верховного Жреца Нейт, пришедшего во дворец прямо с дороги и вежливо поклонившегося ему у входа, Амасис приветственно махнул ему рукой.
— А-а, любезный мой Уджагорреснет — отрадно глазам моим видеть тебя вновь! Как поживают южные земли? Все ли так страшно, как описывали подданные мои из Та-Сети?
Хотя причин ненавидеть своего владыку Уджагорреснету хватало с избытком, а гнев от предательского обмана еще жег его сердце, Верховный Жрец не подал вида.
— Да живешь ты вечно Царь Обеих Земель. Болезнь была страшна, но скромными усилиями я восстановил Маат, как мог. Так что если боги будут благосклонны и услышат мои молитвы — совсем скоро все вернется к порядку — Уджагорреснет поклонился фараону, останавливаясь невдалеке от трона и внимательно вглядываясь в обрюзгшее лицо старика.
— Невероятно умел, каким я всегда тебя и знал — удовлетворенно причмокнул Амасис, отпивая вино из кубка и ответно всматриваясь в жреца. Взор фараона был мутным, но не от вина —  нарастала давняя болезнь, что постепенно лишала его зрения и не могла быть излечена иглой.
— Как жаль, что весь Египет — не Та-Сети — ты быстро навел бы порядок во всех делах Обеих Земель — с ухмылкой продолжал Амасис. —  Уже знаешь о персидском коршуне, что величает себя орлом? Камбиз, этот дерзкий юнец требует мою дочь, будто мы уже его подданные, вроде лидийцев!
— Конечно, это известно мне — кивнул Уджагорреснет, —  вести о смерти Кира разнеслись быстрее, чем лучи Ра, что выплывает из-за горизонта. Новый владыка персов молод и жаден. А этот брак… Едва ли речь идет о крепком союзе… Да и отдать родную дочь для услад наглеца в его необъятном гареме… — Верховный Жрец на мгновение замолчал, с удовольствием наблюдая, как багровеет от злости Амасис. —  Я понимаю, сколь тяжким для тебя, о Владыка, видится такое решение…
— Я еще ничего не решал! — рявкнул Амасис, стукнув толстым кулаком по ручке трона. — И не решу! Прежде чем не взвешу все как следует… — фараон устало откинулся назад, опуская спину на подушки. — Ты ведь поможешь мне, как помогал всегда? — голос фараона зазвучал уважительнее.
— Скажи, Великий, почему ты обманул меня? — дерзко подхватил Уджагорреснет, уловив момент, когда Амасис слишком хорошо понимает ценность его советов и вряд ли обрушится с гневом. —  Почему пока я усмирял все беды, что обрушились на Та-Сети, дабы укрепить южные врата наших земель, ты все же решил заключить союз с этим братоубийцей, Поликратом? Я слышал, что сделка не обошлась без храмового золота, а ведь аппетиты грека были так велики...
— Храмовое золото… —  задумчиво протянул Амасис —   золото в храмах принадлежит богам! Ну а я, как владыка Обеих Земель — возлюбленный всех богов... И распоряжаюсь им так же — Амасис хитро улыбнулся, —  как заботливый отец распоряжается наследством собственного сына! — он подмигнул.
Было очевидно, что фараон готовился к этой беседе и все слова, что сейчас изрекали его уста, прокручивались в голове старика уже множество раз.
— Греческие корабли — это щит против той тучи персидских стрел, что однажды полетят в нас. И ты, мудрейший Уджагорреснет, конечно, понимаешь это не хуже меня!
— Щит, что держат наёмники, всегда можно развернуть остриём и в собственную грудь, повелитель — я говорил это всегда и скажу вновь — упрямо возразил Уджагорреснет.
На миг ему показалось, будто бы их последняя беседа, когда он еще не отправился на Элефантину, так и не заканчивалась.
—  Тяжкий договор с Самосом истощит нас. А персидская угроза… её можно встретить, укрепив армию и флот сыновьями Кемета, а не нанимая все новых чужеземцев, повелитель, и кроме того…
— Сыновьями Кемета? —  расхохотался Амасис — Вновь и вновь ты говоришь как жрец из древних времен, любезный мой Уджагорреснет! Но мир так изменился, он стал так сложен… Сила теперь в серебре и в железе, а не только в благословении Нейт и других богов, что тысячи лет хранили нашу страну! И чтобы удержать этот новый мир — нам понадобятся новые опоры — Амасис тяжело поднялся с трона и, шлепая драгоценными сандалиями по мраморному полу, прошел к окну, выглянув наружу.
— Я стар. Песок в моих часах на исходе — как мой врач ты знаешь это — продолжил он, вновь поворачиваясь к Верховному Жрецу. — Сын мой Псамметих… видит Нейт, у него благие намерения. Но он еще неопытен и мир кажется ему таким, каким его нарисовали в школе писцов, а ведь ты сам знаешь все премудрости, каким там учат. Помогут ли они ему…? —  Амасис вздохнул и ненадолго замолчал.
Уджагорреснет ничего не отвечал. Стройная его фигура с благородной прямотой спины одиноко возвышалась в пустом тронном зале, еще не до конца убранном после вчерашних увеселений.
— Когда я переправлюсь на другой берег и тело мое станут готовить к вечной жизни — Амасис отошел от окна и, качаясь, подошел ближе к жрецу — моему сыну потребуется мудрая, сильная опора — фараон поднял руку и сжал ее в кулак. — Даже не одна, но несколько опор! — громче добавил он, поднимая и вторую руку.
Уджагорреснет удивленно вскинул брови, глядя как в затуманенных болезнью глаза Амасиса мелькнул озорной огонек. Лицо фараона самодовольно ухмылялось.
— Ты говоришь красиво, повелитель, но поведай же, о чем? — мрачный холодок пробежал по спине Уджагорреснета. Разум его заглядывал в эти иносказания фараона, пытаясь разгадать истинное значение слов.
Фараон снова отошел к окну и лицо его исчезло от зорких глаз Уджагорреснета, силящегося прочитать те намерения, о которых еще не было сказано ясно.
—  С завтрашнего дня Верховный Жрец Птаха, отец возлюбленной моей царицы, Хнум-Абра станет носить титул «Великий Друг» и получит в управление часть земель, коими владеют храмы Нейт. Голос его отныне будет равен моему. И вместе, ты и он — вы оба станете моему Псамметиху достойными опорами… — Амасис замолчал.
Закончив, он так и не обернулся, чтобы не глядеть на Уджагорреснета и не дать тому увидеть собственного лица.
Внутри сердца Верховного Жреца все оборвалось. Руки его похолодели, а по спине, под одеянием, потек ледяной пот. С минуту он молчал, сверля спину фараона ненавидящим взглядом и глубоко дыша, чтобы голос его при следующем вопросе не выдал всего того волнения, что бурей захлестнуло ум.
—  Ты хочешь отобрать власть Великой Матери нашей Нейт и разделить ее с Птахом? Но зачем? — наконец тихо спросил Уджагорреснет, изо всех сил сжав ладони в кулаки, словно пытаясь раздавить в них волнение и гнев.
Амасис медленно повернул грузное тело, оборачиваясь к Верховному Жрецу. Лучи света, бившие снаружи, слепили Уджагорреснета, так что лицо фараона показалось ему темным и непроницаемым.
— Чтобы баланс был соблюдён, любезный мой Уджагорреснет —  одна сила должна уравновешивать другую… — Голос фараона звучал тихо, но уверенно. — Для устойчивости трона Обеих Земель. И для будущего моей крови… — Амасис тяжело вздохнул, словно принятые решения лишали его сил.
Никакие слова больше не были нужны. Как никогда прежде ясно Уджагорреснет увидел, насколько старый фараон боится его. Боится его влияния, его ума, его преданности не династии узурпатора, но лишь самому Египту. И как отец, готовый пойти на все, чтобы обезопасить будущее своего сына —  Амасис готов ослабить хоть жрецов Нейт, хоть Уджагорреснета, хоть всю страну — лишь бы удержаться и продлить своим потомкам правление…
«Что же это, если не  отчаяние династии, предчувствующей скорый конец на пороге всех грядущих катастроф?» — подумалось Уджагорреснету.
Та прямота и откровенность, что прозвучала в стенах дворца и читалась между строк сказанного, вызывала в нем теперь не только гнев, но и жалость. Впервые в фараоне он увидел тяжело больного старика, трясущегося от страха за свою власть. Впервые он увидел Амасиса настолько слабым…
— Да будет на то воля твоя, Великий владыка — поклонился Уджагорреснет, удивляясь спокойствию собственного голоса — я слуга твой и верю, что Маат и порядок, на которых тысячи лет покоится могущество нашей страны, пребудет вовек. И даже если однажды он дрогнет — как бывало в самые страшные времена — продолжал Верховный Жрец, в низком поклоне пряча свое лицо в тени, — все это лишь временно — уверенно закончил он.
  Амасис ничего не ответил. Тяжело кряхтя, он вернулся к трону и снова взобрался на него, опускаясь на подушки. Найдя удобное положение, фараон схватил кубок с вином и нервно отпил его, выдавая, что был взволнован не меньше своего подданного. Но сейчас, когда все слова уже были произнесены, он наконец почувствовал облегчение.
— Что мне делать с просьбой Камбиса? — наконец разорвал затянувшуюся тишину фараон. Он звучал примирительно, словно никакого прежнего разговора не было и сейчас он лишь привычно обращается к своему верному советнику.
— У меня есть решение, владыка, что может понравиться твоему мудрому сердцу — спокойно и быстро ответил Уджагорреснет. — Почему бы не отправить к нему ту, что была безграничной милостью твоею удочерена и поселилась в «Великом Доме»?
Фараон вздрогнул, едва не пролив на свои греческие одеяния вино.
— Нитетис? Дочь Априя? В своем ли ты уме, любезный Уджагорреснет? Много лет прошло с тех пор, как юность ее увяла. Что решит этот коршун, увидев что за невесту я для него приготовил? — вспылил Амасис, не ожидавший от Уджагорреснета такой глупости.
Ничуть не смутившись Верховный Жрец улыбнулся и поклонился.
— Он решит, владыка, что ты ценишь мудрость выше красоты, что так недолговечна — мягко возразил он. — Ну а кроме того, любовных ли забав ищет Камбис, прося себе супругу, выращенную нашей землей? Столь ли ценна красота юности для того, кто услаждается сотнями дев, готовых согреть его ложе хоть в походном шатре, хоть посреди роскоши дворца в Сузах? Наследника ли он ищет от такого союза, или же сердце его просит лишь уважения и готовности владыки Обеих Земель отдать по его просьбе даже старшую свою дочь? Ведь откуда ведать персам, чье семя породило в ней жизнь прежде, чем ты заботливо взрастил и воспитал ее…?
Довольно долго Амасис молчал, тщательно взвешивая слова своего советника. Кажущаяся на первый взгляд глупость их все больше рассеивалась, и столь простое решение вдруг показалось размякшему старику намного более удачным, чем любое другое. Теребя перстень, фараон вновь отпил из кубка и вернул его на украшенную россыпью драгоценных камней бронзовую тумбу.
— Я понимаю, как нелегко тебе было выслушать мое решение — заговорил наконец фараон, — и я также знаю, сколь много трудностей ты повстречал за последние месяцы. Оттого радость моя особенно велика, ведь я вижу, что вопреки всему твой ум все так же силен, а сердце все также наполнено любовью к своей стране и повелителю — голос Амасиса зазвучал благодарно, словно предложение Уджагорреснета, представленное в новом свете, облегчило долгие муки старика. — Да будет так, как ты советуешь — мягко закончил он и тяжело откинулся на подушки.


***
Раздираемый гневом, радостью и облегчением одновременно, вдохновленный Уджагорреснет бодрыми шагами шел прочь от дворца. У выхода он взобрался в свой роскошный паланкин, немедленно подхваченный слугами. Хлопнув в ладоши, он велел нести его в «Дом Жизни» при Храме Нейт. В уме Верховного Жреца зрел план, поражавший его самого смелостью, дерзостью и обаятельной силой.
«Согласившись отдать в жены ложную дочь Амасис и сам не понял, что подарил мне могущественное оружие!» — мысленно восторгался Уджагорреснет — «и по сравнению с этим даже возвышение Птаха —  вовсе не такая уж страшная угроза... А что, если Камбиз узнает про этот обман? Что если рассказать персидскому орлу всю правду о той, кого он возьмет в жены, а быть может даже и немного полюбит, ведь Нитетис так покорна, мудра и благоразумна…? Став законным супругом дочери истинного фараона Априя, Камбис мог бы…» — Уджагорреснет удовлетворённо размышлял. Холодная улыбка, играла на его лице.
«Лишь одно слово Амасиса разделяет меня от потери должности его правой руки, а этот его тесть… вздорный старик не упустит ни одной возможности напакостить и подтолкнуть его к этому решению…» — Уджагорреснет покачивался в паланкине, оглядывая привычный путь до храма.
«Вот как решил он отплатить за полтора десятилетия, что я верно служил ему, неустанно подвергая себя опасностям, коим не было числа и устраняя беды, коим не было числа также? Неужели он и правда дерзает сместить Нейт, Великую Мать нашу, возвысив Птаха и сломав Маат лишь ради укрепления своего гнилого рода? Неужели верит, что Псамметих справится с двойной короной Обеих Земель? Неужели дряхлый старик готов сломать весь Египет о свое вечно ноющее колено, лишь бы удержаться?» — лицо Верховного жреца багровело от злости, пока он накручивал себя.
— Нет! Не бывать этому никогда! — мрачно и твердо воскликнул Уджагорреснет, не заметив, что произнес это вслух.
Услышав грозный голос господина и ничего не понимая, рабы его испугались и понесли паланкин еще быстрее. Их спины обливались потом, пока тела пыхтели на знойном солнце, крепко держа свою бесценную ношу. «Дом Жизни» стремительно приближался.
«Щит Маат — вот как я назову нас» — улыбаясь продолжал строить планы Уджагорреснет. Грандиозность и дерзость замысла будоражила его ум. 
 «Я соберу всех, кто искренне предан нашим традициям и устоям! Я соберу всех, кто видит ясно, куда ведет нас безумный узурпатор! Я соберу всех… А когда мы встретимся — я представлю им Петубаста… Пусть в нем течет кровь Первого Псамметиха, да блаженствует его душа вечно в полях Иалу, и пусть никто не может знать, посильна ли для него та роль, что мы ему примерим… По крайней мере юноша этот юн, а ум его чист и не замутнен воспитанием во дворце, наполненном греками и зловонием, слишком давно разлагающим Обе Земли.
«Щит Маат — да благословит тебя сама Нейт! Да окажешься ты достаточно крепким! Да защитишь ты Царство от всего, что ниспошлёт нам судьба…» — размышляя, Уджагорреснет загадочно и мрачно улыбался.
Могучий его ум лихорадочно работал, рисуя сотни головокружительно сложных шагов и планов. Глаза сверкали огнем. Сейчас Верховный Жрец Нейт был по-настоящему страшен.




Свиток седьмой

Саис, 526 год до н. э.

Не люби того, кто переходит тебе дорогу, ведь его судьба была уготована еще в утробе матери. Тот, кем руководят боги, не сможет уклониться, а кого они лишили лодки — ничего не сможет сделать».

Птахотеп, III тыс. до н. э.

— Итак, если ядовитая змея укусила и яд ее уже проник внутрь тела, следует лечить не только место самого укуса. Сделав надрезы вокруг раны от зубов, приложив к ним лук и натрон, нужно не забыть приготовить настойку из тимьяна и ивы. Зачем, спросит всякий неопытный юнец? Чтобы несчастный выпил ее и расчистил внутренние каналы, что могут забиться ядом… — расхаживая по библиотеке при «Доме Жизни» диктовал Уджагорреснет.
Свет из прорезей под потолком мягко ложился на полированный пол и множество деревянных шкафов со свитками. Лучи бликами играли на поверхностях свернутых папирусов, словно подсвечивая их изнутри.
— Петубаст, ты меня внимательно слушаешь? —обратился Уджагорреснет к сидящему за столом юноше. Петубаст уже давно был посвящен в жрецы, ведь без храмового сана учиться медицине, как и врачевать египтян никому не дозволялось. Облаченный в простые льняные одеяния, молодой человек казался здесь простым учеником, так что лишь тонкость черт лица и статный рост выдавали в нем высокое благородство происхождения.
— Конечно, учитель — уверенно кивнул Петубаст —Лечить лишь следствие, игнорируя причину и состояние всего тела — путь начинающего знахаря, а не врача. И это равно справедливо как для человека, так и для… скажем, большого хозяйства. Если в номе голод из-за засорённого канала — не стоит просто раздавать зерно из царских амбаров. Нужно расчистить канал. Иначе уже на следующий год история повторится, а амбары окажутся пусты…
— Твои сравнения не всегда уместны, Петубаст — здесь мы говорим о ядах — строго возразил Уджагорреснет, скрывая невольную улыбку, — но на миг допустим и твой вариант. Канал расчищен, но вода все равно не доходит до дальних полей. В чем может быть причина?
Глаза Петубаста оживились. Он обожал такие загадки и вспомнить все, что задал ему Уджагорреснет за последние годы обучения было бы не проще, чем отправиться в пустыню и  сосчитать песчинки.
— Либо в нерадивости смотрителя шлюзов, которого могли подкупить, чтобы вода сначала шла на земли чей-нибудь родни — начал размышлять Петубаст. —  Либо же дело в самой системе. Например, если канал древний и построен с расчетом на меньшие наделы — воды на всех не хватит никогда. Так что нужно либо копать новую ветвь, либо вводить чёткую очередь, скреплённую печатью номарха и одобренную жрецами, для надежности. Справедливость должна быть зримой и прописанной, так же как и рецепт верного снадобья — молодой человек улыбнулся. Излучая уверенность он был обаятелен и красив.
— Любопытно… — протянул Уджагорреснет, делая вид, что задумался, — Ну а как быть с теми, чьи поля останутся в конце такой очереди? Они ведь станут роптать…
— Пусть пеняют на сухое русло, а не на фараона, — пожал плечами Петубаст, — мудрый управитель тем временем направит их сыновей на строительство того самого нового канала — за паек и дебены, конечно. Так что ропот их превратится в полезный труд, на средства за который они купят себе хлеба и пива, ну а через год у них и самих воды станет в избытке. Верно управлять — это верно направлять силы учитель — так ведь ты говорил…? Даже силы недовольства…
— Весьма недурно! — одобрительно кивнул Верховный Жрец, уже не скрывая удовлетворения. —  А это что? — указал он на исписанный мелкими символами свиток. —  Я ведь просил тебя изучить еще и трактат о лихорадках…?
— А это и есть трактат о лихорадках — спокойно ответил Петубаст, подняв голову. —  Только здесь болеет не человек, а бюджет целого нома — нома Буто. Вот, я изучил — они тратят на подношения богам на треть больше, чем бывало при Априи, но урожаи их падают, так что золото все реже приходит в Саис, как бы ни старался сборщик налогов. Ошибусь ли я, решив, что здесь присутствует лихорадка расточительности? Ну а лекарство от нее, как мне кажется — не урезать дары богам сразу, но потребовать от жрецов отчёта —  на что именно идут золото и серебро. Если на украшение храма — это еще недурно. А вот если оно оседает в храмовых сундуках или уплывает в Сирию, вымениваясь на благовония для жен и дорогие вина… — Петубаст сделал выразительную паузу. —  Тогда нужно будет лечить уже самих жрецов! Например, назначить нового молодого заместителя по расходам. Кого-нибудь из верных Саису людей! Надо стремиться, чтобы боги получали свою долю, народ — свой урожай, ну а казна — налоги. В таком случае все поправятся и лихорадка будет побеждена...
Уджагорреснет смерил своего ученика долгим, оценивающим взглядом.
— Ты мыслишь верно, Петубаст, видишь связи, которые большинству неясны, тем более в твои годы — в голосе Верховного Жреца прозвучало неподдельное уважение. — Большинство правителей лечат головную боль, лишь отрубая голову, когда можно и вернее найти зажатый мускул на шее…
— Тело страны цельно и священно! — возмутился Петубаст —  его нельзя калечить! Ведь в этом и есть долг правителя — быть хранителем целостности. Фараон — не хозяин Кемет. Скорее, он самый старший ее сын — управитель в имении, что принадлежит богам и предкам. И, как всякий мудрый властелин, уходя в Страну Заката он должен оставить страну еще более здоровой, крепкой и процветающей, чем в миг возложения короны Обеих Земель, не так ли?
Уджагорреснет удовлетворенно похлопал молодого человека по плечу. С тех пор, как почти четыре года назад он принял его в ученики — ни разу ему не пришлось пожалеть о своем решении. Договориться с отцом юноши оказалось проще, чем казалось. Ничего не зная о том, что их семейная тайна ведома Уджагорреснету, номарх Бубастиса был счастлив, что его отпрыска берет на обучение в столицу сам чати фараона, да живет он вечно. Ведь какой отец не пожелает блестящей карьеры своему единственному сыну…?
— Я вдохновляюсь твоим блестящим умом, учитель — искренне улыбнулся Петубаст — до сих пор не могу забыть ту блестящую идею, когда ты основал «Щит Маат» — голос молодого человека опустился, он заговорил совсем тихо. — Пригласить самых верных людей собраться смог бы каждый, но предусмотреть для них возможность надеть маски и остаться неузнанными, чтобы всякий раздумавший смог покинуть зал и никто даже не понял бы, кем он являлся — это гениально!
— Гениальными могут быть лишь боги, Петубаст… — в ответ улыбнулся Уджагорреснет. — Смертные же люди, как мы, могут лишь набираться опыта и стремиться, чтобы действия их были разумными. Пусть никогда не достигнув совершенства, но всегда к нему стремясь…
Несколько часов оба работали со свитками. Отслужив молитвы Нейт еще утром, днем Верховный Жрец часто укрывался в «Доме Жизни», чтобы изучать всю почту и диктовать писцам те поручения, что остались в его ведении, когда великая нагрузка забот была разделена с Хнум-Абра — Верховным Жрецом Птаха и тестем дряхлого Амасиса.
— Что ты там изучаешь? — поинтересовался у Петубаста Уджагорреснет, когда его глаза устали от бесконечных писем и иероглифы стали расплываться.
— Поучения гераклеопольского царя своему сыну. Мерикара — бодро ответил молодой человек, проводя ладонью по старому, шершавому папирусу. — Здесь он произносит такие слова: «Возвышай своих вельмож, чтобы они поступали по законам твоим. Богат — не тот, у кого много, а тот, у кого достаточно». —  Должно быть, Амасис не читал этого, или крепко позабыл, — прошептал Петубаст, оборачиваясь к Верховному Жрецу, —  ведь он и дальше покупает верность греков золотом, а самых верных вельмож перед этими же греками держит в страхе. Мне уже сложно вспомнить, какой воинский чин еще не был отдан греку… Ну, кроме твоего, конечно, учитель. Это не царствование… Это латание дыр на ладье, что однажды утонет.
— А как бы поступил ты? Если бы ладья стала твоей? — строго спросил Уджагорреснет, внимательно вглядываясь в лицо дерзкого ученика.
Петубаст отложил тростниковое перо и его взор поднялся вверх, гуляя где-то по расписным потолкам библиотеки. С минуту он размышлял.
— Сперва надо вычерпать воду — то есть постепенно отменить привилегии наёмников — начал негромко рассуждать молодой человек. — Не изгнать их в один день — это война. А сделать их службу менее выгодной, чем служба египтянина из Мемфиса или Фив. Пусть их контракты истекают и не возобновляются. А наши юноши пусть увидят, что карьера солдата и офицера вновь ведёт их к почёту, как бывало раньше. А не просто делает из них надсмотрщиков за чужеземцами, куда их к тому же и не берут, опасаясь бунтов… Иноземцы — инструмент —  жестко подчеркнул Петубаст, — и как всякий инструмент — они должны быть в крепких руках, а не вертеть самой рукой, опираясь на мечи. Да, признаю, их знания в обработке железа, их корабли… — порой это полезно. Но алчность, их презрение к нашим богам и традициям, их стремление селиться здесь как хозяева — все это яд для духа Кемет. Нужно перенимать умения, сдержанно платя золотом, а не душой. И немедленно выращивать множество собственных воинов, кузнецов и капитанов…
Уджагорреснет молча слушал. Сердце его горячо радовалось этим словам. Всё, ради чего он рисковал, создавая «Щит Маат», — оказывалось не напрасным. Вне всяких сомнений, перед ним сидел не просто наследник по крови. Перед ним были сам ум, дух и воля будущего фараона.
— Как ты говорил, учитель, о лекарствах из Нубии? — «Используй чужое знание, чтобы укрепить своё, но не позволяй чужой траве вытеснить родной тростник у берегов Итеру! » — веско добавил Петубаст и снова неотразимо улыбнулся.
— Что там с номархом нома Эдфу — он, кажется, отказывался от встреч, все твердя о рисках для семьи? — спешно сменил тему Уджагорреснет. Ему страшно было очаровываться собственным учеником. Пусть он умен и мыслит верно, но он еще слишком юн для большего.
«Щит Маат» крепчает, но и он еще не готов» — крутилось в голове Верховного Жреца.
— Да, обширная родня сдерживает его, — без запинки отвечал Петубаст, —  у старика две жены, семь детей, куча племянников при дворе... Он боится не за себя — только за них. Риск слишком велик. С тайным гонцом он велел передать, что презирает Амасиса, но станет участвовать лишь при абсолютной гарантии безопасности его дома. Но какие мы можем дать ему гарантии…? — молодой человек развел руками и удивленно вскинул брови.
Уджагорреснет молчал и смотрел в сторону. На Саис опускались сумерки, так что величественное лицо его в полумраке библиотеки казалось в этот миг высеченным из темного камня. 
— Семья… — тихо начал он. — Это величайшая сила, и величайшая уязвимость для человека... —  Верховный Жрец тяжело вздохнул.
Петубаст замер, понимая, что учитель, кажется, собирается сказать ему что-то важное.
— Как ты, должно быть, помнишь — продолжил он тихо, —  когда я собирал наших первых «Скарабеев», то каждому сказал: «Я понимаю ваш страх. У вас есть жены, дети, отцы и матери. А у меня нет никого, отчего и риск мой — лишь личный. Ваши — куда выше. Но наш общий долг —  это священный долг перед истиной и будущим, которого все вы хотели бы для своих детей, для своей страны. Взвесьте все хорошенько…». 
Петубаст продолжал молчать, инстинктивно почувствовав, что коснулся чего-то глубоко личного. Но Уджагорреснет не продолжил и любопытство все же взяло верх над его молодым, горячим умом.
— Учитель… я никогда не смел спросить раньше. В Саисе ходят слухи…, — вкрадчиво начал он, — одни говорят, будто ты дал обет безбрачия, как жрецы Осириса в Абидосе. Другие — что твое сердце принадлежит только Великой Матери нашей Нейт…
— Нейт? — Уджагорреснет издал короткий, сухой звук, похожий на выдох, — Нет! Мое сердце… мое сердце было погребено семнадцать разливов назад, Петубаст — голос Верховного Жреца упал. — Вместе с женщиной, что звали Хенуттави и двумя детьми — сыном Неферхором и дочкой —  Иретнейт…
Впервые за много лет Уджагорреснет произнес эти имена вслух и тут же почувствовал, как сердце его потяжелело, словно вновь, как прежде, превращаясь в кусок гранита.
— Что с ними случилось? Мор? Несчастье на реке? — взволнованно спросил Петубаст, стараясь хотя бы немного скрыть раздирающее его неуместное любопытство тишиной голоса.
С минуту Верховный Жрец молчал, отстранённо глядя в темный угол. В тишине погрузившейся во мрак библиотеке потрескивали лишь масляные светильники. Недавно жрецы принесли их увидев, что их господин все еще работает со свитками и желая ему угодить.
— Река? Нет. Великая Река — мать наша, Хапи. Она даёт жизнь и забирает её в своё время — наконец продолжил Уджагорреснет, — мою же семью забрало чужое море…
Снова он на мгновение замолчал, крепко сцепив руки в замок, словно подавляя растущее волнение.
— Я был тогда на Кипре, Петубаст. Моя первая большая ревизия по поручению Амасиса — я был молод — не многим старше тебя. Вынужденная разлука с семьей должна была продлиться полгода, или, может, чуть дольше… — Кипр не сразу стал покорным нам. А Хенуттави… — Уджагорреснет мечтательно улыбнулся — моя Хенуттави была еще моложе… — Верховный Жрец делал выразительные паузы, собираясь с мыслями. — Она была дочерью номарха, избалованной и пылкой. И, хотя я строго велел ей во всем слушаться меня и смотреть за домом, оставаясь в безопасности — через три месяца какие-то злые духи дернули ее, так что она решила устроить мне сюрприз. Быстро добралась до Навкратиса, напросилась к капитану из греков на борт, взяла с собой детей… Неферхору было тогда шесть, а Иретнейт всего четыре… В безумии своем они отправилась в путь, словно на увеселительную прогулку по Нилу!
Уджагорреснет замолчал. Пальцы его ладоней бессознательно сжимались и скользили, выдавая, что руки жреца стали влажными от волнения.
— В тот день я стоял на причале в Китии — ждал корабль с войсками — на Кипре назревал мятеж…, —  продолжил он, — и тогда, ближе к вечеру, я увидел на горизонте парус. Подкрепление, подумал я… И почти сразу налетел шторм! Буря… С какой-то сверхъестественной быстротой... —  Уджагорреснет весь сжался и закрыл глаза, будто вновь тяжело созерцал все то, о чем рассказывал.
— Я видел, как ветер рвал этот парус! Я видел, как кормчий потерял управление. А потом… туман, дождь, и страшный, скрипучий грохот борта о скалы. Ты слышал когда-нибудь такой? От этого звука замирает сердце…
Петубаст молчал, не смея вдохнуть и малейшим движением тела боясь перебить Верховного Жреца.
— Мы нашли их на следующий день, когда чужое море успокоилось и выбросило все что ему не было нужно —  мы ждали тел воинов… —  голос Уджагорреснета опустился. Он говорил отрывисто.
— Хенуттави… ее тело прибило к берегу. Ее прекрасное лицо было изорвано песком и камнями… Иретнейт повезло больше — она выглядела почти живой, а в волосах ее застряли кораллы, будто диадема… —  голос Верховного Жреца дрожал, а на лице мелькнула горькая улыбка. — А Неферхор… мой храбрый мальчик… его лицо было искажено не страхом, но яростью! Будто он до последнего боролся с этим хаосом, с этой стихией… — на мгновение жрец замолчал.
— Я запомнил холод. Морской, солёный, мертвый холод, который выжег во мне всё до самого дна… — голос Уджагорреснета прозвучал сурово и на мгновение он замолчал. —  Я так любил их… — проглотив ком, скопившийся в горле закончил он.
Замерев, Петубаст слушал. Глаза его расширились от страха, а душу скрутило сожаление — все чувства молодой души отражались на его благородном, открытом лице. 
— В тот день я понял, Петубаст, что иногда Порядок, Маат — это не что-то вечное и несокрушимое, но напротив — тончайшая папирусная лодка, что прокладывает путь в бушующем океане хаоса — жестко сказал Уджагорреснет, поднимаясь на ноги. — Одна ошибка кормчего, одна капризная волна — и все — её нет. И нет никого, кто на ней был! Я не смог спасти свою лодку, Петубаст, но клянусь душами Хенуттави, Неферхора и Иретнейт, да блаженствуют они в полях Иалу вечно — я сделаю всё, чтобы спасти Корабль Двух Земель. И как бы я ни боялся, как бы ни презирал хаос — ради спасения своей страны однажды я пойду на сделку с Сетом — если мне не оставят выбора. Может, уже скоро… — тихим, но уверенным голосом добавил он.
Верховный Жрец зашагал в сторону выхода. Шаги его сандалий гулким эхом отдавались под сводами библиотеки.
— Я должен помолиться Нейт, Петубаст — меня ждут в храме — не оборачиваясь крикнул он ученику, потерянно сидевшему все там же. — Запомни навсегда, что сюрпризы порой бывают очень горькими…

***
— Великий Владыка покинул нас…!
— Великий благодетель наш отправился на другой берег…! — слышались отовсюду голоса напуганных страшным известием людей.
Одни горевали об уходе владыки, при котором знавали сносную жизнь. Иные тайно радовались, надеясь на лучшее будущее впереди, как бывало раньше, и как будет в любую эпоху  при всяком правителе. Недовольных было много. Однако, опасаясь преследования и с тревогой заглядывая в завтрашний день, никто из них не выражал на лицах ничего, кроме безграничной печали, уместной столь трагичному моменту в жизни каждого египтянина.
Когда миновали семьдесят дней, за которые в «Доме Смерти» тело Амасиса подготовили к вечной жизни — началась величественная процессия его встречи с Осирисом.
Множество наряженных в синевато-серые цвета траура плакальщиц кричали, разрывали на себе одежды, вырывали волосы и посыпали головы пеплом. Впадая в исступление и оглашая весь город истеричными криками горя они вымазывали свои лица грязью, временами так переигрывая оплаченную им роль, что теряли всякий человеческий вид.
В сердце процессии шли родственники усопшего Амасиса, за время бальзамирования уже успевшие добраться до Саиса со всех номов Обеих Земель. С разной убедительностью они также безудержно рыдали, содрогаясь и заламывая себе руки весь путь до гробницы.
Траурно одетые жрецы впереди процессии несли угощения и цветы, глиняные кувшины и каменные вазы. За ними несли погребальный инвентарь — алебастровые канопы с крышками в виде голов сыновей Гора, сундуки с драгоценностями, одеждами и оружием, сотни фаянсовых ушебти, что оживут и станут трудиться в полях Иалу вместо Амасиса. С ними рядом шагали младшие жрецы с опахалами из страусовых перьев. Многие несли широкие, скрепленные тканями папирусы с изображениями самых почитаемых богов. 
Еще более многочисленная и пестрая группа вельмож, сановников и дворцовых писцов шла следом. Неся с собой  бесчисленные кресла, кровати, ларцы, шкафчики и даже разобранную колесницу фараона — многим из них не удавалось даже уместно изобразить горе — лица их побагровели от натуги.   
Личных вещей Амасиса на проводах в Вечную Жизнь было так много, что саркофаг с телом любимца богов, который тащили выкрашенные в красную краску быки, нельзя было разглядеть за густой массой людей и предметов.
Десятки тростей, скипетров, статуй, ожерелий и одежд поражали роскошью своей отделки. Разложенные на широких золотых и серебряных блюдах — все они ослепительно сверкали, переливаясь в лучах милосердного Ра.
Приблизившись к берегу Великой реки, громадный саркофаг великого сына богов уже ожидала целая флотилия. Когда невероятными усилиями множества крепких мужчин саркофаг разместили на роскошную погребальную ладью — судно жалобно просело, глубоко осев в воду. Под благословление одного из жрецов, воскурившего благовония в золотых чашах, ладью подхватили едва заметные веревки, туго затянутые узлами на корме стоящего далеко ниже по течению корабля, что потащил бесценный груз синхронными взмахами сотни весел.   
— Скорее плывем на Запад, к земле Истины!
— С миром, с миром на Запад, о Великий Владыка, иди с миром! — слышалось отовсюду.
На другом берегу Уджагорреснет, вместе с другими Верховными Жрецами уже встречали процессию. Переправа через Итеру была краткой и Западный берег встретил фараона пологим пустынным склоном, уже усыпанным желтым песком. Когда саркофаг с телом наконец достиг своей громадной гробницы, сотни женщин почти в такт закричали:

— Горе, горе! Плачьте, плачьте, плачьте не переставая! Добрый пастырь ушел в страну вечности… Толпа людей удалилась от тебя. Теперь ты в стране, которая любит одиночество. Ты, кто любил шевелить ногами, чтобы ходить —  теперь ты пленен, запеленат, связан... Ты, кто имел столько тонких одежд, теперь ты спишь в пеленах…!

Когда Верховный Жрец Птаха отверзал уста раскрытого для последнего прощания фараона — Уджагорреснет невольно поежился. Как бы он ни относился к Амасису прежде — теперь, когда фараон ушел навсегда, его сердце вдруг смягчилось. Родившись в годы, когда мятежный фараон лишь возложил на голову Пшент  —  Уджагорреснет не знал жизни при ином правителе. Много читая о былых эпохах в свитках «Домов Жизни» он ясно отдавал себе отчет, что написанное в них порой весьма далеко от правды, ведь всякого ушедшего владыку традиция велела прославлять.
— Я укрепляю тебе разделенные челюсти твои. Я открываю твои уста для тебя. Я открываю твои очи для тебя. Да будешь ты ходить, как живой, перед Осирисом, Владыкой Запада. Да не будут связаны уста твои! — монотонно пел Хнум-Абра — чтобы великий тесть его и в Стране Запада мог видеть, слышать, говорить и принимать яства, которые он так порой безудержно любил.
Искусно выточенные из камня головы, удивительно ловко передавшие черты усопшего, уже стояли в гробнице. Там же расставили тяжелые наосы, поверхность которых испещряли мастерские рисунки лучших храмовых художников. Под взорами Осириса, Нефтиды, Анубиса, Тота и других всесильных богов, Амасис должен был чувствовать себя в ином мире не менее защищенным, чем был здесь — под неустанным дежурством греческого воинства.
Когда с гулким грохотом гробница навсегда закрылась от смертных, Уджагорреснет низко поклонился. Удивленный собственной, захватившей его внезапно сентиментальностью, Верховный Жрец почувствовал, как сердце на миг кольнул холод тревоги. Казалось, он ждал этого момента так долго, но когда час перемен наконец настал — в его душе совсем не нашлось места радости.
«Прощай, старый лев!» — мысленно разговаривал он сам с собой — «сорок лет и четыре года правил ты — удивительно долго! И пусть много лет я яростно спорил с тобой... Пусть ненавидел слепую веру в чужеземное железо, твоё расточительство, готовность торговать достоинством Кемет за пустые обещания иноземцев и морских разбойников. Пусть ты спускал и прощал им осквернение святынь… Да — мы никогда не поймём друг друга! Но, клянусь Нейт, Великой Матерью нашей — я уважал тебя. Твою волю, твою ярость. Твой непреклонный, упрямый разум, который всегда знал, чего он хочет и шёл к этому, сминая все на пути. Да, Амасис — ты был фараоном! Несокрушимым столбом, державшим небо над нашими головами. И даже если трещины уже ползли от края до края, а на головы наши лились помои — ты его держал... С тобой можно было бороться. Тебя можно было ненавидеть и презирать! Невозможно было лишь не замечать тебя... Ты был силой, Амасис! А сила, даже грубая —  всегда вызывает не только гнев, но и уважение... И вот ты лежишь. А на твоем месте — облаченная в роскошь пустота… Псамметих… Твои кровь и плоть, напрочь лишенные твоего огня, Амасис... Мягкий, изнеженный ум, что видит в короне Обеих Земель лишь право на роскошь, а не бремя ответственности… Нет! Сын твой —  не повелитель! Он лишь приз, за который дерутся  жрецы, греки и алчные сановники, просившие его милостей еще прежде, чем твое тело остыло… Псамметих не удержит корабль в том шторме, что ты же и накликал, старик — он даже руля не найдёт… И все же прости меня, Амасис. Или не прощай... За все, что произойдет дальше. Видят боги — я делаю это не из мести. Во все времена после силы приходит слабость, а после слабости — смерть… И чтобы спасти душу Египта, всем нам, оставшимся на этом берегу, придется действовать решительно. Ты был неправ, Амасис — но ты был Царём. А твой сын всего лишь мальчишка, случайно оказавшийся на троне. И пусть даже вы не правы оба — между ошибкой сильного и глупостью слабого лежит пропасть. В эту пропасть все мы, Амасис, скоро и шагнем…


***
— Ты посылал за мной, владыка? — низко поклонился Уджагорреснет новому фараону,  со странной срочностью вызванный в «Великий Дом».
Псамметих надменно возвышался на троне. Намного ниже отца ростом — он едва доставал ногами до пола. Боги долго не давали Амасису сына, так что новый фараон был едва ли не вдвое моложе Уджагорреснета. Его лицо, сохранявшее следы юности, скривилось в горделивой ухмылке.
— Я посылал и ты явился — неопределённо буркнул он.
Уджагорреснет поклонился вновь, заметив, что дед нового фараона Хнум-Абра — Верховный Жрец Птаха — тоже пришел и укромно сидел у окна. К трону Псамметиха порхнула его любовница. Почти обнаженная, юная финикийка покрутилась вокруг, таинственно улыбаясь Уджагорреснету, и убежала в дальний угол просторного зала.
Волна дурных предчувствий нахлынула на Верховного Жреца, хотя он давно подготовился ко всему, что мог бы сказать ему Псамметих.
— Мой отец ушел в Страну Заката — туманно начал фараон — и в прежние времена мы не были с тобой дружны, любезный Уджагорреснет — он загадочно улыбнулся.
— Я выполнял волю своего Владыки, о великий — с уважением возразил Уджагорреснет — и если бы только отец твой, да блаженствует его душа в полях Иалу вечно, хотел сблизить нас — я приложил бы все мои усилия…
—Да, он не хотел… — рявкнул молодой фараон. — И на то были причины… — лицо юноши осклабилось в ухмылке.
Уджагорреснет почтительно молчал, ожидая. Все эти недомолвки и горделивые гримасы раздражали его, но на лице Верховного Жреца Нейт не дрогнул ни один мускул.
Несколько мгновений ничего не происходило. Псамметих вертелся, стараясь поудобнее устроиться на троне. Временами он брал с золотого блюда плоды смоквы и финики, жадно отправлял их в рот и бесцеремонно разглядывал Уджагорреснета.
Наконец, молчание Псамметиха перешло все рамки приличий и, поднявшись с роскошного кресла, Хнум-Абра зашлепал к трону фараона. Увидев деда, Псамметих заметно оживился, а шаги его придали фараону смелости.
— Волею богов и себя как их сына, мы отстраняем тебя, любезный Уджагорреснет, от высочайшей должности чати — изрек фараон, нервно вынимая косточку фрукта изо рта.
— Мы? — удивленно переспросил Верховный Жрец.
Годы придворных интриг, что свалились на него, пока одряхлевший Амасис цеплялся за жизнь, дали ему время подготовиться.
— Я и мой «Великий Друг» Хнум-Абра — пояснил Псамметих, заглядывая в глаза деду и избегая смотреть на Уджагорреснета.
— Идеи наших сердец не бьются в общем ритме — заскрипел жрец Птаха, перехватывая инициативу — и те решения, что будут приняты — ты не поддержишь — мы это знаем. Так зачем же томить друг друга? — старик развел руками и презрительно улыбнулся.
— Решения, которые я не поддержу? — притворно изумился Уджагорреснет, пытаясь этим простым приемом выведать, что на уме у новых владык его земли.
— Мы хотим вернуть союз с Поликратом! — гаркнул Хнум-Абра. — Расторжения которого ты добился, рассказывая Амасису сказки про волю богов. А кроме того… — старик загадочно улыбнулся, — Великая Мать наша Нейт не принесла Египту счастья, хотя мы и надеялись на ее милость. Так что вместе с фараоном нашим, да продлится его правление вечно, мы решили, что Великий Бог-творец наш Птах лучше подойдет Царству в столь непростые времена... В качестве верховного бога, конечно же… — он приятельски взглянул на фараона и тот ответил ему улыбкой.
К такой дерзости Уджагорреснет не был готов. Вот уже сто шестьдесят разливов Великая Нейт — главная богиня столицы — почиталась величайшей и внушала трепет в сердца сотен тысяч паломников. Даже гранит и мрамор храмового пола хранили следы их бесчисленных ног, в немом доказательстве Ее непреложности.
— Ты понимаешь, должно быть, — удовлетворенно продолжал Хнум-Абра, что столицу придется вернуть в Мемфис —  город Птаха… А поскольку шаг этот тяжело отразится на расходах — мы вспомнили о великих богатствах твоего храма… — Морщинистое лицо Хнум-Абра ликовало. Глаза его блестели и старик даже не пытался скрыть, что сокрушая Уджагорреснета получает огромное удовольствие.
— Не станем откладывать — продолжил он и в голосе мелькнула угроза — сложи с себя знаки отличия сейчас! А к завтрашнему дню предоставь мне, — на миг он запнулся, — предоставь фараону нашему Псамметиху, да правит он вечно, подробный отчет о каждом дебене, что хранят жрецы Нейт! И, конечно, о каждом клочке земли, какими владеют, — веско добавил он, — скажи, посильна ли эта задача твоему уму, любезный? —  Хнум-Абра издевался.
Псамметих молча жевал фрукты, по прежнему стараясь не смотреть в лицо Уджагорреснету. С глухим звоном он сплевывал косточки на золотое блюдо и улыбался, наслаждаясь, что грязную работу взял на себя дед.
Уджагорреснет пораженно молчал. Продумывая все, что могут совершить два выскочки, оставленные Амасисом управлять Царством, он не допускал мысли, что все зайдет настолько далеко…
«Еще можно стерпеть Поликрата и его непомерные аппетиты… Можно стерпеть даже предстоящую свадьбу Псамметиха с гречанкой, которую он вознамерился сделать царицей, вручив ей на воспитание сына от финикийской наложницы. Но разорение и свержение Нейт? Перенос столицы? Это настоящее безумие! Это предательство!» — мысли огнем жгли воспаленный разум Верховного Жреца.
Громадным усилием воли Уджагорреснет сдержался и низко поклонился, в поддельной покорности пряча побагровевшее от ярости лицо.
— Как тебе известно — стараясь, чтобы голос его звучал спокойно начал он, обращаясь к Псамметиху — помимо чати твоего отца, о великий, я также носил на плечах должности Верховного Жреца Великой Матери нашей Нейт, Главного Казначея, командира египетского флота и Главного Врача Обеих Земель — перечисляя, Уджагорреснет загибал пальцы и улыбался. — Какие же обязанности в твое правление, да продлится оно вечно, велит тебе мудрость оставить мне?
— До Нейт мне нет дела, а врач ты неплохой… — крякнул Псамметих — да и флот наш так скромен, что мало меня заботит… — добавил он. — Продолжай заниматься этим и дальше. Сердца вельмож переполнит радость, когда они услышат, что великий исцелитель Уджагорреснет стал свободнее и может теперь пользовать их недуги почаще… — ковыряясь в зубах усмехнулся фараон.
— Ты не будешь отныне Главным Казначеем — веско добавил Хнум-Абра, — теперь им буду я! Так приказал мне фараон, да живет он вечно, и я покорно склоняюсь перед божественной волей, что говорила его устами…
Верховный Жрец Птаха, «Великий Друг», чати фараона и новый Верховный Казначей в старческом лице Хнум-Абры презрительно ухмылялись.
— Уходи — ты свободен! У нас нет больше времени на тебя… — Псамметих встал и начал отмахиваться, словно прогоняя Уджагорреснета из дворца. Даже пьяным, Амасис никогда не допускал такой дерзости.
Потрясенный, Верховный Жрец поклонился, вновь пряча ярость, и развернулся, быстро зашагав к выходу.
— Служи же нам лучше, чем служил моему отцу — громко крикнул Псамметих напоследок и пронзительный тонкий голос эхом отразился от высокого потолка.
Удары оскорбительных слов били, словно молот. Кулаки Уджагорреснета непроизвольно сжались а виски пульсировали. Ноги быстро уносили его прочь.
Пройдя через дворцовый сад и достигнув выхода в город, Уджагорреснет не обнаружил своих слуг, что всегда ждали здесь, готовые по хлопку поднять на плечи паланкин. Удивленно оглядываясь на греческих наемников, охранявших это место, Уджагорреснет увидел насмешливые улыбки.
— Фараон велел выдать тебе носилки поменьше — иронично отозвался голос за спиной Верховного Жреца — за стенами тебя ждут четверо рабов — там их и найдешь.
Уджагорреснет обернулся и почти столкнулся с огромным, выше его на голову Фанесом — командиром греков. Закованное в броню, мускулистое его тело возвышалось над стройным жрецом как каменная скала, хотя серебро уже усыпало бороду и усы военачальника. 
— Ну что, плохи дела, жрец? — усмехнулся тот, обращаясь тоном, будто перед ним стоял младший служитель. —  Власть меняется, ага… — протяжно закончил Фанес, попытавшись придать своим словам глубокомысленности. Однако, толстым пальцем прочищая нос, командир не слишком в этом преуспел.


***
Поздний вечер накрыл Саис пологом из тёмного индиго, прошив его серебряными нитями первых звёзд. Из окна выстроенной на возвышении виллы Уджагорреснета виднелся плоский, словно растёкшийся в сумерках, силуэт города. Тёмными прямоугольниками выделялись крыши богатых усадеб, из узких щелей которых пробивался тёплый, дрожащий свет. Чуть дальше, за линией пальмовых рощ, тускло мерцала великая лента Итеру, уже укрывшая лазурь дневных одежд свинцовым бархатом ночи.
По поверхности Великой Реки медленно, словно тени, скользили поздние лодки простолюдинов. Тусклые фонари на носу некоторых отбрасывали дрожащие язычки света, колыхавшиеся на спокойной глади воды. Луна в этот день ленилась и все не восходила. Откуда-то издалека доносился приглушённый смех, звон бронзовых чаш и обрывки веселой мелодии флейты — где-то шёл пир, не пожелавший считаться ни с трауром по недавно усопшему фараону, ни с наступившей темнотой.
Уджагорреснет устало сидел в рабочем кабинете, заставленном переполненными свитками шкафами. В беспорядке множество их лежало даже на полу, словно в смятенных чувствах он искал здесь недавно нечто важное и спешил, а после — то ли не успел, то ли не стал прибираться. Верховный Жрец ждал важного гостя.
Лениво шелестя пальцами по папирусу, он перебирал старые письма, грудой возвышавшиеся прямо на столе. В пальцы его попал аккуратный, скрепленный уже расколотой глиняной печатью с греческими символами свиток. Чтобы ускорить время, Верховный Жрец развернул его и на суровом, усталом лице на миг мелькнула улыбка.

«Любезный Уджагорреснет,

Я всегда был склонен до последнего защищать свою правоту решительным образом, но не хотел бы показаться очередным чванливым гордецом — я умею признавать свои ошибки. Не скрою, что чувствую себя глубоко уязвленным.
Ты был прав — болезнь в Та-Сети вскоре прекратилась. Изучая тонкости египетской медицины, я провел на Элефантине полгода и сам стал свидетелем тому, как паника улеглась. Кажется, больше никто не страдает смертельной сонливостью. И, хотя почти все заболевшие отправились в Аид, или, как вы говорите — «к Осирису» — с тяжелым сердцем я  признаю, что среди них были и те, кого я лечил собственными руками.
Быть может мы никогда так и не узнаем истинной причины постигшего эти земли несчастья — скажу все равно. Вдруг это однажды пригодится: ни метод противоположностей, ни удаление узлов, в чем я изрядно поднаторел — не помогли несчастным. Надеюсь, что я хотя бы смог облегчить для многих неизбежное.
Вряд ли мы еще встретимся — искания уводят меня все дальше от Саиса. Однако, я запомнил — «завтрашний день никому не ведом». На все воля богов!

Демокед»

Отложив свиток Уджагорреснет потянулся, прогоняя сон. Та-Сети… как давно это, кажется, было. Столько событий, столько перемен…
Внезапная суета внизу отвлекла Верховного Жреца от воспоминаний. Послышались суетливые шаги слуг и громкий топот, сопровождаемый звоном металла. Ни мгновения ни сомневаясь в источнике этих чужеродных звуков, Уджагорреснет понял — гость все же пришел.
— Падение высокого дерева производит больше шума, чем рост целого леса — не так ли? — с усмешкой и без предисловий пробасил Фанес, вскоре появившись в проходе.
Командир греческих наемников шагнул внутрь кабинета и свет масляных светильников выхватил его мужественное, широкое лицо бывалого солдата. Указав на свободное кресло, Уджагорреснет дождался, пока грохоча снаряжением воин наконец усядется.
— Шум стихнет совсем скоро. А вот лес… лес болен, Фанес. Деревья Египта гниют изнутри. И иногда пожар — единственный способ дать жизнь новым побегам.
От неожиданности Фанес выпрямился и изучающе уставился на лицо Верховного Жреца, пытаясь понять, верно ли услышал.
 — Прежде ты всегда был аккуратен в своих речах жрец — ответил Фанес тише — признаюсь, я удивлен…
На лице Уджагорреснета нельзя было прочесть ничего. Его взгляд казался лишенным всяких эмоций, словно у глядящих в вечность статуй.
— Аккуратность — основа любого ремесла — возразил Верховный Жрец. —  Будь то медицина, исполнение ритуалов в храме, командование или… оценка ситуации. Я знаю, Фанес, хотя твои манеры оставляют желать лучшего — ты хороший стратег. Как и я ты не можешь не видеть, что Псамметих ведёт страну к пропасти.
Фанес молчал, удивленно вскинув брови и вертя в руке какую-то отполированную монету. Отражая тусклый свет лампы, время от времени она блестела в его пальцах, словно кусок горного хрусталя.
— Договор с Поликратом будет возобновлен — ты понимаешь, что это значит? — спросил Уджагорреснет.
— Это не мое дело —  пожал плечами Фанес —  к чему ты заговорил о нем?
— Исправно ли платил тебе и твоим людям Амасис, когда этот договор был заключен впервые?
Глаза Фанеса сузились — он заинтересованно взглянул на жреца, спрятав монету.
— В тот год мы получили меньше — намного меньше обещанного — согласился Фанес, подаваясь телом вперед. — Но уже на следующий — фараон расщедрился и все возместил, так что не считается! — он хмыкнул и резко откинулся назад, едва не перевернув кресло тяжестью мускулистого тела.
— А поверишь ли ты, Фанес, что это произойдет вновь, если узнаешь, что Саис скоро перестанет быть столицей Обеих Земель? — улыбаясь подхватил Уджагорреснет.
— Перестанет? Что ты несешь? — грубо удивился воин.
— Столица переносится в Мемфис — я слышал это собственными ушами в тот день, когда ты указал мне, что паланкин мой стал меньше. — Насмешливо продолжал Уджагорреснет. — Скажи, Фанес, много ли доходов приносят тебе земли Саиса, что многие годы дарил тебе фараон? Много ли они станут приносить доходов, если сын богов и все вельможи взойдут на корабли и отправятся вверх по течению? Быть может и твоему паланкину пришел черед стать скромнее…? 
Лицо Фанеса помрачнело. В годы, когда казна не могла найти достаточно дебенов на кормление все растущей громады греческих наемников, Амасис находил выход из положения. Медленно, но неуклонно сокращая земли жрецов и храмов, он переписывал их на «Великий Дом», с трудом, но наскребая необходимое из собственных владений, чтобы раздать грекам.
— Это дурные шутки жрец — взволнованно ответил наконец Фанес, прекрасно зная, что юмор не был сильной стороной Уджагорреснета. — Ни мне ни моим людям они не понравятся…
— Как ты знаешь, еще недавно я был Верховным Казначеем — туманно продолжал жрец, — скажи, Фанес, если на миг задуматься, кто знает о делах казны больше, чем я? — он лукаво взглянул на грека.
Несколько мгновений Фанес молчал, тщательно продумывая, как ответить.
— Я солдат — наконец отчеканил он. — Мне платят — я держу строй и того же требую от своих людей. И мне наплевать, кто платит. Признаюсь, Амасис мне не нравился. Отпрыск его пока не кажется щедрее, да и больно уж заносчивый он — смотрит на меня как на грязного пса. От Амасиса уважения было поболее. Но если платить перестанут… —  Фанес выждал небольшую паузу —  нам с парнями придётся искать других плательщиков… Я не за тем много лет жарюсь тут, чтобы вернуться в Галикарнас не богаче тамошнего торговца! — Фанес злобно огрызнулся. —  Давай без этих премудростей, жрец — мне плевать, кто и о чем из придворных знает лучше, так что говори все как есть!
— Как тебе будет угодно — Уджагорреснет холодно улыбнулся и развел руками. Ответ Фанеса превзошел лучшие его ожидания.  — Казна Псамметиха почти пуста — продолжил он. — Доходы с номов год за годом падают, а жрецы прячут оставшееся, проклиная узурпаторов за грабеж. Но есть другой, новый владыка, что обещает самую выгодную сделку прямо сейчас…
На несколько мгновений в кабинете повисла тишина, но уже скоро на лице Фанеса мелькнула догадка.
— Ты о Камбисе?
 — Да, я говорю о владыке персов —  согласился Уджагорреснет —  но только у него есть проблема — легитимность. Война за захват территорий — дорогая и грязная. Но вот война под благородным предлогом — как месть за оскорбление царской чести, например — это уже совсем другое дело… — Верховный Жрец таинственно улыбнулся.
Глаза Фанеса сузились. Судорожно грек силился понять, говорит с ним оскорбленный царедворец, которого лишили лучших должностей, или же все это дурной спектакль, чтобы проверить его верность.
— О чем ты? — осторожно уточнил он.
— Амасис обманул Камбиса! — Холодно и четко ответил Уджагорреснет —  Несколько лет назад царь персов грозил войной и просил руки его дочери, чтобы скрепить их временный мир. Но Амасис оказался умнее — хохотнул Верховный Жрец — дряхлое сердце старика не снесло бы мук разлуки с любимой дочкой, так что он храбро отправил к нему свое наследство от Априя. Ты не знал?
Фанес молчал, внимательно слушая.
— Не знаю как у вас, греков, но для Камбиса подобная правда стала бы тяжелым оскорблением. Нет — даже плевком ему в лицо — бодро продолжал Уджагорреснет. —  Так что письмо с доказательствами, что дадут ему не только повод вторгнуться в наши земли, но и в глазах всего мира сделают супругом дочери последнего истинного фараона саисской династии… Ты ведь не хуже меня знаешь, как Амасис достиг власти, не так ли? —  улыбался Уджагорреснет.
Фанес потрясенно молчал.
Без премудростей —  как ты любишь — насмешливо продолжил Уджагорреснет. — Доставка такого письма в Сузы станет товаром, которому нет цены. И я ничего не мыслю в придворной магии, если за эти сведения тебе щедро заплатят не только золотом, но и расположением у нового господина… — тоном заговорщика закончил Верховный Жрец.
С минуту Фанес глядел на него с ледяным изумлением, но уже скоро в темных глазах грека заблестело алчное озорство.
 — Так ты… ты хочешь быть тем, кто предоставит предлог? — усмехнулся он. — Да-а,  ты не простой обиженный царедворец, которого лишили любимых игрушек…, да ты ведь предатель! — рявкнул Фанес.
— Я не предатель — я врач и вижу болезнь — безразличным тоном ответил Уджагорреснет, ожидая этих слов. — И как врач я знаю, что иногда, дабы спасти тело, нужно взять скальпель, вскрыть гнойник и хорошенько прижечь рану — понимаешь? Персы — это огонь. Они придут и выжгут труху разоривших мою страну самозванцев. А вот что будет после… —  голос его таинственно повис в воздухе —  будет зависеть уже от тех, кто останется в живых и станет держать власть в руках... Например от флотоводцев, способных в решающий момент контролировать корабли… От командира, чьему слову верны полки наемников, Фанес…
Узрев масштаб дерзкого замысла, Фанес изменился в лице и, не вставая с кресла, с гулким скрипом подвинулся поближе.
— Флот…Ты же командуешь флотом в Дельте! А договор с Поликратом не возобновить в короткий срок — у него сейчас полно проблем на Самосе — ему не до египтян. — Принялся рассуждать опытный грек.
— Да! И если персы одолжат корабли у финикийцев, да высадят с Нила десант, чтобы ударить в тыл тем немногим, кто сохранит верность Псамметиху… — подхватил Уджагорреснет.
— То война закончится за одно сражение! — восхищенно закончил мысль Фанес. Глаза его блестели.
— Именно! Нам вовсе не нужно много крови — согласился Уджагорреснет. — Главное — убрать опухоль. А остальное заживёт. Под новым, мудрым руководством. Ведь персам понадобятся лояльные чиновники? Люди, хорошо знающие страну... И те, кто докажет свою… полезность — Верховный Жрец загадочно подмигнул.
С минуту Фанес молчал, переваривая услышанное. На лице грека отразилась внутренняя борьба, которую опытный взгляд Уджагорреснета мог читать так же ясно, как символы на свитке. Мелькавшее недоверие грека быстро сменялось восхищением и жадным предвкушением.
— Что потребуется от меня? Кроме доставки письма? — наконец серьезно спросил он, вновь откидываясь в кресле. — Чтобы я стал твоим поручителем перед Камбисом? Или просто не мешал? Поясни!
Уджагорреснет улыбался. Все внутри него ликовало. Его план, его игра, чью головокружительную сложность смогла бы превзойти лишь ее рискованность —  начиналась.
— Вместе со своими людьми ты переходишь к Камбису за золотом и почестями — начал Верховный Жрец, становясь серьезным. — Я обеспечиваю бездействие кораблей в Дельте и благовидный предлог для вторжения персов. Ты — делишься с новым владыкой множеством ценных сведений, что сократят грядущее кровопролитие — ведь ты сам знаешь, что любой землепашец искушен в военном деле, быть может, даже лучше Псамметиха — жрец хохотнул. —  И вот, мы оба получаем того, что хотим, уже от нового фараона — веско добавил он. — Это простой и взаимовыгодный обмен, Фанес! А после… — один лишь я смогу обеспечить Камбису легитимность в Египте, заодно сохранив Саис столицей и спасая Великую Мать нашу Нейт от грабителей из Мемфиса… Ведь кто еще сумеет посвятить перса в фараоны так, чтобы народ не поднял бунт? — закончил он.
— С чего ты решил, что это возможно? — недоверчиво буркнул Фанес.
— Египет знавал разных владык — туманно ответил Уджагорреснет. Лицо его казалось умиротворенным. — И гиксосов, и ассирийцев, и нубийцев… Но всегда возрождался!
На черном небе за окном взошла луна. Свет ее проник в комнату и осветил лица заговорщиков.
— О, боги! — Фанес издал короткий смешок. — Вы, египтяне, слишком сложны для простого предательства. Даже его вы превращаете в какой-то священный ритуал… Впрочем, это будет уже не мое дело.
Уджагорреснет развел руками и широко улыбнулся.
— Ладно, жрец! Где это письмо? — буркнул Фанес — надеюсь, твой новый Египет окажется щедрее к грекам! Вдруг мне еще придется послужить здесь… — он подмигнул и фальшиво поклонился.
«Надеюсь, что грекам никогда больше не придется нам служить» — подумал Уджагорреснет, но ничего не произнес вслух и вежливо и кивнул. Он коварно улыбался.




Книга вторая
«Тропа Сета»



Восьмой свиток

Нижний Египет, 525 год до н. э.

Знай, что верховные судьи в Мире Ином не будут снисходительны к тебе, когда пробьет день и час великого суда. Они не замедлят произнести тебе справедливый приговор, ибо они судят и дают оценку всей твоей жизни, словно это был всего лишь один час. Человек продолжает существовать за переделами смерти, и безумец тот, кто легкомысленно относится к этой истине. Тот, кто достигает жизни в Мире Ином чистым и освобожденным от всякого зла, станет в ней подобен богу: он будет передвигаться там так же свободно, как и все Владыки Вечности.

Поучения Мерикаре, XXII век до н. э

В лучах исчезающего Амона вечерний Нил струился жидким золотом, вбирая в себя последнее тепло лучей бессмертного бога. Под сенью плакучих тамарисков вода у берегов была тёмной и прозрачной, а в её глубине лениво покачивались длинные стебли лотоса. Повинуясь вечному ритму, розовые чаши цветов начали мягко смыкать лепестки, готовясь к ночному покою. Неразличимое глазом, но несомненное их движение излучало покой. Им неведомы были ни придворные интриги Саиса, ни персидские тучи, что сгущались над страной, ни прочая мирская суета.
Над самой гладью реки, чуть касаясь крыльями воды, кружили белые цапли. Их полёт тоже был лишён спешки. Описывая широкие, плавные круги, величественные птицы опускались на отмель и замирали на одной ноге. Казалось, они созерцали окружающий покой безмятежной природы.
Стая ибисов, выстроившись в стремительный клин, прошлёпала по илистой отмели и с тяжеловатым взмахом крыльев поднялась в остывающую высь, держа курс на юг, к своим гнёздам.
 Где-то вдалеке доносился мерный, убаюкивающий стук деревянного весла — старый рыбак на потёртой тростниковой лодочке возвращался домой с уловом. Его силуэт, чёрный на фоне пылающего заката, казался таким же неотъемлемым и вечным элементом пейзажа, как растущие из воды папирусы и тростник.
Где-то в камышах прокричала неуклюжая птица. Прислушавшись, можно было различить всплески воды — это ныряли с кувшинок лягушки. Жизнь текла в размеренном, бесконечно повторяющемся ритме, подчинённая лишь смене дня и ночи, разливу и засухе. Великая река все так же несла свои воды к морю, как несла их уже тысячи лет и будет нести тысячи лет после. Равнодушная ко всему, в бесконечности река черпала величие. В спокойствии природы не было холодности — лишь всепонимающая мудрость. Присущее лишь людям — яркое, шумное, а порой трагичное — было лишь рябью. Смеющиеся дети у воды, фараон, возводящий дворцы, завоеватель, точивший свой меч — всё это было мимолётным узором на полотне безмятежной вечности…
Глухая к страху в сердцах воинов у восточной границы, природа совершала свой бесконечный круг. Она была здесь прежде и останется после. И даже когда вечные пирамиды рассыпятся в песок, а имена величайших царей обернутся пустым звуком —  лотос всё так же расцветет в тихой заводи, а вечером прикроет розовый бутон.


***
Алые лучи заходящего солнца тревожно лились на мраморные плиты дворцового пола.  Псамметих нервно расхаживал по тронному залу «Великого Дома» Саиса, где так долго восседал его отец. Весь дворец, еще недавно разукрашенный золотом и лазурью, производил гнетущее впечатление. Сейчас он выглядел опустевшим, ведь последние месяцы все ценное из необъятных кладовых и множества залов вывозилось в Мемфис. Десятки ниш в стенах, где еще недавно величественно возвышались статуи богов и фараонов прежних времен, опустели. Словно глазницы, темные в тусклом свете заката, они лишали пространство уюта. Хотя простолюдинам еще не объявили о переносе столицы — многие вельможи уже прослышали о ближайших планах и все больше нагруженных роскошным добром кораблей отплывали в сторону древней обители Птаха.
— Тебя не звали, Уджагорреснет! — воскликнул фараон, завидев фигуру Верховного Жреца Нейт, тихо вошедшего в тронный зал. — Ты сам явился! Быть может, чтобы насмехаться? Видеть, как сын твоего покойного господина… — на миг он запнулся — решает судьбу Обеих Земель?
Уджагорреснет опустил руки на колени и совершил безупречный, холодный поклон. Льняные одеяния его качнулись, а луч света скользнул по умащенной благовонным маслом гладкой голове.
— Я явился, о великий, потому что слуги твои, рыдая, вытирают пыль с пустых ларцов, а часовые у ворот смотрят не на дорогу, а друг на друга, ожидая, кто первый кинется грабить все, что еще осталось в твоих кладовых. Ведь всякий мальчишка в Кемет знает, что когда корабль тонет — даже крыса ищет способ спастись с него. И сейчас — я твоя доска, Псамметих. Хочешь ты того или нет — голос Уджагорреснета звучал жестко и внушительно.
— Дерзость! Ты говоришь с богом на этой земле, не забывайся — с притворной строгостью воскликнул Хнум-Абра, неразлучный с юным фараоном. —  Да, и со мной —  представителем нового духовного оплота Египта — добавил он, бросая взгляд на пустую нишу, где еще недавно возвышалась гордая статуя Нейт.
Уджагорреснет невозмутимо повернул блестящую голову, смеющимся взором разглядывая Верховного Жреца Птаха. Старик сидел возле трона на деревянном стуле и по всему было видно, как сильно он напуган.
— Новый оплот, Хнум-Абра, хорош лишь тогда, когда под ним старый и крепкий фундамент! А сейчас он трещит, не так ли...? Фанес бежал! Многие греки уже последовали за ним и, наверное, тоже продали свои мечи Камбису. Вся восточная граница зияет, словно рана! А что делаете вы…? Прячете в Мемфис золото и статуи богов? В ваших силах поменять расклад на пантеоне, но сможете ли вы изменить планы персидской армии? — ничего не опасаясь, Уджагорреснет смеялся в лицо новым владыкам Египта.
— Молчи! —  Псамметих топнул ногой так сильно, что зазвенели золотые браслеты на его голенях. Лицо его побагровело. — Ты…! Ты всё знал…! Ты всегда всё знаешь, будь ты проклят, Уджагорреснет! Ты и Амасис… вы смотрели на меня как на ребёнка! А теперь… что мне теперь делать? — гнев юного фараона моментально рассеялся, а голос плаксиво задрожал. —  Они идут… Говорят, Камбис безумен! Он ведь сожжёт Саис дотла… — Псамметих всхлипнул.
— Он не сожжет — спокойно возразил Уджагорреснет — какой прок тому, кто идет возложить на свою голову венцы Обеих Земель от пепелища? Но тебе следует думать не об этом, юный фараон, но о том, как достойно встретить персов и не допустить всего, что они задумали. У тебя ведь есть армия, не так ли?
— Войска с номов собраны — вмешался Хнум-Абра, перехватывая инициативу у растерянного фараона. —  Но… Из двадцати номов Дельты и долины откликнулись лишь пять... С Верхнего Египта прибыло еще меньше. Все остальные ссылаются на неурожай, на паводок, на какие-то мятежи ливийцев... Лгуны! Кругом лгуны и предатели!
— Они ждут — кивнул Уджагорреснет. — Ждут, чья чаша весов перевесит. И, конечно, они сомневаются… Ведь перед персами не устояла Лидия, не устоял Вавилон, многие пали… — Верховный Жрец развел руками.
Мысленно Уджагорреснет ликовал. Все больше членов «Щита Маат» доказывали, на чьей они стороне не только словами, но и поступками. Отказываясь присягнуть Псамметиху и выслать ему войска из «Домов Боя», они оставляли защищать Египет греческим наемникам, нубийцам и ливийцам, не склонным демонстрировать боевую удаль, но привыкшим получать золото Амасиса в мирные времена. Уджагорреснет вовсе не хотел, чтобы от прихода персов пролилось много крови египтян — лишь тех, кто предан Псамметиху и его приближенным. 
Воцарилась тягостная тишина. Перестав расхаживать, Псамметих опустился на трон, сжавшись. Юный фараон выглядел жалко.
— Так что же нам делать…? — почти шепотом произнес он, опустив глаза.
Дождавшись униженного вопроса, Уджагорреснет сделал шаг вперед в сторону и голос его зазвучал четко, по деловому:
— Услышь меня, Псамметих. У тебя есть лишь один шанс защитить царство! И единственное место, где можно попытаться остановить войска Камбиса — Пелусий. Ворота Египта, наша восточная твердыня… Узкая полоса между морем и болотами. Там его численность будет значить меньше и есть шанс...
— Ты… ты сам поведешь войско? — с надеждой поднял голову Псамметих, теряя последнее достоинство. Жезл и плеть — эти символы царского могущества — безвольно повисли в его вялых руках.
Нет, о великий — Уджагорреснет покачал головой — как и полагается мне, твоему слуге — я поведу наш флот. Река — вот что окажется важно! Часть персов может пожаловать в Дельту на кораблях финикийцев, ведь все мы здесь знаем об их союзе… Так что египетские корабли заблокируют все рукава, ведущие к Пелусию, чтобы, упаси Нейт, персы не ударили вам в тыл и не высадили подкрепления. Пусть Камбис расшибет себе лоб о камни Пелусия, пока я свяжу боем его подкрепления с моря!
— А армия? Кто тогда поведёт армию? — прищурившись спросил Хнум-Абра. — И из кого же она будет состоять, если номы…
— Армия будет состоять из тех, кому некуда бежать! —перебил его Уджагорреснет. — Из тех, чья верность давно стоила нам бесчисленного золота. И из тех, кто верен тебе в Кемет, о владыка — Уджагорреснет уверенно взглянул на Псамметиха, стараясь взглядом влить в него хоть какое-то мужество.
Псамметих и Хнум-Абра молчали, переглядываясь. Последние следы спеси на лицах владык Обеих Земель растворились и теперь оба выглядели жалко. Юнец и старик, ничего не смыслящие ни в управлении страной, ни в ведении воины — они хорошо знали свою истинную цену.
— Во-первых, под Пелусий отправятся все оставшиеся греческие наёмники, пусть и без Фанеса — невозмутимо продолжал Уджагорреснет. —  Им не стоит доверять, но им некуда деваться. Во-вторых — нубийские гарнизоны. Негры утихомирены, так что должны сохранить верность хотя бы на одно крупное сражение. К тому же они ненавидят и боятся персов куда больше, чем египтян, а значит будут драться! В-третьих — твоя личная гвардия, о великий! Те преданные тебе офицеры и вельможи, чьи семьи уже в Мемфисе под защитой могучих, воздвигнутых предками стен. Кто еще остался? —  Уджагорреснет обвел зал взором, словно искал их прямо рядом — любые верные тебе отряды из тех пяти послушных номов, что ответили на твой призыв — с улыбкой окончил он.
— Да, да ты прав! Мы соберём их всех! — заметно оживившись подхватил Псамметих. —  Элиту! Настоящую армию, а не этот — фараон с отвращением махнул рукой, вероятно имея в виду египетское ополчение — сброд…
В глазах Верховного Жреца Нейт мелькнул лед. По его блестящему от масла лицу пробежала улыбка, в которой никто не сумел бы разгадать истинных мыслей. Все шло даже лучше, чем он мог представить.
— Именно! — уверенно подхватил он — Сброд из ненадёжных номов только ослабит строй — внесёт панику. Не стоит принуждать их силой! Ведь они совсем не обучены и в руках своих никогда не сжимали ничего, кроме плуга — это бесполезно — нет времени! Пусть уж лучше остаются сторожить твои поля… А ты, тем временем, получишь крепкий кулак, Псамметих! Многотысячный кулак из преданных тебе людей. И в Пелусии ты встретишь Камбиса лицом к лицу. как мужчина, как сын своего отца, как великий фараон! — голос Уджагорреснета эхом отразился от роскошного потолка опустевшего тронного зала.
В глазах Псамметиха на миг мелькнула искра гордости, но вскоре он вновь растерянно отвернулся.
— Вынужден признать, что твой план разумен — прокряхтел Хнум-Абра, поднимаясь со своего стула. В его глазах читался страх, хотя и тщательно скрываемый напускной серьезностью. — Недавно в Фивах прошел дождь, чего не случалось уже десятилетия. Люди перепуганы — дурное предзнаменование… Нам, смертным, остается лишь верить, что это не слезы Амона, заранее оплакавшего судьбу верных слуг своих — жрец Птаха грустно улыбнулся. — Мы обсудили состав,  но кто все-таки станет командовать армией в Пелусии… кто? — старик заглядывал в глаза Уджагорреснету, словно ждал, что прочтет в них ответ на любой вопрос.
Сердце его сжималось при мысли о том позоре, который постиг их с Псамметихом в первые же месяцы правления. Ненавистный конкурент, казалось бы, уже растоптанный и устраненный от дворца, вновь набирал силы. Словно громадная тень, он накрывал их с фараоном фигуры и на миг жрецу Птаха показалось, что весь Египет лишь игрушка в руках этого страшного, могущественного человека.
— Я! Я сам! Я сын Амасиса, да блаженствует его душа вечно — воскликнул вдруг Псамметих, резко поднимаясь и немало удивив обоих жрецов. — Я поведу их! И мы встретим врага, разобьем их и тогда… — на миг он запнулся — я, быть может, подумаю о том, чтобы вновь приблизить тебя… — он покровительственно взглянул на Уджагорреснета.
Верховный Жрец Нейт едва не рассмеялся, глядя как на юном лице фараона, еще недавно перепуганного, словно мальчишка, вновь проступает надменная гордость.
— На все воля твоя, о великий — Уджагорреснет склонил голову в почтительном поклоне. — Но сейчас нужно принести жертвы Сехмет. Пусть львиноголовая богиня воины усладится дарами и окажется щедра к своим слугам. Умастите ее статую, облачите ее в лучшие одеяния, как велит древний обычай…
Сердце его ликовало. Неопытный мальчишка, перепуганный старик, греки, горстка нубийцев, да несколько тысяч ополченцев из отвергнувших «Щит Маат» номов — Камбису нечего было опасаться. Уже скоро весь головокружительный план придет в движение, сотрясая Обе Земли. Кровь египтян, желавших перемен и древних порядков — не прольется. Кости их не захрустят под железной поступью персов. Лишь бы только все сработало, лишь бы только Маат не ускользнула в том хаосе, который грядет, когда ведомый им флот «заблудится» в рукавах Дельты и пропустит финикийскую армаду… — взволнованно думал Уджагорреснет. Лицо его оставалось непроницаемо спокойным.
— Когда мы унизили тебя — я думал, что ты затеешь восстание, поднимешь чернь, станешь бороться и противиться — тихо забормотал Хнум-Абра — как это не раз доводилось делать жрецам Кемет, цеплявшимся за ускользающую власть. Мы были готовы и греки не спускали с тебя глаз… — он взглянул на Уджагорреснета и в глазах старика мелькнуло подозрение. — Но ты ничего не сделал, лишь заперся в «Доме Жизни» и, я слышал, излечил многих… — на миг он растерянно замолчал. — У тебя отобрали богатства, отстранили от дворца, богиня-мать наша Нейт, уступила место Птаху, а в час нужды, ты появился и… Что ты за человек, Уджагорреснет…!?
— Я люблю свою землю и желаю ей лишь лучшего — неопределенно развел руками Верховный Жрец Нейт. — А сейчас она нуждается во мне, быть может больше, чем когда-либо… — оглядев двух растерянных властелинов Египта, он низко поклонился.
«Нейт не уступала место Птаху, а вы… вы давно подписали себе смертный приговор» — про себя подумал он. «Но это лишь ваша судьба — не судьба Египта. И в какой бы хаос я ни вверг его — Маат укажет верный путь. Да поможет мне на нем Нейт, великая Мать наша…»


***
Солнце стояло в зените, превращая воды восточного рукава Дельты в ослепительное, колющее глаза зеркало. Флагманский корабль «Непоколебимая Сехмет» покачивался на слабой волне, уткнувшись носом в илистый берег. Весь немногочисленный флот Египта — пятьдесят судов — вытянулся за ним в линию, перекрывая широкий проток. На палубе царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь скрипом снастей да жужжанием комаров и мух — извечных хозяев болотистого края.
 Десятилетиями получавший от Амасиса лишь дебены серебра, которых едва доставало на латание кормы кораблей — флот египтян выглядел жалко. Молва о морском могуществе финикийцев крепко сидела в голове каждого матроса, так что кишащие на палубах люди были непривычно тихими. Сколько бы раз Уджагорреснет не выделял средств из казны Нижнего Египта, силясь укрепить флот и построить еще хотя бы сотню кораблей — всякий раз Амасис отклонял его планы, слепо веря в союзы. Так что теперь, оставшись без Поликрата, что не пожелал откликнуться на призыв Псамметиха и без промедления присягнул Камбису — египтяне остались одни.
Погрузившись в собственные мысли, Уджагорреснет стоял на кормовом возвышении. Облачённый не в жреческие, но в военные одежды, он неуютно ежился в них. Пропитанная потом льняная подкладка под тяжестью плотного плетёного панциря неприятно колола тело. Пальцы Верховного Жреца сжимали борта так, что костяшки его побелели. Тягучее ожидание, нарушаемое лишь топотом ног матросов и солдат по палубе, да насекомыми, длилось уже слишком долго.
Держа рукоять абордажного топора, рядом с Уджагорреснетом стоял Небнафар — главный корабельщик. Смуглое, обветренное лицо опытного капитана было озарено фанатичной готовностью. Хотя он мог бы провести корабль через любой рукав не сев на мель — ни одной битвы на воде ему встретить не доводилось, так что в его слепой отваге Верховный Жрец разглядел лишь глупость, свойственную всякому, кто не знает, с чем предстоит столкнуться.
— Ветер переменился — пробормотал Небнафар —  сейчас дует с моря. Он то и принесёт их сюда... Этих скорпионов, да прокляни их души Сет! Мы готовы… Мы вспорем им брюхо, как это делали наши отцы с народами моря! Великая река примет их тела в дар Хапи и на радость Себеку. Пусть крокодилы полакомятся персидским мясом! — бодрился главный корабельщик.
Простое лицо его выражало страх, но в отличие от многих, кого он сковывает, Небнафар прятал его за напускной яростью. Он едва не дрожал от распиравшей готовности привести весь флот в движение и принять бой, пусть бы даже он стал для них последним.
— Ты веришь, Небнафар, что сражение — это высшее служение Маат? — не отрывая взгляда от сверкавшей водной глади спокойно спросил Уджагорреснет.
— Я не жрец и не понимаю многого! — Небнафар с пылом фыркнул — но по моему мнению умереть, защищая свою землю — самое достойное служение! Умереть, чтобы песня о победе пелась в твоём доме…!
— Ты говоришь, как грек — улыбнулся Уджагорреснет — греки часто бахвалятся, что смерть в бою для них лучший путь.
— А разве это не так, о, Великий? — удивленно вскинул брови Небнафар. —  Не жрецы ли говорят, что воину Кемет, будь он на суше или воде, нет нужды бояться смерти и того, что тело его не сохранится для вечности? Потому, что душа его, минуя все преграды, отправится прямиком в поля Иалу?
— Жрецы говорят и так — неопределенно согласился Уджагорреснет, по прежнему улыбаясь и глядя вдаль. 
В сердце Верховного Жреца в который раз мелькнула неуверенность. Этот человек, его вера, его готовность умереть — всё это было тем самым Египтом, который он поклялся спасти. И все это было так чуждо его замыслу, так противно ему…
— А если победа в битве обрекает на поражение в войне? — собравшись с мыслями спросил Уджагорреснет, поворачиваясь к Небнафару. — Если, защитив ворота, ты отдаёшь ключ от всего дома?
Главный корабельщик растерянно молчал, ничего не понимая в иносказательных вопросах Верховного Жреца.
— Псамметих собрал в Пелусии всех, кто у него есть. Всю верную ему силу — невозмутимо продолжал Уджагорреснет. — И если флот персов не придёт к нему в тыл… он, быть может, даже устоит. На день. На два. Ну а потом? Ведь персидская армия не отступит, а солдатам Камбиса по истине нет числа… Он станет штурмовать Пелусий снова и снова, как саранча, как великое проклятие... И когда мы дрогнем — он сожжёт Дельту дотла, чтобы добраться до Псамметиха и свергнуть его! Ты хочешь этой участи для полей своих предков, Небнафар? — Уджагорреснет строго взглянул на корабельщика.
— Но мы же здесь, чтобы не пропустить их! — нахмурился он, силясь понять, что означают странные речи начальника флота. — Чтобы не пропустить и тогда…
— Чтобы что? Чтобы сразиться с финикийцами, лучшими мореходами мира, на их же условиях? Посмотри! — Уджагорреснет широким жестом обвёл растянувшийся строй кораблей. — Половина из них — речные лодочники. Они возили товары и шестами отгоняли крокодилов. Они не знают как сражаться на воде! А вторая половина — старики, помнившие морской бой у Кипра, но это случилось десятилетия назад. И все эти мирные десятилетия они провели на берегу, попивая густое пиво и веселясь с женщинами. Мы задержим персов? Да, пожалуй! Быть может, даже потопим десяток кораблей. Но остальные все равно прорвутся! И вот тогда они действительно ударят в тыл нашей армии, так что всё будет кончено в один день. Нет, Небнафар... Есть иной путь… Всегда есть иной путь!
— Паруса! На востоке паруса! Лес парусов! — с одного из кораблей донесся крик матроса, забравшегося на самый верх мачты и, хоть она была не выше роста трех взрослых мужчин — с нее он видел чуть дальше стоявших на палубе.
Повернувшись в сторону, куда он указывал, Уджагорреснет и Небнафар разглядели на горизонте выплывающие из полуденной дымки, словно духи, десятки остроконечных силуэтов. Финикийские биремы и пентеконтеры двигались строем, а их борта, окрашенные в багрянец и синеву, ослепительно сверкали на солнце. Тысячи взмахов весел двигали их так быстро, что уже через несколько тяжелых мгновений можно было различить по меньшей мере сотню кораблей, а самые зоркие из египтян даже видели стоявших на палубах людей. Закованные в броню, в железных, скрывающих лицо масках — «бессмертные» —  гордость персидского владыки.
На египетских судах поднялся рёв. Призывая к бою, загремели трубы, барабаны и двойные флейты. В оглушительной какофонии этого многоголосья воины схватились за луки и копья, становясь вдоль бортов. Небнафар, глаза которого загорелись священной яростью, уже повернулся, чтобы отдать первые приказы.
— Сто-о-й! — голос Уджагорреснета прозвучал громко и с такой нечеловеческой силой, что Небнафар остолбенел. — Ни один лук не должен быть натянут! Ни одно весло не должно опуститься в воды Великой реки! — жестко  продолжил он.
— Что?! — Небнафар ошеломленно отшатнулся. — Они же… они уже видят нас! Они строят линию!
Сделав шаг вперед, Уджагорреснет схватил главного корабельщика за плечи так сильно, что его пальцы впились словно когти. Небнафар поморщился от резкой боли, дивясь откуда в стройном теле жреца Нейт такая сила.
— Ты веришь в волю египетских богов, корабельщик? В знамения? Сейчас я скажу тебе истину, которую открыла мне Нейт — Уджагорреснет заговорил еще громче, чтобы звуки труб не заглушали его слов. — Иногда, чтобы вырезать гниющую плоть, нужно впустить в тело раскалённый нож! Псамметих и его клика — это гниль. А персы — нож. И мы пропустим их, ясно?
— Ты… ты предлагаешь предательство?! — смуглое, обветренное лицо Небнфара побелело от ужаса и непонимания. — Открыть им сердце Египта…? — возмущенно и испуганно забормотал он.
— Нет! Я предлагаю лечение! — глаза Уджагорреснета властно сверкнули холодной решимостью. —  Пусть нож войдёт точно в опухоль — в Пелусий, и вырежет её! А если мы сейчас попробуем им помешать, то нож пойдёт криво и разрежет живую, здоровую плоть — наш флот, наши города, наши поля! А мы все равно погибнем! — Верховный Жрец сжал плечи корабельщика еще сильнее.
Небнафар с ужасом смотрел и слушал. Голова его тряслась и качалась, словно он отрицал все страшные слова и не мог сдержать себя.
—  Сейчас мы дадим персам сразиться с армией узурпатора. Пусть они ослабят друг друга! А пока все будет происходить там… — Уджагорреснет уверенно заглянул в глаза перепуганного Небнафара — тут наши истинные силы — те, что остались в номах — окрепнут! Мы выждем! И таков мой приказ! — голос Уджагорреснета парализовал корабельщика, сжавшего оружие в трясущейся руке. — Я командую флотом — не ты, Небнафар! Я слуга Кемет и желаю своей стране лишь блага, поверь мне! И… просто не мешай! — глаза Верховного Жреца страшно сверкнули.
Уджагорреснет опустил руку, глаза Небнафара опустились и он увидел, что командующий сжимает в ладони тонкий кинжал, острием направленный прямо в его печень.
Тем временем финикийский флот, видя неподвижную египетскую линию, сбавил ход. Мачты спешно убирались. На флагмане, ослепительно блестящем от сотни закованных в железо «бессмертных» взвились сигнальные флаги. Ведомые финикийцами персы готовились к бою, недоумевая, почему египтяне не атакуют из выгодной позиции.
— Прижаться к берегу! Затем, весла на борт! Всем матросам и солдатам лечь на палубу! — во всю мощь голоса закричал Уджагорреснет, удовлетворенно видя, как молчит растерянный Небнафар. —  Мы не вступаем в бой! Приказ истинного нашего фараона, да живет он вечно! Мы не вступаем в бой! К берегу! К берегу! — ревел он.
Дрожа от унижения и внутренней борьбы, Небнафар кивнул старшему матросу. Весла «Непоколебимой Сехмет» поднялись и исчезли из воды, а парус, с разъяренной головой львицы, дрябло сморщившись, когда снасти ослабли, пополз вниз.
Сигнал флагмана был быстро подхвачен другими кораблями. Грохот барабанов и труб стих. Недоумевая, воины в замешательстве опустили оружие и, по знакам офицеров, легли на палубы. Внезапная эта пустота сделала боевые корабли похожими на мирно стоящие у пристани.
Блеф, рассчитанный на персидскую дисциплину и спешку, был очень опасным и Уджагорреснет осознавал это. Оставалось надеяться, что тот, кто ведет персов, поймет все также ясно и не станет нападать на демонстративно сдающийся, не сопротивляющийся флот. Бессмысленная трата сил и времени, ведь цель персов — быстрая высадка десанта, а вовсе не морское сражение. Несомненно они без труда выиграли бы его, но ценой самого драгоценного, что у них было — времени.
Финикийцы, опытными взглядами капитанов оценив ситуацию, не стали менять строй. Медленно, с опаской, они начали обходить неподвижную египетскую линию, держа луки и метательные машины наготове. Щиты «бессмертных» на каждом корабле сомкнулись в единую не пробиваемую стену. Лучи солнца скользили по доспехам головорезов Камбиса, ослепляя египтян, униженно наблюдавших за ними сквозь щели в изношенных бортах.
Уджагорреснет стоял, не двигаясь, чувствуя, как по его спине струится холодный пот. Он смотрел, как носы вражеских кораблей с резными головами Баала и Астарты проходят в считанных десятках локтей от него. Верховный Жрец слышал гортанные крики персов, видел лица множества воинов. Слышался смех. И каждый этот проплывающий мимо корабль, переполненный врагами Обеих Земель, был ударом ножа по его душе.
Да, он предавал! Здесь и сейчас! Он стал тем, кого можно презирать и ненавидеть — человеком, открывшим врагу путь к собственному дому. Однако, в сердце Верховного Жреца, рядом с ледяной пустотой и страхом, теплилась искра безумной надежды. Уджагорреснет стоял, склонив голову и глядя на палубу. Он слышал громкий хохот, топот и свист, издаваемый непроницаемыми рядами «бессмертных», чьи лица были скрыты за железными масками.
«Пусть идут, Камбиз. Ударь в Пелусий. Уничтожь семя Амасиса. А потом… потом мы поквитаемся с тобой» — судорожно думал Уджагорреснет, крепко сжимая борта корабля, словно в этом усилии мышц искал скрепляющее душу спасение.  —  «Я впускаю тебя в Кемет, как впускают дичь в ловушку. И лишь я один знаю, как она захлопнется…».
Под тяжелое молчание, почти осязаемо исходившее от египетских кораблей, флот персов прошёл. Устрашающие паруса финикийских бирем скрылись в зелёном лабиринте дельтовых протоков, взяв курс на Пелусий. Царила мёртвая тишина, полная стыда и недоумения. Залегшие на палубах солдаты стали медленно подниматься и растерянно переглядывались. И, хотя многие из них осознавали, что произошло, глубоко в сердце всякий был рад, что сегодня им не пришлось умирать в безнадежном для Египта бою.
Небнафар, стоял на коленях у борта «Непоколебимой Сехмет» и смотрел вслед персам.
— Боги, простите нас. Мы… мы молимся, чтобы твой план был мудростью, а не безумием, Уджагорреснет — прошептал старый корабельщик, с надеждой поднимая глаза на Верховного Жреца, которому был вынужден подчиниться. Ибо так устроили боги, что начальника приходится слушаться, даже  если тысячу раз уверен в его неправоте.
Уджагорреснет не ответил. Он смотрел на воду, где расходились последние круги, оставленные вражескими вёслами. Верховный Жрец понимал, что только что принёс Египет и фараона в жертву. Однако, теперь предстояло самое сложное — воскресить страну из пепла. Как мифическая птица Бенну, что сгорая в пламени рождается вновь — Египет должен был умереть, чтобы воскреснуть.
Иного пути уже не было.


***
Флот Уджагорреснета медленно продвигался вверх по главному рукаву Нила, направляясь к Саису. Дни, прошедшие после пропуска персидских кораблей, были для Верховного Жреца нескончаемым мучением. Он почти не спал, стоя на корме и вглядываясь в восточный горизонт, откуда должен был прийти дым или какая-нибудь иная весть, знаменующая, чем разрешилось сражение.
Каждую ночь его мучили кошмары. Он видел, как весь его план рушится — персы, вместо того чтобы ударить по Пелусию, поворачивают и сжигают Дельту. Иногда ему снилось, как могучие «бессмертные» вытаскивают растерянного и окровавленного Петубаста из «Дома Жизни» и убивают на его же глазах.
Уджагорреснет судорожно перепроверял расчёты в уме, как всегда проверял пропорции лекарств. «Всё должно сойтись. Всё должно получиться!» — мысленно твердил он, раз за разом успокаивая себя и не в силах найти ошибку в жестоком замысле.
Флот отправился в Саис другим, широким рукавом, но Уджагорреснет хотел опередить их и флагман египтян скользил по Нилу в более узких местах. Этим путем, ставший тягостно молчаливым, Небнафар обещал привести их на день, или даже два раньше остальных.
На третий день, вечером, когда «Непоколебимая Сехмет» встала на ночной постой у пустынного болотистого берега  к западу от Бубастиса, дозорные на палубе заметили движение. Из густых зарослей папируса выползли несколько человек. Их одежды были изорваны в клочья и пропитались грязью и кровью. В их облике еще можно было угадать воинов, хотя копье самого рослого из них было обломано и он использовал его на манер посоха, неуклюже щупая вязкую почву впереди себя. Измученные и потерянные, эти люди шли вперед, не разбирая пути и порой спотыкаясь, словно слепые.
Завидев несчастных, Уджагорреснет приказал немедленно подойти к берегу и втащить их на борт. Стоило бредущим в сумраке фигурам различить судно и египетские штандарты, как вместо радости, они в ужасе попытались сбежать. Несколько быстроногих воинов, пользуясь преимуществом свежести сил, лего их поймали. Это оказались солдаты фараонова войска.
— Мы сдаемся! — решительно закричал рослый молодой офицер с обломанным копьем и остатками позолоченного нагрудника. На его голове, перевязанной окровавленной тряпкой, уже выпачканной в грязи, не было шлема.
Воины «Непоколебимой Сехмет» тупыми концами копий подталкивали неожиданных пленников к берегу и уже через несколько мгновений вся унылая процессия предстала перед Уджагорреснетом. 
Взглянув на богатые одеяния и тонкие черты лица офицер поймал на себе пронзительный взгляд Верховного Жреца и бессознательно вытянулся в жалкой пародии на стойку. В глазах его нарисовался ужас и он громко задышал, будто прямо сейчас ожидал над собой расправы.
— Откуда? — тихо и без предисловий спросил его Уджагорреснет, внимательно разглядывая слипшиеся от грязи волосы и остатки доспехов офицера.
— Из… из-под Пелусия, господин. Из кошмара! — с трудом выдохнул воин, ежась под пристальным взглядом могущественного вельможи, окруженного множеством солдат.
— А что армия фараона? — сердце Уджагорреснета вздрогнуло, но лицо оставалось каменным.
Офицер неловко закачался и стал заваливаться на бок, то ли от усталости, то ли от ужаса перед допросом, но матросы подхватили его. Кто-то вручил ему кувшин густого, кислого пива и офицер стал жадно пить. Прошло несколько мгновений тишины, в которой легко было различить каждый глоток, совершаемый глоткой воина, но едва тот закончил и перевел дух, слова его полились потоком, срываясь и перебивая друг друга, как поспешная исповедь.
— Мы стояли… стояли хорошо. Персы ломились в ворота, словно безумные быки —  сбивчиво начал офицер. — Наши греки… нубийцы… они держались. Держались! — на миг в его глазах мелькнула гордость, почти сразу погасшая. —  А потом… потом с запада, со стороны моря, ударили в барабаны. Не наши — их... И показались штандарты… те самые, что у остальных персов… А пока мы сдерживали натиск спереди, они быстро высадились и… Нас не обошли — нас просто разрезали! — офицер задохнулся и еще раз приложился к кувшину, налегая на густое пиво так, словно пьет в последний раз.
Уджагорреснет и команда «Непоколебимой Сехмет» внимательно разглядывала дезертиров и на лицах многих людей Верховный Жрец увидел сожаление. Губы многих смущенно поджались и не сложно было разгадать, о чем они думают. Если бы они остановили, задержали финикийские корабли, все могло бы пойти по другому. И пусть каждый здесь был рад, что все еще жив — совесть колола даже суровые сердца.
— Они ударили нам в правый фланг — туда, где нубийцы стояли — отдышавшись продолжил офицер. — Греки… они увидели, что тыл открылся! Командующий орал, велел им перестроиться и закрыть брешь… Но они дрогнули… и побежали… Почти сразу побежали — предатели эти греки…! — офицер злобно сплюнул себе под ноги остатки пивной гущи. — А персы… их царь… этот Камбис… — глаза офицера расширились от ужаса, словно он вновь увидел его перед собой — он не в тылу был! Он был впереди! С этими железными, которые в масках... Скакал на бешеном скакуне! С булавой! Я таких никогда не видел… Он не командует, он — крушит. Как демон пустыни... И его не берут стрелы! Словно отскакивают от его брони… Он врезался в наши ряды, и вокруг… Он так ревел — «Где птенец? Где птенец Амасиса?!» — офицер снова задохнулся и глаза его опустились. Он принялся разглядывать свои грязные, босые ноги.
— И что же фараон? — едва слышно спросил Уджагорреснет, чтобы немного успокоить офицера и добиться подробностей.
Не поднимая глаз с земли, командир издал звук, похожий то ли на смех, то ли на рыдание. Переполнившее его желудок пиво просилось наружу и он нечаянно громко рыгнул, схватившись за голову и покраснев так густо, что даже в сумраке вечера румянец проступил на его грязном лице.
— Фараон наш, да живет он вечно, увидел как рухнули оба фланга — дрожащим голосом продолжил он. —  Увидел этого… злого демона…и сел в колесницу. Но он помчался не вперед — нет, он развернулся, а за ним его личная гвардия…  Они так быстро поскакали — ничего нельзя было разглядеть. На меня накинулся тот — в маске. Рубанул, но я закрылся копьем!  Началась резня… —  офицер вздрогнул и всхлипнул, вновь вспоминая пережитый ужас. — Я упал в канаву, под трупы… и пролежал там, пока не стемнело. Потом увидел еще нескольких — глазами он обвел своих спутников, незаметно ежившихся возле куста и ожидавших своей участи. —  Мы ползли, ползли всю ночь… Пелусий не устоял… — тяжело вздохнул офицер — у них были машины, осадные машины…они на стены залезли…там были башни — много башен…
— Куда бежал фараон? Может быть ты слышал что-то? — строго спросил Уджагорреснет, хотя сомневался, что офицер мог знать об этом.
Неожиданно, грязное лицо воина просияло, словно он обрадовался, что может что-то подсказать грозному сановнику и тем самым, быть может, снискать его милость.
— Да! Да! Я слышал…! Они громко об этом кричали, особенно сам фараон наш, да живет он вечно… — улыбаясь пробормотал он.
— И? — лицо Уджагорреснета напряглось.
— В Мемфис… Они кричали и хлестали лошадей, запряженных в самые быстрые колесницы. Где-то там его корабль стоял, фараона нашего, да правит он вечно — растерянно забормотал офицер — я большего не знаю, клянусь Птахом, Верховным Богом нашим.
Уджагорреснет вздрогнул.
— Птахом, Верховным Богом нашим? — медленно повторил он.
— Д-да, господин. Об этом нам рассказывали командиры. Они слышали это от своих, а те сказали, будто так молвил сам Верховный Жрец Птаха. Тот, что родственник фараона нашего, да живет он вечно…
Воцарилась напряженная тишина. Слышно было только тяжёлое дыхание офицера, для храбрости вновь приложившегося к тому, что еще оставалось в кувшине.
Уджагорреснет завел руки за спину и сцепил их в замок. План сработал. И сработал с чудовищной, безупречной точностью. Псамметих с позором бежал, его армия — та самая, «верная сила» — перестала существовать. Путь для персов, а потом и «Щита Маат» был расчищен железом и кровью. И теперь Камбис сам направлялся туда, куда было нужно — в Мемфис, подальше от Дельты, где назревало восстание.
Верховный Жрец Нейт медленно повернулся и посмотрел на запад, в сторону Саиса, а затем бросил взгляд на юг. На его лице, в уголках губ, едва заметно дрогнули мускулы. Это была не улыбка радости — гримаса ледяного, безжалостного удовлетворения гуляла на лице Уджагорреснета. Самый опасный разрез прошёл точно по намеченной линии. И, хотя сердце жреца испытало горечь от всего, что он увидел и услышал о множестве павших людей, пусть большинство из них и не были египтянами — в смешанных чувствах Уджагорреснет понимал, что сам является архитектором этого хаоса. Возложив на себя священную миссию он не мог сейчас поддаваться чувствам — не имел права.
Отведя глаза, Уджагорреснет обернулся к Небнафару, который стоял рядом, бледный и потрясённый услышанным.
— Фараон бежал в Мемфис. Царь Царей Камбис идёт за ним. Наша задача выполнена. Теперь — новая! — голос Верховного Жреца прозвучал уверенно и спокойно. И лишь одному ему было известно, как тяжело сохранять это спокойствие сейчас, когда слишком многое могло пойти неправильно. Сейчас, когда обратного пути уже не было…
— Мы… мы плывём дальше? В Саис? Защищать…? — растерянно забормотал Небнафар.
Он окончательно запутался во всех этих планах, меняющихся куда стремительнее привычных ему течений реки.
— Нет, Небнафар, в Саисе нас ждут лишь пустые дворцы и трусы — в глазах Верховного Жреца сверкнул огонь решимости. — Мы плывём в Мемфис! Туда, где решается сейчас судьба Египта. И мы приплывём не как беглецы! И не как победители! — Уджагорреснет стал говорить громко, чтобы слышала вся команда. —  Мы приплывём как… свидетели! Свидетели краха одной династии…, и мы будем там, когда наступит час для новой!
Уджагорреснет отдал приказ. Барабаны на флагмане отбили новый ритм — не боевой, но быстрый и решительный. К удовлетворению матросов, даже самый усталый из которых сейчас не хотел спать и переваривал услышанное, вёсла «Непоколебимой Сехмет» взметнулись и стройно ударили по воде. Взяв на борт и жалких беглецов с их горем, корабль понёсся против течения, на юг, к Мемфису.
Под ярким бледным диском луны Уджагорреснет снова стоял на корме. Ветер дул в его усталое лицо. Терзавшие его все прошлые дни сомнения испарились, уступили место ледяной решимости. Ничего иного уже не оставалось — лишь путь в самое сердце надвигающейся бури.
Да, это он впустил в Египет огонь! Пламя его уже бушует... И теперь он шел в самое пекло, чтобы обуздать его и начать этим огнём управлять.


***
Хотя они шли быстро, случайная мель на пути почти на два дня задержала их в пути, так что когда тяжелую «Непоколебимую Сехмет» удалось наконец сдвинуть — время было упущено. Корабль вошёл в мемфисскую гавань лишь к вечеру дня падения города.
Воздух над древней столицей был густым и горьким. Запах дыма тлеющих складов на окраинах смешивался со сладковатым смрадом, доносившимся со стороны храмового квартала. На причалах царил хаос. Под ударами плеток египетские рабы тащили тюки с тканями и бронзовую утварь, грузя ее на финикийские корабли под пристальным надзором персов. По всему было видно, что сопротивления не было. Стены города не были повреждены — ворота просто открыли. Победа была не завоёвана, а получена, и не успев нагулять пыла отмщения, завоеватели вели себя сдержанно.
Все знаки военных принадлежностей были убраны с корабля заранее и сам Уджагорреснет сошел на берег в роскошных одеждах Верховного Жреца. Плечи его покрывала шкура леопарда, мертвая голова которого с вставленными на место глаз самоцветами покоилась на самой груди. Шёпот «Верховный Жрец Нейт» катился перед ним, вызывая у египтян смятение и страх, а у персов — циничное любопытство.
Взяв под стражу, едва он ступил на берег, «бессмертные», знавшие от командиров, что ожидают важного гостя, проводили Уджагорреснета в город и, пройдя ворота, почти не поврежденные снаружи, вся процессия направилась ко дворцу.
На импровизированном троне из пустых ящиков восседал Камбис. Огромный, закованный в броню Царь Царей был пьян. Глаза его, запавшие от усталости похода, горели лихорадочным блеском триумфа и незатухающей ярости. Рядом, с самодовольной ухмылкой, стоял Фанес. Едва завидев окруженного персидской стражей жреца, он радостно кивнул ему, как старому знакомому. Неподалеку, в грязи, сидели связанные Псамметих и Хнум-Абра. Фараон даже не поднял глаз и тихо плакал, а Верховный Жрец Птаха смотрел в пустоту. Его льняные одежды были перепачканы, будто удиравшего старика поймали и волочили по полу.
— А! Вот и ключник! Тот, кто открыл мне дверь! — заревел Камбис на ломанном египетском, стоило толмачу нашептать ему в ухо подходящие слова. — Фанес рассказал мне все — ты невероятно умный! И хитрый, как змея, что подползает тихо… — иноземный Владыка перешел на персидский. 
Остановившись на почтительном расстоянии, Уджагорреснет совершил глубокий, вежливый поклон, заметив, как Псамметих и Хнум-Абра подняли головы и с бешеной ненавистью смотрят на него.
— Царь Царей. Дверь была открыта не для грабежа, но для нового порядка! — подхватил Уджагорреснет на блестящем персидском, с удовольствием отмечая, как перестали понимать их разговор те, кто еще утром правил Египтом. — И я верю, что ты мудр и пришёл к нам не как разрушитель, а как судья, покаравший узурпатора — он кивнул в сторону Псамметиха.
— Судья? Ха! Я — молния и кара богов! — Камбис спрыгнул с ящиков и фыркнул, отхлебнув вина из золотой чаши, которую держал в руках, еще испачканных кровью. — А где ударит молния — там пепел! Так что твой город… — он махнул рукой в сторону, откуда доносились крики — горит! Так учат непокорных!
— Пламя пожирает то, что могло бы кормить твою армию завтра и принести щедрую дань через год. — Уджагорреснет стоял неподвижно, а его голос звучал ровно, как течение воды. —  Египет — не крепость, которую берут штурмом и разоряют. О нет, Царь Царей, эта страна — хитроумный механизм! Система каналов, полей, амбаров и умов. Она работает, лишь когда всё предсказуемо, как разлив Великой реки. Когда царит Маат, Великий порядок. Запусти в неё хаос — и она умрёт. А с ней умрёт и богатство, ради которого ты пришёл! Так что разорив нас, ты получил бы пепелище, а не богатую провинцию… Но сами боги сообщили мне, что ты слишком умен, Царь Царей, чтобы не понимать этого, так что слова мои для тебя, должно быть, лишь пустой звук… — Уджагорреснет подобострастно улыбнулся.
«Бессмертные» позади Верховного Жреца вздрогнули. Послышался лязг металла их доспехов — солдаты неловко переменилась с ноги на ногу, ожидая что их владыка устроит расправу над дерзким жрецом.
Камбис прищурился и отбросил чашу, лязгнувшую и покатившуюся по мраморным плитам пола. Пьяный туман в его глазах в миг рассеялся, уступив место холодному интересу хищника, который понимает язык своей добычи.
— Ты говоришь прямо как мой казначей! Скучно… — самодовольно начал он. —  Но, впрочем — перс оглядел зал и груды награбленного — это всё мелочи. Истинное золото в храмах, не так ли?
— Истинное золото в том, что эти храмы станут приносить тебе год за годом, если оставить жрецов живыми, а стены храмов целыми — невозмутимо возразил Уджагорреснет. —  Дай приказ, Царь Царей, останови грабёж! Ведь нищета и беспорядки способны сеять лишь страх. А страх —  не то же, что уважение... Семена его часто оказываются благодатными для восстаний. Да, Царь Царей, ты легко победил нашу армию. Но пойди дальше — завоюй саму землю! И это куда труднее — тут нужен порядок, без которого весь Египет — лишь жалкие оборванцы, молящиеся на щедрость Великой реки и милость богов с головами зверей…
Несколько мгновений висела гнетущая тишина. Камбис сверлил Уджагорреснета пронзительным взглядом, взвешивая каждое сказанное им слово. Да, он отлично знал обо всей помощи, которую оказал ему этот предатель и был благодарен. Но в то же время едва удерживался от желания, приказать своим людям вывесить бритого и опасного египтянина со стены, привязав за ноги и оставив умирать. Однако, несмотря на свирепость, Камбис также понимал, в чем этот предатель еще обязан помочь ему, чтобы Египет не доставлял тех проблем, о которых его предупреждали. Проклятые фанатики — без коронации от жрецов он не мог стать фараоном — лишь ненавистным тираном!
Словно желая проверить египтянина на прочность или просто поддавшись внезапному порыву, Камбис шагнул вперед.
— Идём! Покажи мне свой порядок! — рявкнул он и, пошатываясь, двинулся через двор, толкая перед собой свиту и «бессмертных», плотным рядом окружившим всю процессию. Уджагорреснету пришлось идти рядом.
Их путь пролег через главную улицу, ведущую к храму Птаха через множество построек из песчаника, во дворах которых зеленели любимые сердцем каждого египтянина сады. Кровли некоторых разграбленных домов горели, а прямо во дворе персидские солдаты насиловали женщин, чьи мужья лежали там же, в лужах крови. Толпы иноземных солдат, издалека завидев своего повелителя, приветствовали его гулким рёвом.
С обуявшей сердце горечью Уджагорреснет видел, как в переулках гонят скот, избивают людей, как с колонн сдирают украшения. Повсюду царили беззаконие и хаос. И совсем скоро, у входа в святилище, посвящённое Апису — богу-быку, земному воплощению Птаха — случилась катастрофа.
Из храма, ведомый перепуганными жрецами и персидскими солдатами, вышел могучий чёрный бык с белым треугольником на лбу — сам Апис. Камбис остановился, как вкопанный. Могучий перс внимательно посмотрел на быка, потом на молящих о пощаде жрецов и бросил насмешливый взгляд Фанесу. В следующий миг он дико, от души захохотал.
— Слышал я! Слышал басни, будто вы скотине молитесь! Думал — шутка! А оно вон как! Бог…? Да тут рога, да хвост…! —  Камбис задыхался от смеха.
Напряженно замерев, Уджагорреснет не спускал с него глаз и ничего не отвечал.
Внезапно Камбис развернулся, так быстро и ловко, словно вовсе не был пьян.
— Наших богов не увидишь! Они — в огне, в земле и в силе! — заревел он, выхватывая у ближайшего солдата тяжелый меч. — А ваш бог… ну…он хоть мычит? «Му-у-у-у?»— сжав меч Камбис согнулся от хохота.
Персидские воины немедленно рассмеялись вслед за ним, как всякий подчиненный смеется над шуткой своего господина.
Не дожидаясь ответа на лишенный смысла вопрос, Камбис внезапно выпрямился, подпрыгнул и, с одного свирепого удара, в который вложил всю мощь и презрение, снес быку голову. Тяжёлое тело Аписа, не успев издать ни звука, рухнуло на камни. Фонтаны тёплой крови забрызгали ступени, одежды египетских жрецов и стоявших поблизости персов.
На миг повисла тишина, но ее сразу разорвал громкий вопль. Жрецы Аписа, не веря своим глазам рухнули на колени и стали рвать на себе одежды, истошно крича и глубоко зарываясь пальцами в песчаник, в кровь сдирая себе ногти. В их оглушительном вопле не было гнева — лишь абсолютный, животный ужас. Апис был мёртв. Убит! Мир рухнул…
Тяжело дыша, Камбис вытер забрызганное кровью лицо. Вспышка ярости испарилась и в следующий миг он снова стал серьёзен, даже задумчив. Владыка персов взглянул на Уджагорреснета, ожидая от того вызова, истерики —  чего угодно.
Но Верховный Жрец Нейт стоял, не шелохнувшись. Лицо его было бледным, но абсолютно спокойным. Только глаза, опустившиеся на кровавую лужу, стали похожи на два мертвых куска обсидиана. Внутри Уджагорреснета что-то умерло и тут же переродилось в новую, железную решимость.
«Ты убил быка, глупец» — думал он, глядя в насмешливые глаза Камбиса. — «Но ты не знаешь, как умирают быки. От тихой гнили в корме, от незаметной лихорадки... Так же умрешь и ты! Я дам тебе эту смерть… Смерть, достойную скотины! И она станет искупительным подношением Апису…».
— Что, жрец? Твой бог не защитил себя! Так что мои боги сильнее! — насмешливо крикнул Камбис, возвращая меч солдату.
— Боги сильны по-разному. Один проявляет силу в ярости. Другой — в терпении — голос Уджагорреснета прозвучал тихо, но чётко, заглушая стенания и плач египтян, поднявшийся на улицах.  — Ты показал свою силу, Царь Царей. А теперь покажи мудрость! Прикажи остановить резню. Дай указ достойно похоронить священного для нас Аписа! Пусть он —  Верховный Жрец кивнул на мертвую тушу быка — станет последней жертвой этой короткой, победоносной для тебя войны. А дальше… — собрав всю волю Уджагорреснет выдавил из себя легкую улыбку — дальше должен начаться новый порядок. Твой порядок! И лишь я могу помочь тебе… Ты же хочешь возложить на свою голову венцы Обеих Земель не как кровавый захватчик, но как супруг дочери Априя и бог, имеющий право на трон Египта фараона по древним законам?
Они стояли друг против друга. Окровавленный, безумный завоеватель и жрец-предатель с холодным, непроницаемым лицом. Связанные странным, противоестественным союзом они стояли посреди хаоса, силясь прочесть мысли друг друга и предсказать следующий шаг. Привыкший к страху в глазах подданых Камбис искал во взгляде Уджагорреснета раболепие, страх, ложь или хотя бы неуверенность. Но как бы он ни вглядывался в темные зрачки Верховного Жреца — он не мог найти ничего, кроме ледяного спокойствия. И такая решимость, презрение к страху смерти, в глазах этого безумного египтянина, предавшего своих, вызвала в нем восхищение. Как сильный уважает сильного — перс невольно проникался уважением к столь твердой воле. Несколько мгновений Камбис не отвечал, не спуская глаз с Верховного Жреца, но твердый египтянин так и не отвел взора.
— Пусть трубачи дадут сигнал — рывком головы Камбис отдал приказ ближайшему офицеру. — Грабёж — кончить. Кто дальше будет резать скот или людей без приказа — сам станет скотом — проревел он.
Десятки «бессмертных» разбежались во все стороны, чтобы донести приказ владыки и уберечь своих соплеменников от обещанной кары.
— Порядок, говоришь? — Камбис развернулся к Уджагорреснету. — Хорошо. Вот и будешь следить за этим порядком. Но смотри… если хваленый твой механизм даст сбой…
Владыка персов не договорил. Окровавленным пальцем он провёл пальцем по своей толстой шее, понятным всем народам жестом показывая, что будет, если кто-то ослушается его.
Последний раз кинув взгляд на Верховного Жреца, Камбис грузно сделал шаг и, в толпе вооруженной свиты, направился обратно во дворец, оставив Уджагорреснета одного среди дыма, крови и медленно затихающего хаоса.
Приказ владыки персов сработал. Мемфис был спасён от уничтожения. Тяжкий путь к трону для Петубаста уже был оплачен кровью множества людей и кровью Аписа. Однако, хотя Уджагорреснет знал, что этот счет лишь открылся и, быть может, многим еще окажется суждено погибнуть — в его умащенной благовонным маслом голове зрел план, как уменьшить страдания своего народа, пока долгожданный Маат не вернет Обеим Землям процветание и покой.



Девятый свиток

Нижний Египет, 522 год до н. э.

Будь искусным в речах, и сила твоя будет велика. Меч – это язык, слово сильнее, чем оружие. Не обманывают того, кто мудр… Мудрость, это прибежище для вельмож. Не нападают на мудреца, зная его мудрость. Не случается ложь в его время, так как «приходит к нему истина очищенная», как сказано в речениях предков.

Поучения Мерикаре, XXII век до н. э

Ладья великого Ра плыла к западу, окрашивая небо над Кемет в густые цвета персика и лазури. Итеру, великая артерия, питавшая древний народ, казалось, замедлилась. На ее играющей с лучами поверхности, словно зеркало отражающей движения жизни, тихо скользили рыбачьи лодки из связанного папируса. Тут и там мелькали грациозные силуэты прогулочных барок с резными носовыми украшениями в виде лотосов. Вода, тёплая и густая от ила, лениво обнимала берега, оставляя на влажном песке отпечатки птичьих лап и мягко принимая борта причаливающих судёнышек.
На рыночной площади воздух гудел от низкого гомона. Прислушавшись к хаосу звуков легко было различить крики «Дай две лепешки за связку лука!», «амулет спасет тебя от неудач на воде», женский смех, блеяние козленка, которого вели на верёвке и горячие споры о качестве тканей.
Запахи здесь сливались в густой, тяжелый аромат. Дым от глинобитных печей, где пеклись лепёшки, сладковатый дух перезрелых фруктов, пряный шлейф из лавки торговца благовониями и вечная, добрая затхлость речной глины и влажного папируса.
В тени навесов ремесленники доводили до совершенства свои творения. Задумчиво стуча медным зубилом по известняку, каменотёс высекал статую, что украсит ближайший храм и будет оплачена из жреческих кладовых. Ритмичный скрежет сверла по дереву — это плотник строгал ножку роскошного стула. Сгорбившись с инструментом, он был аккуратен и тщателен, ведь всякий знает, как бедна древесиной Кемет, а ливийская стоит баснословно... Конечно, такой стул украсит гостиную знатного господина. За мастерской плотника, в прохладной полутьме гончар вращал ногой круг, и под его пальцами из бесформенной глины рождался изящный кувшин с тонким горлышком.
Возле просторного дома богатого ткача рабы варили лен в огромном кувшине. Поднимающийся пар, словно влажный дым струился вверх, тая в бесконечно высоком небе. Стук деревянных молотков сразу рядом говорил, что будет дальше. Лен станут размягчать, чтобы разделить на нити и, собрав лучшие из них на веретено, отнести пряхе. В умелых женских руках, ловко порхающих по ткацкому инструменту, лен превратится в роскошные одежды, которыми так славился Саис.
В узких улочках между хижинами, с неизменно важным видом расхаживали ленивые кошки. Охраняя амбары от грызунов, священные животные грелись на последних солнечных пятачках.
За городом простирались плоские поля. Зелёные и золотые фигуры, словно доска для какой-то игры великанов, были прочерчены ровной сетью каналов. По тропинке, убегающей к уютной пальмовой роще, брела ослица, нагруженная снопами пшеницы, а за ней, весело насвистывая, шёл крестьянин.
В зарослях папируса у самой воды Великой реки замерла, вытянув шею, серая цапля.
Кемет была миром, что века истории отточили также, как формировал глину тот гончар, что создавал сосуд для богатого вельможи. Миром, где труд был частью великого круговорота —  посеять, вырастить, собрать и создать. Где Итеру давала жизнь, солнце — ритм, а земля — устойчивость.
Спокойствие здесь не было праздным. Оно было глубоким, как ил и плодородным, как сама суть бытия. Не замечая, кто на этот раз возложил на свою голову венцы Обеих Земель, жизнь неутомимо продолжалась и была тихой, размеренной и вечной.


***
— Два года, Уджагорреснет! Два года мы ждём! Народ сыт, каналы чисты, а жрецы шепчут наши слова в уши толпе! Даже персидские чиновники уже берут взятки египетским серебром и учатся уважать Хапи. Мы восстановили больше храмов, чем Амасис за десять лет! И всё это под их игом! Но разве ради этого мы создавали «Щит Маат»? Чтобы быть хорошими управляющими в чужом имении…?
Петубаст, повзрослевший и окрепший, с огнём во взгляде темных глаз ходил из угла в угол по просторному кабинету. Слушая его гневные речи Уджагорреснет сидел неподвижно. Пальцы Верховного Жреца медленно перебирали чётки из фаянсовых бусин, искусно вылепленных в форме скарабеев и покрытых тончайшим слоем прозрачной глазури.
— Да, я признаю, что твой план сработал безупречно — продолжал молодой человек, — этот отвратительный выродок, которого ты короновал наместником богов в Кемет, увел свои войска в Куш, поддавшись твоим посулам снискать там больше золота, чем найдется во всех сокровищницах Персии. И только Арианд — этот тщеславный лис, еще отравляет нам жизнь, напоминая о присутствии иноземцев. Но ведь именно сейчас их так легко было бы сбросить, так почему же мы медлим?
Уджагорреснет лениво потянулся, хрустнул затекшей шеей и вновь откинулся на подушки, смягчавшие просторное кресло, где он сидел.
— Ты видишь ярмо, Петубаст, — мягко заметил он, не поднимая глаз, —  я же вижу улей, который мы смогли отстроить заново. Народ работает дружно, словно пчелы, которые копят мед. А наш мнимый пчеловод, мысли о котором вконец лишили тебя покоя… он ушёл в далеко в пустыню, чтобы поймать свою удачу. Или, что вероятнее, найти там свою смерть… — Уджагорреснет поднял взгляд и улыбнулся.
— Ты говоришь так, будто Маат уже восстановлен — фыркнул Петубаст. — Я много лет прилежно учусь у тебя, но скажи же, когда мы станем действовать?
— По слухам, Камбис сейчас у третьего порога. И его армия сейчас тонет в песках Куш, сталкиваясь со все новыми племенами негров, которым нет числа — развел руками Уджагорреснет. Его темные глаза, словно бездонный колодезь терпения, выражали глубокое спокойствие. —  Болезни, палящее солнце… Камбис сейчас теряет и людей и снаряжение, но главное — свой ореол непобедимости. Ты недооцениваешь, что значит репутация для повелителя, построившего свою власть на силе. Тем более, что она значит для полководца… Так что сейчас, когда его «бессмертные» мрут как мухи от лихорадок — сила его тает быстрее, чем вода покидает каналы в Шему , уж поверь мне!
— Так и надо бить сейчас! — вспылил Петубаст. — Пока проклятый Камбис далеко, а Арианд, этот шакал, сидящий в Мемфисе только и ждёт, чтобы выслужиться! Давай поднимем Дельту! «Щит» ударит и мы изгоним персов из их казарм и тогда…
Уджагорреснет опустил голову и резко вскинул руку.  Привыкнув к этому жесту, Петубаст немедленно замолчал, понимая, что разгневает Верховного Жреца, если продолжит. 
— И тогда Камбиc, даже ослабленный, развернётся и примчится обратно, как раненый лев. И сожжёт весь наш улей, чтобы покарать одну нетерпеливую пчелу, что так спешит отобрать у него венцы Обеих Земель. Ну уж нет, Петубаст! Мы не праздно теряем время, а мудро ждем, пока лев не запутается в сетях и не истечет кровью… Имей же терпение!
Петубаст вздохнул, опустил голову и принялся дальше бродить по комнате, сжимая пальцы и словно что-то подсчитывая. За окном слышались грубые голоса торговцев, подгоняющих ослов, чтобы быстрее попасть на рынок.
— Хорошо хоть, что тебе удалось убедить его не разграбить нас сразу, как опасались многие… — пробормотал Петубаст.
— Ты о налогах? — Уджагорреснет вскинул брови. Его лоб наморщился.
За прошедшие годы Верховный Жрец стал заметно старше, но возраст, казалось, еще больше придал ему благородства. Кожа на его лице натянулась, резко выделяя скулы и нос с легкой горбинкой. Глубоко сидящие глаза его, однако, светились энергией и умом.
— Да, я вспомнил сейчас, как мудро ты ответил ему, когда Камбис, готовясь отправляться в поход, потребовал вдвое увеличить наш налог зерном — кивнул Петубаст. — Просто невероятно! Не пускаясь ни в споры, ни в унизительную покорность, ты просто подошел к нему и опустил на пол два мешка — полный и наполовину пустой. А потом сказал —  «Царь Царей — этот полный мешок — урожай этого года. А этот, полупустой — то, что останется после твоего налога. Египтяне съедят его за несколько месяцев, а потом начнется голод. Как известно, голодные люди хуже сеют и  пашут, но склонны замышлять бунт. Так что стоит твоей армии пересечь первый порог за Элефантиной, как через год оба мешка окажутся пусты… Но вот если сейчас оставить мешок полным… — они съедят половину, а вторую посеют. И через год у тебя будет не два пустых мешка, но три полных! Один — для твоей казны и армии и два — чтобы моя страна жила и рожала тебе новых подданных, что станут платить дань…».
— Да, Камбис тогда долго разглядывал эти мешки — добродушно рассмеялся Верховный Жрец. — Ты считаешь народ зерном? — передразнивая владыку персов пробасил Уджагорреснет.
— Нет — я считаю зерно кровью народа. И мудрый правитель делает кровообращение ровным, а не пускает сразу всю кровь, как поступает и мудрый врачеватель — подражая голосу Уджагорреснета закончил Петубаст.
Оба рассмеялись.
— Ты уговорил узурпатора идти в Куш и растерять армию, чтобы заодно спасти египетское зерно и казну! Разве это не гениально? — смеялся Петубаст. 
— Нет, я лишь направил его ярость в безопасное для всех нас русло — серьезно ответил Верховный Жрец, снова нахмурившись. —  И пока он ищет мифический клад на юге, в его дорогих Сузах, между прочим, уже зреет настоящая буря…
— О чем ты? —  удивился Петубаст.
— От моих людей в столице Ахеменидов пришли вести —  ответил Уджагорреснет, понижая голос. — Будто бы там появился человек, что называет себя Бардией — младшим братом Камбиса.
— Но я слышал, что Камбис убил его? Самозванец? — замерев спросил будущий фараон.
— Не важно — Уджагорреснет махнул рукой. —  Важно то, что его признают многие знатные роды персов, недовольные безумием при дворе и долгим отсутствием Камбиса. В Персии бродят слухи, будто их царь потерял благословение Ахурамазды, так что власть его трещит по швам. И вот когда он будет вынужден метаться между мятежом в сердце своей хрупкой империи и непокорными неграми на дальней окраине — вот тогда, Петубаст, и придет наш час! Уже скоро, будь уверен, ты свергнешь того, кого никто и не признал всерьез… — Уджагорреснет загадочно улыбнулся, перебирая четки.
— Кстати ты обещал рассказать — смерив пыл Петубаст присел напротив кресла Верховного Жреца на простой стул из кедра. —  Что за деталь ты упустил при коронации Камбиса, что ни один жрец на церемонии не смог сдержать улыбки и мы едва выкрутились, упомянув, что это всего лишь ритуал радости от встречи с новым повелителем?
Уджагорреснет мечтательно улыбнулся и на миг в его глазах вспыхнул огонёк.
— При коронации фараона, когда он получает короны Севера и Юга, есть миг, почти невидимый для непосвященной толпы. Верховный Жрец должен тайно вложить в руку новому правителю «Зерно Осириса» — начал он. —  Это священный ячмень, пророщенный в воде из истока Нила. Как символ принятия ответственности за плодородие земли — это древний и тайный закон, о котором мало кто знает. Но без него… фараон — лишь воин на троне — Уджагорреснет развел руками. —  Такой фараон не связан с циклом жизни Кемет. И хоть Камбис получил корону из моих рук — он не получил священного зерна! Так что ни для жрецов, ни для самой нашей древней земли он — никто.  Камбис царь лишь временно и по праву силы. А сила…— Уджагорреснет посмотрел в окно, где вдалеке плескались тёмные воды Великой реки — сила имеет обыкновение иссякать...
Внизу, у пристани, горели огни. Торговцы давно проехали и сейчас слышались песни — египетские и персидские, вперемешку. Кажется, это шествовала какая-то пьяная процессия.
— Видишь? Город живёт. Люди торгуют, разбивают горшки для скрепления уз брака, молятся в храмах... — Уджагорреснет обернулся к Петубасту, словно призывая его увидеть все то, о чем говорил. —  Да, ты прав —  над нами чужая власть. Но традиции наши сохраняются, храмы восстановлены, а амбары полны. Это — наша победа сейчас. Мы сохранили тело Кемет живым и здоровым. Направляем его на верный путь — к заветам древних. И все, что нам осталось — окончательно вылечить душу страны, выдворив чужеродный сброд, пытающийся здесь прижиться. А для этого… —  Уджагорреснет поднял руку — нам нужен не кровавый порыв, а точный удар в самый верный момент — он резко опустил ее, ударив кулаком по твердой стене дома. —  Этот момент близок, друг мой. Я чувствую это в воздухе так же ясно, как чувствую скорый разлив по ветру, что доносится с юга.
— Момент настанет совсем скоро? — Петубаст тоже встал и подошел ближе. Алый свет закатного солнца подсвечивал профиль Верховного Жреца, придавая ему грозный вид.
— Когда из Суз прискачет гонец к Арианду, с вестями о мятеже. А из страны Куш вернется побитый Камбис… —  Уджагорреснет заговорил почти шепотом. — Да, тогда «Щит Маат» поднимется! И это будет не мятеж, но восстановление изначального порядка! Тогда ты станешь фараоном и возложишь на себя бремя великой ответственности, пообещав нашей земле перемены к лучшему — великие перемены… — голос Верховного Жреца зазвучал мечтательно, а взор его отстраненно блуждал в грезах о будущем.
Зачарованный, зараженный предвкушением, Петубаст слушал учителя и сердце его радовалось таким словам.
— Сила важна, Петубаст. — Строго добавил Уджагорреснет. —  Но выигрывает лишь тот, кто знает верный момент для ее применения…
Солнце опустилось далеко на западе и весь небосклон погрузился в полумрак. Совсем скоро за окном стали видны первые звезды и одна из них загорелась особенно ярко. Звезда Сотис   взошла, возвещая о скором разливе и новых началах.
Улыбнувшись, Уджагорреснет положил руку на плечо стоявшего рядом Петубаста. И в этом жесте Верховного Жреца Нейт не было покровительства — лишь тяжесть двух лет ожидания, хитросплетений интриг и непоколебимой уверенности в том, что их час, наконец, пробьет.


***
Личные покои Камбиса в мемфисском дворце были лишены египетской утончённости, выдавая слепую азиатскую безвкусицу и отравляющую жадность. Загроможденный золотыми и серебряными вещицами, оружием, повсюду развешанным на мраморных стенах — зал давил обилием бесполезных предметов, единственным призванием которых была демонстрация богатства ее обитателя. Воздух здесь, прежде благоухающий искусно подобранным букетом благовоний, сейчас казался спёртым.  Воняло вином, лечебными мазями и влажной шерстью.
Недавно вернувшийся с остатками армии Камбис грузно лежал на подушках. Лицо Царя осунулось, а загорелая кожа, туго обтягивающая мускулистое тело, приобрела нездоровый желтоватый оттенок. Правое бедро его было туго стянуто грязными повязками, сквозь которые проступило бурое пятно.
Два персидских мага, с безнадёжными лицами склонившиеся над своим повелителем в хлопотах немедленно повернулись, когда Уджагорреснет вошел в тронный зал в сопровождении стражи и Арианда.
— Владыка, ты приказал мне, смиренному слуге твоему, разыскать лучшего лекаря в египетских землях — начал Арианд, первым подойдя к Камбису и упав на колени на почтительном расстоянии от ложа больного Царя. —  Он перед тобой! — Арианд подвинулся, уступая дорогу тому, кого привел.
Приподнявшись на подушках, Камбис обвел пришедших по его приказу мутным взором, разглядел Уджагорреснета и непонимающе застыл.
—  Ты…?
—  Да, владыка, все жрецы земель, что ты щедро дал мне в управление по своей милости и мудрости Ахурамазды, указали на него — сбивчиво забормотал Арианд, вновь раболепно склонившись, как велел персидский обычай.
В глубине зала Уджагорреснет заметил человека, лицо которого показалось ему смутно знакомым, словно он уже видел его, когда персы впервые ворвались в Мемфис. Присмотревшись, он узнал копьеносца Камбиса.
«Кажется, его называли Дарий» — мелькнуло в цепкой памяти Верховного Жреца.
Глаза молодого перса, тёмные и необычайно спокойные, скользили по комнате, словно он с легкой усмешкой отмечал каждую деталь и внимательно рассматривал пришедших к его повелителю. Лицо его оставалось непроницаемо спокойным, а весь образ напоминал тень как, наверное, и полагается копьеносцам, вечно находящимся подле могучего властелина.
—  Песок! Вечный песок в горле, он отравил и мою рану! —  застонал Камбис, срываясь на кашель. —  Ты видел, жрец? —  лже-фараон махнул в сторону трясущихся от страха магов. —  Эти мудрецы Ахурамазды уже две недели не могут заставить мою плоть срастись! Твердят, мол «дух болезни слишком силён». Дух! Я покажу им дух…! —  Со злостью, переполнявшей его ослабевшее тело, Камбис швырнул в персидских жрецов пустой чашей.
Маги попятились и, низко склонившись, попытались исчезнуть из поля зрения грозного владыки.
— Царь Царей —  Уджагорреснет смело сделал шаг вперед, но путь к ложу немедленно преградила стража.
Камбис дал едва заметный знак рукой и двое рослых «бессмертных» расступились так быстро, словно растаяли, открывая путь.
—  Дух болезни часто рождается из земли. И иногда лекарство от самой страшной раны приходит из той же земли, что и болезнь. Позволь мне взглянуть… —  Уджагорреснет вопросительно поднял глаза на Камбиса.
Мгновение спустя, скрипя зубами от боли перс кивнул и откинулся на расшитых золотыми нитями подушках. Точными и почти бесшумными движениями Верховный Жрец приблизился к тому, кого короновал фараоном Кемет и принялся уверенно развязывать повязку. Небольшой ларец из черного дерева, взятый сразу, когда Арианд рассказал ему о гниющей плоти своего повелителя, Уджагорреснет поставил здесь же, у изголовья Камбиса.
Рана под ловкими пальцами Верховного Жреца обнажилась. Камбис едва успел вздрогнуть и грубо выругаться, когда присохшие, пропитанные гноем повязки были сняты, обнажив глубокий, воспаленный порез на его бедре. Края раны по цвету напоминали тухлое мясо, а из глубины, стоило Уджагорреснету легко сжать бедро владыки персов, стал сочиться мутный гной. Запах, растекшийся по залу, заставил стражу и стоящего поодаль Дария поморщить носы, однако, Уджагорреснет даже не моргнул.
«Осколок. Маленький, как остриё иглы. От копья или камня. Он остался внутри и принёс с собой гниль. Да, маги правы — дух силён. Но его можно изгнать не огнём и молитвой, но его же родичем» — рассуждал про себя Уджагорреснет.
«Если я вылечу его сейчас — он станет доверять мне больше, чем любому из собственных подданых. А это было бы весьма кстати, ведь ему еще предстоит расплатиться за Аписа… С другой стороны, если я скажу, что не знаю как помочь ему и лишь помолюсь Нейт… А вдруг он выживет? Кто знает, не устроит ли этот безумец очередную резню, разгневанный поражением в Куше…? Мое влияние на него ослабнет и, быть может даже будет уничтожено этим признанием слабости…» —  мысли роились в голове Верховного Жреца, но времени на принятие взвешенного решения не оставалось.
Взгляды всех присутствующих со всех сторон кололи его и в зале повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Камбиса. 
Решившись, Уджагорреснет привычным движением распахнул свой ларец. Среди бронзовых инструментов и свёртков с травами, глубоко на дне стояла небольшая алебастровая чаша, плотно закрытая крышкой. Открыв её, Уджагорреснет поднял ларец и указал Камбису на  густую, зеленовато-серую массу с бархатистой поверхностью, наполнявшую маленькую чашу.
—  Что это? Грязь? —  с отвращением спросил Камбис. —  Ты собрался прикончить меня грязью или ты просто глупец? — грозно зарычал он, но вновь сорвался на кашель.
—  Это плесень, владыка. —  Невозмутимо ответил Уджагорреснет. —  Такая же, что растёт на хлебе в прохладных храмовых кладовых, только с особыми свойствами... С древних времен мы, египтяне, знаем, что она пожирает мёртвую плоть и отгоняет гниль. И это древнее знание хранят высшие жрецы Нейт, не распространяя его за пределы «Домов Жизни, дабы не усиливать наших врагов. Но ведь ты не враг нам, а мудрый владыка, защитивший мой народ от узурпатора Псамметиха —  ты достоин лучшего лечения, какое может тебе дать мудрость моей земли… —  Уджагорреснет покорно склонился, не выпуская чашу из рук.
Камбис приподнялся и повернулся, внимательно вглядываясь в темные глаза Верховного Жреца. Словно полагаясь на инстинкт хищника, он старался разглядеть в них признаки предательства. Бросив быстрый взгляд на двух магов, прилипших к колонне в глубине зала и немедленно опустивших головы, чтобы не столкнуться с ним взглядами, Камбис вновь выругался и откинулся обратно на подушки.
—  Будь ты проклят, если лжешь, но делай, что должно! —  буркнул он, подставляя Уджагорреснету пораженную ногу.
Верховный Жрец еще раз почтительно склонил голову и, немедля больше, омыл рану крепленым вином. Раздвинув края раны он внимательно осмотрел ее и, ловким движением тонкой как нить проволоки, извлек крохотный кусочек камня, почти невидимый в массе гниющей плоти. Сразу как он осторожно вытащил его и не обращая внимания на истошные крики Камбиса, тонким шпателем Уджагорреснет зачерпнул из алебастрового сосуда вязкую плесень и принялся покрывать ею рану. Заполняя глубокую полость пореза изумрудной массой так же, как строитель заполняет известкой швы между блоками храма, Уджагорреснет произносил слова, призванные умилостивить богов и придать целебной силы его лечению:
—  Рана, что я буду лечить глубока, но не смертельна. Милостью Матери нашей Нейт, чье рождение непостижимо, что родила бога Ра, во всем его великолепии…
 Движения ловких рук Уджагорреснета походили на загадочный, могущественный ритуал. Когда все было кончено —  Верховный Жрец наложил новую, чистую повязку из лучшего льна и щедро пропитал ее мёдом и смолой мирры.
—  Боль твоя, Царь Царей, утихнет через день или два — бодро и уверенно заверил он Камбиса. —  Гной уйдёт через три или пять. А через десять ты уже сможешь сесть на коня. Но пить тебе следует лишь воду и, если на то будет воля твоего сердца — пиво. Вино же, которое ты так любишь, словно огонь сожжёт моё лекарство и тогда не вини ни меня, ни Ахурамазду, что рана вновь омрачит твои дни...
Глядя на аккуратную повязку, Камбис с удовлетворением почувствовал охладившее его пыл облегчение. Недоверие все еще мелькало в глазах перса, но он, казалось, смягчился и даже, едва заметно, кивнул Уджагорреснету.
—  Ты странный жрец. Не молишься, не суетишься… —  ответил Камбис. — Работаешь точно, будто какой-нибудь камнерез. Эти лишь пели священные песни, да возжигали курения! —  он презрительно кивнул в сторону магов. —  Да и Египет под твоим надзором, вижу, процветает. Хотя мое войско не знало трудностей с пополнением запасов — амбары ваши все еще полны. И серебро течёт в мою казну ровно, так же как твой Нил. —  Да, я доволен тобой, жрец —  Камбис ухмыльнулся и вытянул украшенную золотыми перстнями руку, покровительственно похлопав Уджагорреснета по плечу. —   Возможно, я оставлю Арианда здесь, а тебя возьму с собою в Сузы, чтобы и там ты проявил себя, наладив порядок в молодой моей империи! Когда придет время...
—  Благодарю тебя, владыка! Я слуга порядка, где бы он ни был нужен —  склонил голову Верховный Жрец. — И если на то будет твоя воля, то я…
За спиной Уджагорреснета послышался шум возни, словно кто-то пытался ворваться, но его не пускали. Присутствующие в зале немедленно обернулись, чтобы отыскать его источник, а Камбис поднял руку, призывая стражу, немедленно вынырнувшую из за многочисленных колонн.
В сопровождении направивших копья ему в спину «бессмертных», появился запыхавшийся гонец. Рослый и крепкий, он был с ног до головы покрыт дорожной пылью, толстым слоем грязно желтого песка измазавшей его простые одеяния. Оглядев зал он встретился глазами с Камбисом и его лицо немедленно исказил ужас. Рухнув на колени, он закричал:
— Пощади меня, о Царь Царей, я лишь назойливая… муха, отправленная к тебе издалека! Не по своей волей я… Царь Царей, оскорбляю твой… взор своим ничтожным… видом! И хоть вести… мои — гонец все еще запыхался и делал вынужденные паузы — могут оскорбить твой божественный слух. Я должен донести их до тебя, пусть даже… ты покараешь меня за них... Смертью… Если так подскажет тебе. Воля твоя и… Ахурамазды, Царя богов… 
—  Говори же уже! — взревел Камбис, вновь приподнимаясь на ложе и морщась от боли в ноге.
—  Вести из Суз, великий Владыка! Восстание! Бардия, твой брат, объявил себя царём! Его признали в Мидии. И некоторые сатрапы восточных провинций! Под своими знаменами он собирает армию…
Все в зале остолбенели. Привычно вытянувшиеся наизготовку «бессмертные» лязгнули тяжелыми доспехами, а вельможи из свиты Камбиса попятились, словно армия предателя была уже где-то поблизости и могла угрожать им. 
—  Что-о-о? Ба-а-ардия?? —  заревел Камбис, забыв про свою рану и попытавшись вскочить с ложа. Рука его инстинктивно нащупывала клинок, а лицо полыхнуло яростью. — Как посмел этот, щенок, да я…
Уджагорреснет заметил, как взгляд Камбиса метнулся туда, где только что стоял его копьеносец Дарий. Однако, с удивлением и Верховный Жрец и Владыка персов обнаружили, что его уже нет на месте, словно молодой оруженосец бесшумно исчез прямо в момент появления гонца, когда все отвлеклись.
На миг замерев, Камбис издал протяжный стон бессильной ярости и тяжело откинулся на подушки.
—  И он…, и он тоже?! —  заревел он. —   Все! Вы все предатели! Будьте вы прокляты! —  Камбис крепко сжал рукоять кинжала. Глаза его безумно метались, окидывая взором тех, кто был в зале. На лицах солдат и вельмож отразился ужас и они немедленно уставились на свою обувь, притворившись, что разглядывали хитрые мозаики на полу тронного зала.
—  Слушайте немедленно! —  отдышавшись продолжил рычать Камбис. —  Завтра, да, завтра! На рассвете мы выступаем в Сузы. Вся армия! Подготовить! Собрать! Снять последнего солдата, пусть бы даже он лежал между ног египетской шлюхи, вооружить и отхлестать, если потребуется! Мы выступаем! Завтра! Я сотру этого щенка в пыль! Его кости не станут глодать даже собаки! —  Камбис потрясал кинжалом, придерживая больную ногу свободной рукой. —  Будь ты проклят, Бардия! Будь ты проклят, Дарий! Я всех вас уничтожу! — Царь Царей запыхался и закашлялся.
Повисла тяжелая тишина. Напуганные слуги, солдаты и вельможи остолбенели от волны ярости, испускаемой могущественным владыкой и, казалось, не решались даже сделать следующий вдох.
—  Приступа-а-а-ть! —  гаркнул Камбис и вся толпа пришла в суетливое движение.
Командиры гвардии побежали отдавать приказы командирам потрепанных полков, а чиновники и вельможи засеменили к выходу, чтобы собирать обоз к очередному походу. Каждый был рад, что остался жив и гадал, что принесет эта разразившаяся в шаткой империи Великого Кира, катастрофа. 
—  А ты! —  взгляд Камбиса тяжело упал на Уджагорреснета, все еще невозмутимо стоявшего рядом на фоне всеобщей паники. —  Ты отправишься со мной! Эта нога… —  он еще раз схватился за свое многострадальное бедро —  должна зажить в пути! И в Сузах мне понадобится твой ум, чтобы навести порядок в этом… змеином гнезде —  он презрительно фыркнул. —  Так что…приготовься. Это не просьба, жрец! —  рявкнул Камбис. — Ты понял меня…?
—  Как прикажешь, Царь Царей! Мои знания и моя жизнь — к твоим услугам — с кажущейся покорностью Уджагорреснет низко поклонился, пряча ликование на собственном лице.
Нейт, Амон и все верховные боги Египта не бросили Кемет и теперь план его вступал в финальную фазу. Петубаст и «Щит Маат» ждут малейшего сигнала, чтобы поднять восстание и сбросить персов. Раненый Камбис бросается в ловушку гражданской войны в своей забродившей империи. А он, Уджагорреснет, будет рядом. Ему доверяют, у него будет доступ и… он выполнит обещание, данное перед телом убитого Аписа. Он устранит «быка» тихо, на чужой земле, когда тот будет ослаблен и отвлечён. И когда Персия глубоко погрузится в хаос — наступит идеальный момент, которого они так ждали. Сбросить Арианда, короновать Петубаста, восстановить Маат… Прочно… Навсегда!
Позже, глядя, как многочисленные слуги суетливо упаковывают его вещи к дороге, Верховный Жрец посмотрел в тёмное окно и увидел, как над Нилом восходит луна.
«Ты зовёшь меня в Сузы, Камбис. И я последую за тобой! Но не сердись если путь, по которому я проведу тебя, будет не к спасению трона, но к могиле, покой которой ты давно заслужил... И Египет, наконец, вздохнёт свободно — твой огонь давно сыграл здесь свою роль…»
Холодное удовлетворение переполняло сердце Уджагорреснета. Однако, несмотря на радостное предвкушение, тревога так захлестнула его, что когда он принялся добавлять подгнивший клевер в кувшины с крепким пивом, руки его слегка затряслись.


***
Знойные земли между Сузами и Мемфисом были не просто пространством — они были стихией, враждебной и испытующей. Колесницы Камбиса, запряжённые горячими нубийскими скакунами, вместе с тысячами солдат и груженым провиантом из щедрого Египта обозом продирались сквозь стену жара. Песок, взметаемый колёсами, висел в воздухе рыжей мглой, скрипел на зубах, забивался в мельчайшие складки одежды, царапая потные тела. От солнца не было спасения — лишь скорость. Но даже спешка лихо продвигавшегося войска не могла унести Камбиса от самого себя.
День за днем владыка персов стоял, вцепившись в позолоченное дышло своей колесницы и тяжелый взгляд его был прикован к раскалённому горизонту. Нога Царя, спасенная ловкими руками Уджагорреснета, почти зажила и теперь ныла лишь от усталости. Однако, в сердце Камбиса не было места радости о спасении — там полыхало пламя. Отовсюду ему мерещился шёпот измены. В каждом шелесте вычурных одежд своих подданных за спиной, в каждом лязге доспехов солдат Камбис чувствовал опасность предательства. От бесконечных мыслей о грядущем сознание Царя Царей затягивало черной дымкой и судороги сводили его могучие мускулы. Он давно знал эти признаки —  мир вдруг плыл, в глазах рябило, а земля уходила из-под ног.
«Священная болезнь» — шептали маги. Проклятие Ахурамазды — верил он сам.
Уже дважды с момента, как они покинули Египет, владыка персов падал и в исступлении трясся, пуская пену изо рта и теряя память обо всем, произошедшем накануне. Вселяя ужас в глазах своих подданных. Шепот о том, что Царь их проклят богами настойчиво гулял по рядам ветеранов и даже строгие командиры, не привыкшие спускать вольности, на сей раз делали вид, что не слышат сплетен, в собственных сердцах разделяя эти мысли.
На вечернем привале, когда раскаленное солнце клонилось к пескам, Уджагорреснет сидел в тени подаренного ему шатра. Казавшийся крохотным на фоне громадного шатра Камбиса, больше похожего на разбитый прямо в пустыне дворец, он все же дарил Верховному Жрецу благостную прохладу. По крайней мере до рассвета, когда неутомимый Владыка кинет клич и тысячи людей, животных и повозок вновь придут в движение.
Улыбаясь, Уджагорреснет достал глиняный кувшин с узким горлышком, обвязанный веревками, чтобы было удобнее наливать из него, и наполнил серебряный, инкрустированный лазуритом кубок густым, темным напитком. Сидя в тени на походном сундуке, Верховный Жрец почувствовал, как терпкий аромат ударил в остывающий воздух — сложный, обманчивый. Крепкое пиво, смола терпентинного дерева, горький миндаль, тёмный мёд —  напиток благоухал и ничто не могло бы выдать той опасности, что таилась внутри.
Сидя с кубком в руках, он лениво оглядывал готовящийся ко сну лагерь. Множество усталых мужчин, стянув с себя пропитанные потом одежды бродили, спорили о дежурствах, таскали поклажу и угрюмо чесали пыльные бороды.
— Чем это ты пытаешься усладить свою ссылку в  песках, жрец? — голос Камбиса, похожий на скрип несмазанной колесницы, заставил Уджагорреснета вздрогнуть. Обернувшись, он увидел, что владыка персов стоял у его шатра, опираясь на собственное копье, богато украшенное лентами и позолотой. Лицо Царя под слоем налипшей за день пыли казалось вырезанным из жёлтого воска, а в глазах плавала усталость и неотступная подозрительность. Он еще не успел умыться.
Встав и поклонившись, Верховный Жрец Нейт поднял кубок, приветствуя высочайшего гостя.
— Это, о Царь Царей, не услада, а скорее яд —  он обезоруживающе улыбнулся. —  Напиток из кладовых моего прежнего повелителя, фараона Амасиса. Он бодрит тело и ум, а рецепт его восходит к временам, когда даже вершины пирамид еще не пронзали небо над Кемет...
Камбис хмуро слушал сладкоречивого жреца и внимательно разглядывал его из под насупленных бровей.
—  Кроме того, он успокаивает печень — невозмутимо продолжал Уджагорреснет —  где, как учат наши папирусы, гнездится жар тревоги. Проясняет зрение ума, затуманенное заботами… Если ты позволишь — я выпью его, ведь тревог теперь хватает у каждого… — Верховный Жрец поднял кубок и сделал несколько больших глотков.
— Выглядит как грязь из Нила, — проворчал Камбис, но его взгляд прилип к кубку. — А пахнет… ну, пахнет ничего… Рецепт пирамид, говоришь? Я видел их —  горам из камней нипочем спешка и заботы смертных…
— Их мудрость не терпит спешки, — мягко согласился Уджагорреснет.
—  А отчего же тревожиться тебе, ведь ты лишь слуга, исполняющий волю своего господина? —  ухмыльнулся Камбис, махнув рукой страже и тяжело присаживаясь рядом с Уджагорреснетом.
Верховный Жрец вновь отпил из кубка и на лице его отразилась спокойная удовлетворенность. То ли он радовался вкусу, то ли так демонстрировал безопасность напитка Царю.
—  Я тревожусь за свое будущее так же, как и все мы, твои слуги — вкрадчиво ответил он. —  Ведь завтрашний день никому не ведом и, хоть все мы уверены, что ты, могучий Царь Царей, сокрушишь предателя одним взмахом своего копья —  мы простые люди и всем нам…
Не дослушав, Камбис приблизился и резким движением выхватил кубок из рук жреца.
— Мудрость? Завтрашний день? Плевать мне на завтрашний день —  уже сегодня я окружён шакалами, что лишь ждут, когда лев оступится! — рявкнул Камбис.
Еще раз подозрительно взглянув на кубок, он решился и отпил большой глоток, задержав напиток во рту, чтобы лучше распробовать. Брови его поползли вверх.
Первая волна пивной горечи сменилась теплом, которое разлилось от желудка к конечностям. Сделав еще один могучий глоток и осушив до дна Камбис закатил усталые глаза к небу и ощутил, как  медленно затихает тревога под его рёбрами. Слишком крепкий для обычного пива, напиток щекотал глотку и владыка персов почувствовал, как напряжение в его висках стало отступать. Он удовлетворенно выдохнул крохотное облачко пара в остывающий воздух. Знойные днем, ночью эти земли удивительным образом умели остывать —  становилось холодно.
— Ещё! Налей! И себе! — отрывисто приказал Камбис, возвращая кубок. — Я не пью один, как пьяница в канаве…
Уджагорреснет почтительно склонил голову, достал второй кубок и наполнил оба до краев.
— За здоровье и спокойствие твоего сердца, Царь Царей — он протянул Камбису и немедленно отпил сам.
Следующие дни похода обрели новый, двойной ритм. Днём — бешеные скачки под жарким солнцем, рёв коней и  хлёсткий песок, застилающий глаза. Вечером — привал, холод и Камбис, всё чаще, направлявшийся к шатру египтянина. Беседуя с мудрым жрецом о природе власти, о предательстве, о силе и бремени трона, Камбис сам не замечал, как жадно пил «напиток фараонов», выпивая на каждую порцию Уджагорреснета две, а то и три. Под действием пива и умиротворяющих бесед, тяжкий камень его подозрений будто превращался в песок, который ещё можно было просеять, разобрать. Отдыхая здесь от собственных жен, наложниц и вельмож, Камбис убегал от себя самого.
Как-то вечером, когда звёзды вновь усыпали чёрный бархат неба, растянувшийся на подушках Камбис жестом, лишённым прежней резкости, указал  Уджагорреснету на кубок.
— Ты говоришь, жрец, будто это лекарство для печени, так? А я говорю — для трона. Мои маги твердят о благодати Ахурамазды. Военачальники — о силе копья. Но никто не говорит о тишине — тишине здесь, — он многозначительно ткнул себя пальцем в лоб. — Чтобы за лестью видеть правду, чтобы ясно смотреть в будущее — всякий Царь должен видеть своих слуг насквозь — прямо через кожу и рёбра смотреть в их сердца! А жестокость… —  Вы, египтяне, считаете нас такими, но жестокость — не главное. А главное — знать, когда её применить,  а когда воздержаться! Вот чего не понимал мой отец... Он был слишком великодушен к побеждённым! И вот к чему это привело…
Подливая из кувшина, Уджагорреснет кивал. Его собственный кубок был полон —  он пил не спеша, но пьяный Камбис давно не смотрел за ним так пристально, чтобы это стало ему ясно.
— Фараоны Верхнего и Нижнего Египта, чьи имена живут в вечности, оставили нам одну мудрость — тихо рассуждал Уджагорреснет — сила вязать и развязывать — в понимании потоков. Так учит и великая Нейт, что соткала наш мир. Когда Великая река разливается — она разрушает, но она же и дарует жизнь. Истинный правитель подобен руслу. Он должен направлять силу, даже разрушительную, на службу себе и своему царству. Убить врага — значит создать пустоту, которую тут же заполнит новый. Обратить же его силу в свою собственную —стать сильнее вдвойне…
— Превратить врага в орудие? — Камбис усмехнулся, и в усмешке этой было больше усталости, чем злобы. — Легко сказать... А если это орудие всегда помнит, что ты его враг…?
— Тогда, о Владыка, — тихо сказал Уджагорреснет, — его держат в руках лишь до тех пор, пока оно полезно. И отпускают прежде, чем оно отсечёт палец. Или находят крепкую руку, которая станет держать его вместо тебя. Как я держал для тебя Египет…
Камбис задумчиво смотрел на пламя. Он почувствовал вдруг, что напиток жреца и странное, почти исповедальное спокойствие их бесед делают его уязвимым.
— В Сузах, — прошептал он, — рука, которой я доверял, уже сжимает нож. И я не буду знать жалости, когда доберусь до предателя Бардии, скормив все, что от него останется голодным псам на улицах… — глаза Камбиса сверкнули злобой, а крепкая рука сжала чашу так, что серебряные борта погнулись. На пол шатра выпал инкрустированный камень, гулко стукнув по деревянному настилу. 
—  Ты прав в желании своего сердца —  тихо согласился Уджагорреснет —  к предателям не может быть ни пощады, ни снисхождения. И защищая свою страну — мир, созданный руками твоих предков, нужно быть готовым к самым жестоким решениям. Такова судьба каждого владыки. Такова судьба любого, на чьи плечи боги возложили власть…
Той же ночью в своём шатре Уджагорреснет сбросил льняную одежду, разглядывал в полированном бронзовом зеркале кожу нагого тела. На боку, чуть ниже ребер, проступил лиловый синяк, размером с кулак. На внутренней стороне бедра — туда, где в ногу жреца упирался сучок от грубо сколоченного походного стула — ещё один, бордовый по краям. Верховный Жрец удовлетворённо прикоснулся к ним и погладил, словно кровоподтеки радовали его. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.
Яд — сладкий, заплесневевший клевер — редкостный и коварный — делал своё дело. Он нарушал нечто в самой основе крови, делая её водянистой, не позволяя ей сворачиваться и останавливаться, а каналы тела делая хрупкими, как старый, размокший во влажном воздухе Дельты папирус. Известный лишь Высшим Жрецам из архивов, где хранились записи о падеже коров, наевшихся гнилого клевера — яд был медленным, но верным. Уджагорреснет как-то видел внутренности вскрытой парасхитами коровы, погибшей от загадочной власти гнилого клевера. И сейчас, вспоминая кровавое месиво внутри той туши, он думал о Камбисе, пившем из его кубков так же жадно, как человек, нашедший в пустыне родник.
«Ты убил Аписа и за это я дарую тебе смерть, достойную скотины. От гнили в корме…» —  вспомнил Уджагорреснет собственное обещание. Радостное предвкушение охватило сердца жреца, когда он наконец вытянулся на ложе, как всякий египтянин подложив себе деревянный подголовник.
***
В очередном приступе ярости Камбис отшвырнул ближайшего к колеснице «бессмертного» так легко, словно тот был льняной куклой.  Растянувшееся в уходящую за горизонт шеренгу войско упрямо брело вперед. Безжизненные земли остались позади и сейчас все чаще попадались мелкие города, немедленно вымирающие, стоило жителям завидеть движущуюся армаду персов. Охваченный новым приступом паники Владыка метался, сетуя на бескрайний путь и утекающее время.
—  Плететесь как скот! Прокляни вас Ангра-Майнью —  мы идем уже целую вечность, в то время как Бардия там… —  ревел он. —  Астиаг! Гарпаг! По коням! Мне нужно… движение! Воздуха! На охоту! Пока обоз дотащится сюда — мы славно поохотимся! —  Камбис оглашал всех властными криками.
Сопровождаемый ближайшими военачальниками, обезумевший владыка персов умчался с копьём в руке. Висящий на его широкой спине лук подпрыгивал, когда высокий скакун, подгоняемый пятками Камбиса, делал особенно длинные прыжки. Охотясь на бессмысленную дичь, Камбис пытался убежать от призраков, которые плодились в его собственном сердце. И пусть на совсем короткий срок — сердце его в пылу погони могло ощутить покой.
Его принесли обратно на закате. Двое военачальников несли его на сплетённых руках. Царь был в сознании, но слаб и бледен.
— Метким выстрелом поразив дичь наш владыка оступился и порезался об оголенный меч —  спешно объяснил подбежавшим чиновникам, магами и Уджагорреснету один из друзей Царя.
—  Уджагорреснет! Где Уджагорреснет? Он зовет его к себе! —  кричал другой.
Внутренне ликуя, Верховный Жрец немедленно пробился сквозь раболепствующую толпу царедворцев и вновь, как тогда, в Мемфисе, предстал перед мутным взором Камбиса.
 Рана царя персов была неглубока — пустяковая для опытного воина. Но, к изумлению всех присутствующих персидских целителей, из неё, несмотря на тугие повязки, ровно и настойчиво сочилась тёмная кровь. Она не хлестала, не пульсировала —  она просто текла, будто кто-то тихонько открыл заслонку и выпускал из Камбиса живительные соки.
Маги, тоже призванные к раненому Владыке, в ужасе шептали заклинания и зажгли ароматные курения. Воздух наполнился пряным ароматом, смешивающимся с запахами пота людей и загнанных охотой лошадей. Воздевая руки к небу, маги взывали к Ахурамазде, но кровь продолжала течь. Она пропитывала перевязки, капала на песок, образовывая маленькие, темные лужицы.
— Выжгите рану! — прошипел один из главных магов сквозь стиснутые зубы. — Немедленно!
Докрасна раскаленный в огне костра нож прижали к ране Камбиса и тот взревел от боли. Послышалось шипение и в пряный аромат горящих трав вонзился смрад горелой плоти. Тело Камбиса напряглось, выгнувшись в дугу и на миг, казалось, кровь остановилась. Маги с облегчением выдохнули и никто в этой суете не мог видеть, что Уджагорреснет улыбнулся и чуть заметно покачал головой.
Воины еще не успели разобрать поклажу, как рана открылась вновь. Пробираясь из под обожженных рубцов, кровь продолжала свой неумолимый исход и теперь, настойчивым приказом призванный к ложу повелителя, перед Камбисом предстал сам Уджагорреснет.
— Ты… — прохрипел Камбис. — Твоего… напитка! Дай мне его! Он… проясняет ум! И останови эту проклятую кровь…
Уджагорреснет приблизился к Владыке персов и склонился.
— О Царь Царей, ведь это не лекарство для плоти, а лишь бальзам для сердца — он бессилен будет остановить кровотечение… —  пробормотал Верховный Жрец.
— Твое пойло успокаивает печень! — рявкнул Камбис с внезапной вспышкой былой мощи, и капли пота выступили у него на лбу. — Давай!
Уджагорреснет, всем видом выражая покорность и сомнение, поднёс ему кубок. Камбис схватил его дрожащими руками, отпил и сделал глубокий вдох. Паника в его глазах отступила, а взгляд стал собраннее. На несколько следующих часов к нему вернулись силы. Он даже пытался диктовать распоряжения о передвижении войск и припасов, рассуждал о том, как лучше ударить по Сузам, где засел предатель.
Верховный Жрец сам прижигал его рану, зная бессмысленность этого метода, полезного в любых иных случаях, кроме этого. Тугие перевязки тоже не помогали — жизнь неуклонно покидала Камбиса.
К вечеру его лицо стало еще бледнее, а голос тише. Беспокоясь о проклятии богов, ведь иными причинами объяснить отказавшуюся останавливаться кровь было невозможно — Камбис налегал на напиток фараонов, осушая кувшин за кувшином. Беседуя с ним, как прежними ночами, рядом пил и Уджагорреснет, окруженный рвущими на себе волосы придворными магами. Они исчерпали все известные им средства и теперь просто громко молились, бормоча и склоняясь к земле.
Войско покорно встало, дожидаясь выздоровления царя. Уджагорреснет провел у ложа Камбиса всю ночь, развлекая слабеющего перса беседами и стараясь успокоить его сердце.
—  Смерть — лишь нарушение порядка Ахурамазды —  тихо рассуждал Камбис. — Мимолетное торжество Лжи над Правдой. И всякого праведника ждет обитель песни… Эй! Жрец! Зачем вы обматываете своих мертвецов тряпками? Неужели вы верите, что ваши тела однажды оживут?
—  Мы верим, что тела важны для вечной жизни души в царстве Заката —  спокойно отвечал Уджагорреснет. — Так верили наши предки за тысячи лет до нас… Зачем сомневаться в том, в чем не сомневались сотни поколений прежде?
—  Я покорил Египет, но я не понял его… —  пробормотал Камбис слабеющим голосом, после долгого молчания. —  Все эти ритуалы, давящая своей древностью. Вся сложность, которую вы, должно быть, изобретали в своих храмах многие века…
—  Мы получали мудрость от богов —  мягко возразил Верховный Жрец. —  И одни боги решают, когда нам покинуть этот мир, а когда еще нужно задержаться…
—  Я должен жить… —  глупо пробормотал Камбис. Очередная повязка на его ноге насквозь пропиталась кровью, вытекавшей все медленнее. — Мне нужно остаться и вернуть порядок в своей стране… — он бессмысленно уставился в потолок шатра.
— Мне тоже — тихо ответил Уджагорреснет. — Мне тоже…  —  Камбис уже не мог разгадать значения опасных слов.
Ночью, незадолго до рассвета, после долгого, медленного истока, подобного иссыханию колодца, Камбис, Царь Царей, закрыл глаза навсегда. Белое, как неокрашенное льняное полотно, лицо его, с неестественно заостренными чертами, все также бессмысленно смотрело в потолок шатра. Лагерь погрузился в мрачную, погребальную тишину.
Сокрушивший Египет и казнивший Псамметиха, разоривший страну Куш и преданный собственным братом владыка персидской армады ушел. А последним, что чувствовали его серые губы, была не сладость вина из запасов Персеполя, но горько-пряный вкус «напитка фараонов», навсегда успокоивший страсти, что так терзали «печень» великого владыки. 
В глубине своего шатра Уджагорреснет развернул небольшой лист тонкого папируса. Кистью, обмакнутой в чёрную краску, он аккуратно вывел не иероглифы, а несколько строк демотического письма — скорописью, понятной любому египетскому писцу. Внешне все было лишь письмом торговцу травами в Саисе, с запросом о ценах на можжевельник и финики, да упоминанием «двадцати флаконов прошлогоднего». Однако, для Петубаста и командиров «Щита Маат», что получат и расшифруют его — «прошлогоднее» являлось сигналом. Знаком, за которым крылся лишь короткий, ясный приказ — «Сейчас».
Неторопливыми движениями Верховный Жрец высушил чернила песком, аккуратно свернул папирус в трубочку, обвязал льняной нитью и запечатал глиняной печатью. Вызвав верного слугу-египтянина, он вручил ему свёрток.
— Лично в руки Петубасту — коротко приказал Уджагорреснет. —  Самое необходимое для храмовых запасов… — улыбаясь добавил он.
Слуга, молча кивнул и спрятал папирус за пазуху. Совсем скоро гонец уже скакал на запад, к далёкой, желанной его глазам ленте Великой реки и его силуэт растворился в багровом мареве заката.
После двух бессонных ночей Уджагорреснет устало вышел наружу. Взглянув на царский шатёр, вокруг которого толпились потрясённые военачальники, он поджал губы и кивнул. Он больше не был нужен здесь. Пришло время вернуться домой.
Приказав погрузить свой походный скарб на крепкую колесницу, он попрощался с растерянными командирами и придворными усопшего Камбиса. Покорно приняв прощальные дары от ничего не подозревавших персов, что были благодарны ему за попытки спасти Царя,  Верховный Жрец тронулся в путь.
Предсмертная суета Камбиса и запах его страха остались позади. Впереди был Египет, все еще возглавляемый сатрапом узурпатора. Египет, который должен был наконец обрести свободу и порядок.


Десятый свиток

Нижний Египет, 522–521 гг. до н.э

Заботься о людях, пастве бога. Сотворил он для них небо и землю по их желанию, уничтожил он мрак вод, создал он для них воздух, чтобы жили им их носы. Это подобия его, которые вышли из его тела. Восходит он на небо по их желанию. Он создал для них растения, скот, птиц, чтобы их питать. Он убил врага и уничтожил его детей за их замыслы враждебные. Он сотворил свет по их желанию и объезжает на ладье небо, чтобы видеть их. Воздвиг он для себя святилище позади них и слышит, когда они плачут. Он создал для них владыку, как опору, чтобы поддержать спину слабого. Создал он для них магию более сильную, чем оружие, чтобы отражать то, что может случиться, создал сны днем и ночью. Он убивает мятежника среди них, как человек убивает сына своего ради брата.

Поучения Мерикаре, XXII век до н. э

Дворец в Саисе дышал лихорадочной радостью, словно человек, внезапно сбросивший c себя тяжкие оковы. Воздух тронного зала, ещё недавно пыльный от запустения и разрухи, теперь вибрировал от стука молотов, скрежета пил по песчанику и звонких голосов рабочих. Преступая знакомый порог и вспоминая о бесчисленных беседах с Амасисом, Уджагорреснет на миг замер, словно впитывая перемены.
Стены, при Арианде ободранные до грубой штукатурки, теперь стремительно покрывались свежими росписями. На ещё влажном грунте художник углём набрасывал контур —  могучий сфинкс попирал когтистой лапой скорпиона с тиарой на голове. Яростная, не слишком искусная аллегория, рождённая гневом освобождения, все равно порадовала усталое сердце жреца.
Пахло свежей глиной, растёртой лазурью, известняковой пылью и надеждой. Во всем шуме слышалась не размеренная работа мастеров, но стремительная попытка стереть саму память о захватчиках — вернуть дворцам и храмам Египта былую роскошь и дух древних предков.
В самом центре зала, на простой скамье, хоть и выточенной из ствола дорогого кедра, восседал Петубаст. Облаченный в роскошные одеяния юноша грелся в лучах своей первой победы и лицо его сияло. На плечах его еще алел льняной плащ военачальника, но черные, непослушные волосы уже украсила серебряная повязка с золотым уреем — пока лишь намёк на корону Обеих Земель, что ждала его впереди.
Рядом с Петубастом, прямой, словно копьё, стоял Хефер. Его смуглое лицо, иссечённое шрамом от ливийского клинка, сияло торжествующей яростью. Во всей позе опытного воина читалась неприкрытая гордость — он был мечом, что расчистил и проложил путь фараона к трону. Хефер командовал восставшим «Щитом Маат» и отряды его сокрушили персов так легко, словно малость боевого опыта им с лихвой заменил годами копившийся гнев.
— Смотри, Хефер! Смотри, кто вернулся к нам из самой пасти пустыни! — Петубаст приветственно вскочил, широко раскинув руки. Глаза его горели восторгом. — Уджагорреснет! Твой яд оказался ценнее всех наших мечей! Подумать только! Уничтожить Камбиса прямо перед носом всей его свиты… —  немыслимо!
— Сильнее яда была воля богов, Петубаст —  с притворной почтительностью поклонился Верховный Жрец. Его голос был тёплым, а взгляд радостно скользил по лицу Петубаста, по сияющему Хеферу, по суетящимся художникам и показавшимися вдруг такими родными стенами тронного зала.
—  О, если бы ты видел! Если бы ты только видел…! —  Петубаст схватил Уджагорреснету за руку, увлекая к столу с кувшинами вина. — Как они бежали, друг мой, как они бежали…! Арианд, этот надутый коршун, думал отсидеться в Мемфисе за толстыми стенами. Но мы взяли город не мечом, а словом! Храмовая стража жрецов Птаха, из наших, открыла ворота, едва только в городе заслышали, что войско «Щита» идёт по правую руку со мной!
Хефер ударил себя кулаком в грудь, и звон бронзового браслета на его запястье прозвучал, как удар гонга.
—  Они скулили, как шакалы! А греки, их наёмники, увидев, что Великая река отвернулась от них, тут же принялись торговаться о цене за новое предательство! — засмеялся египетский командир. —  Отряды персов не выдержали и часа хорошего боя, так что тех, кто еще был жив, мы водрузили на греческие корабли и пинками выгнали их всех за пределы Дельты! Пусть себе плывут и рассказывают остальным эллинам, как погорела персидская спесь! Теперь от Элефантины до самого моря каждый ребёнок поёт имя Петубаста! — глаза Хефера радостно блестели гордостью.
Уджагорреснет принял поданный ему кубок. Вино было местным, тёмным и сладким. Выжатое из лучшего винограда, что собирают в районе болот в Имете, на севере Факуса — вино приятно щекотало горло, даря забытое чувство дома.
— Сила «Щита Маат» оказалась весьма ощутимой! —   кивком Верховный Жрец отдал дань рассказу Хеферу. — А сердца наших воинов — прозорливыми. Они показали себя не только храбрыми, но и мудрыми, когда присоединились к нам! Но скажи мне, Хефер, где теперь Арианд? В какой земле вкушает он свой хлеб изгнания?

— Он бежал, как крыса, кажется, к Поликрату на Самос! —  выпалил Хефер. —  Даже бросил своих оставшихся бойцов и уплыл, лишь с горсткой телохранителей, да пустой казной — мы все заранее перетащила в храмы...
—  Самос… —  задумчиво протянул Уджагорреснет. — Всего несколько дней плавания на быстрых галерах… Поликрат все еще в союзе с персами? Даже после смерти Камбиса?
— О, нет, — радостно вмешался Петубаст, —  поговаривают, будто бы Поликрат уже казнен, другим сатрапом Персии, неким Оройтом —  они что-то не поделили.
Брови Уджагорреснета на миг удивленно вскинулись, а лицо стало хмурым — Поликрат был опытным воином и дипломатом — внезапная смерть его показалась мудрому жрецу подозрительной.
В зале на мгновение стало тише. Глядя на Верховного Жреца, Петубаст перестал улыбаться.
— Что ты хочешь сказать нам, старый друг? Почему выглядишь таким мрачным? Солнце светит, боги благословляют наше дело, народ Египта ликует… Арианд с персами бежали и даже проклятый Поликрат утратил свое невероятное везение! Разве все это не чудо…?
— Именно об этом я и задумался, — тихо ответил Уджагорреснет, на миг отстраняя кубок. —  Я живу давно и знаю, что боги порой любят шутить с нами. На миг они могут подарить мёд, но лишь чтобы отвлечь от грядущей горечи полыни… Победа пришла к нам с подозрительной лёгкостью. Персы — упрямые и умелые воины. Их сатрапы —  тоже не глупцы. Однако, Арианд сдал Мемфис, почти не обнажив меча. Почему? Страх перед тобой и «Щитом» Петубаст? Или… страх перед кем-то другим? Может, он увидел большую бурю на Востоке —  восстание в Сузах, междоусобицы — и решил, что мудрее быть живым изгнанником, чем мёртвым наместником, зажатым между стенами Мемфиса и гневом нового царя, без которого персы вряд ли долго останутся?
Хефер нахмурился. Его восторг, казалось, сменился обидой, будто слова Уджагорреснета явились личным укором ему самому.
— Неужели ты сомневаешься в нашей силе отразить их повторный поход? В силе «Щита Маат», который пестовал так долго и умело, как не способен ни один крестьянин взращивать зерно на своих полях? Мы горим правдой Маат, а они —  пропитаны ложью! Их души были пусты, вот они и пали!
Уджагорреснет с сомнением покачал головой. Хефер, прежде рассудительный и вдумчивый, в этот миг показался ему глупцом.
— Ни на миг, клянусь Нейт, я не сомневаюсь в огне ваших сердец, — горячо возразил Верховный Жрец. — Я лишь сомневаюсь в слабости персов! Ведь иногда отступление — это не бегство, но приготовление к новому, хитрому удару. Они отдали нам Египет… чистым. Не бросились грабить храмы, не отравляли колодцев, не палили домов, избегали открытых столкновений… Как будто… —  Уджагорреснет закинул голову, размышляя. —  Как будто хотели сберечь все к своему скорому возвращению.
Петубаст сел, и тень легла на его молодое лицо. Ликование в зале поутихло, уступая место трезвой мысли.
—  Ты говоришь, будто наша победа —  не конец, а лишь пауза в мелодии военной флейты —  мрачно обронил он.
— Я говорю, что нам лишь дали время, —  поправил его Уджагорреснет. —  Боги или расчет персов —  не  так уж важно. Главное —  как мы этим временем распорядимся. Будем ли мы пировать, пока враг зализывает раны и куёт новые мечи? Или используем его, чтобы сделать наши стены выше, а копья острее? Правда Маат сильна, Хефер, —  Верховный Жрец обернулся к военачальнику, —  но её нужно оберегать не только пылом сердца, но и холодом ума. Фараон — Уджагорреснет многозначительно повернулся к Петубасту —  это не только воин. Фараон — страж равновесия. И как страж — он должен видеть не одно сегодняшнее солнце, но и завтрашний шторм с Востока. А шторма умеют налетать быстро, беспощадно, и забирать самое дорогое, уж я знаю… —   Уджагорреснет замолчал и глаза его наполнились печалью.
В этот миг Петубаст вспомнил все, что много лет назад услышал от Уджагорреснета о его семье и по лицу его прокатилась волна сожаления. Не успел он еще ответить, как с улицы донёсся ликующий рёв толпы, приветствовавшей проходящую процессию жрецов. Храм Великой Нейт вновь обрел свое значение и простолюдины горячо радовались. Верховенство Нейт и изгнание персов напомнили всем о прежних сытых временах спокойствия и достатка —  вселили надежду на их возвращение.
Звук ворвался в зал, напоминая о всеобщем восторге. Но теперь трое властителей в зале почувствовали, что на светлом полотне их общей победы появилось досадное пятно. В тишине успокоенных мыслей становилось ясно, что праздник освобождения станет лишь передышкой перед новой, куда более страшной битвой.


***
Решение короновать Петубаста в Саисе, в самом сердце династии, было принято незамедлительно.
К негодованию Уджагорреснета, молодой фараон, ослеплённый легкостью первых побед, упрямо отмахивался от мрачных предчувствий Уджагорреснета.
—  Боги дали нам миг, чтобы вздохнуть! —  восклицал он, и в его глазах полыхал тот самый юношеский огонь, который когда-то убедил Верховного Жреца взять его в ученики. — Мы провели обряд перед Нейт, получили её благословение! А теперь… теперь я хочу увидеть праздник не как фараон с венцами Обеих Земель, а как самый сын этой земли! Хочу услышать, как смеется мой народ! Хочу увидеть лица простых людей, побыть рядом с ними, почувствовать их мысли, прислушаться к их голосам, к стуку сердец…
—  Это безрассудно! —  качал головой Уджагорреснет, но в его голосе уже не было прежней железной убежденности. Усталость от долгой лжи, от сложности и вечного напряжения на короткое время дала трещину в собранности Верховного Жреца.
— Народ будет пировать в Бубастисе на Байет, празднуя и восхождение нового, истинного фараона —  продолжал он. —   Там соберутся сотни тысяч! Шум, давка, чужие ножи в толпе, мало ли что может произойти, Петубаст! Я думал, ты уже повзрослел… К тому же ты, похоже не осознаешь всей ответственности, что возложил на себя вместе с этими священными украшениями — жрец почтительно коснулся красной и белой корон.
— Тем лучше! — Петубаст радостно тряхнул Уджагорреснета за плечи. — Кто ищет нового фараона в сверкающих покоях Саиса —  не станет искать двух путников в пыльной толпе! Мы отправимся никем не узнанные! Кроме того, помнишь, ты сам рассказывал мне о своей проделке в храме Амона? Кто был твоим спутником? Пифагор, кажется? Да и потом, Уджагорреснет, ну ты же сам учил —  чтобы понять тело, нужно прислушаться к его шёпотам, а не только к громким жалобам! И вот, я хочу услышать шёпот моего Египта. И… —  голос Петубаста на мгновение дрогнул, — я хочу заглянуть в Бубастис. Там мой отец —  говорят он стал совсем плох… Как верный сын я обязан сообщить, что его воля была не напрасна. И пусть его сердце возрадуется прежде, чем он отправится в страну Заката, откуда никто не возвращался…
Эта просьба, наивная и человечная, обезоружила Уджагорреснета сильнее других доводов и он  вздохнул, сдаваясь. А вскоре, за тяжелой завесой тревог Верховный Жрец вдруг почувствовал, как усталое его сердце вновь кольнул азарт.
Через несколько дней, после того как торжества в Саисе улеглись, а последние вельможи и номархи присягнули Петубасту, нареченному Петубастом Третьим — два путника в простых, но добротных одеждах, без украшений, кроме амулетов, сели на попутную торговую барку и отправились по реке. Для порядка их сопровождали два лучших воина Хефера, но они держались на почтительном расстоянии, словно были сами по себе.
Петубаст, он же Менес — старший сын, и Уджагорреснет, он же пожилой писец Имхотеп — смотрели на мелькающие берега с усмешкой, в которой смешались радость и странное, давно забытое чувство свободы. Глаза молодого фараона горели радостным предвкушением. Первое время Уджагорреснет тревожно озирался и вздрагивал от резких окликов. Слишком давно он не примеривал на себя роль простолюдина и не отдавался тем опасностям, которые грозят каждому, кого не защищают ни стража, ни толстые стены храмов и дворцов. Но, мало помалу, в обуявшем весь народ Египта веселье, принимающем их за тех, за кого они себя и выдавали, его тревоги улеглись, а сердце успокоилось.
Вдыхая свежий воздух Великой реки, наполненный ароматами тамарисков и разнотравья, Уджагорреснет почувствовал, будто скинул десяток прожитых лет. В памяти его, причудливым калейдоскопом всплывали давние воспоминания и в пустых, но оживлённых беседах с простыми торговцами и паломниками его истощенный ум получил, наконец, передышку.
Их скорое прибытие в Бубастис было подобно погружению в кипящий котёл жизни. Город богини-кошки Бастет, родной город фараона, в дни Байет превращался в место, где сама Маат на время отступала, уступая место безудержной, плодородной радости. Иные, попавшие сюда впервые, стыдливо отводили глаза, но вскоре всех неизменно охватывала общая лихорадка восторга и безнаказанных страстей.
Река у причалов была сплошным лесом мачт и зыбких сходней. Сотни и тысячи лодок — от утлых папирусных челнов, до широких господских барок, были украшены гирляндами из цветов лотоса и ветвей ивы. Музыка стояла в воздухе, густая и пронзительная. Неистовый стук тамбуринов, визгливые напевы флейт перекрывались радостным рёвом медных труб. Запах кружил голову. Дым жареного мяса — говядины, которую сейчас здесь ели без зазрения совести и не делясь с богами, сладковато-кислый дух пива, пряные облака ладана и мирры, терпкий запах тысяч тел, умащенных душистыми маслами, смешанными с пудрой из малахита и хны.
Толпа катилась по улицам живым, шумящим потоком. Женщины, нарушая обычную сдержанность, задирали подолы, оголяя круглые ягодицы и распутно крутя тазом. Их лодыжки были украшены цепочками и браслетами, а на почти обнажённых грудях звенели фаянсовые и золотые, у тех кто побогаче, амулеты Бастет. Мужчины, уже захмелев, обнимали их и распевали похотливые песенки, с прищуром сравнивая плодородие полей с прелестью женских лон. Повсюду звенели систры — священные погремушки, чей звон, по поверью, особенно услаждал богиню радости и удовольствий.
И, конечно, кошки. Здесь их было великое множество — ухоженных, важно разгуливавших меж ног толпы и принимавших щедрые дары в виде рыбьих голов и молока с таким видом, будто этот город принадлежит им по праву, а они —  его хозяева, лишь терпят всех этих людей как глуповатых слуг.
— Видишь? — кричал Петубаст-Менес на ухо Уджагорреснету-Имхотепу, пробираясь сквозь толпу. — Они дышат! Не выживают — а живут! Это и есть свобода! Это и есть наша страна, наш народ…!
Уджагорреснет кивал, поражённый размахом. Привыкший видеть толпу и процессии с величественной храмовой высоты, дарившей ощущение приближенности к богам — сейчас, в самом сердце людского потока, он вдруг ощутил первобытный, почти животный восторг, очищающий его измученную душу от забот и волнений.
В богатом и уютном, но малоприметном в сравнении со столицей и Мемфисом особняке за храмом они нашли отца Петубаста. Старый, сгорбленный от тяжести прожитых лет номарх светился счастьем и гордостью, озарявшими его лицо. Изрезанное глубокими морщинами, вблизи казавшимися руслами высохших каналов, лицо его вытянулось от удивления, словно вместо сына он узрел снизошедшего к нему лично бога, пусть бы даже тот и был одет как простолюдин.
Сцена их первой за много лет встречи была трогательной и краткой. Так и не сумев поверить, что сын его действительно стал владыкой Обеих Земель — старик не упал ниц, как прочие вельможи, но крепко обнял Петубаста, прошептав ему что-то на ухо сухими губами. Его глаза, мутные от лет и неизлечимой болезни увлажнились, стоило ему встретиться взглядом с Уджагорреснетом. Увидев в них бездонную, немую благодарность, измерить глубину которой не нашлось бы средств, Верховный Жрец вновь почувствовал гордость за все, чего им удалось достичь.
После долгой коронации в Саисе, утомившись напыщенностью лиц придворных, да не желая привлекать к себе лишнего внимания, высокие гости Бубастиса быстро изъявили желание покинуть резиденцию номарха. Взволнованный безумствами сына-фараона еще сильнее, чем Уджагорреснет, номарх стонал и рвал на себе остатки волос, так что лишь горячие обещания Петубаста быть предусмотрительным и не отходить от стражи смогли немного успокоить отцовское сердце и раскрыло им путь наружу, загороженный стеной многочисленной восторженной родни.
—  Я зайду к тебе утром, отец! —  весело кричал номарху Петубаст —  выспись хорошенько! Надеюсь, шум у реки не слишком уж потревожит твой покой! —  он весело смеялся.
Вынырнув обратно в водоворот праздника, старший сын и писец дали себе волю. Голыми руками они жадно ели жареную утку с луком прямо с жаровни, запивая молодым, пенистым пивом. Петубаст, смеясь, попробовал играть на флейте, но сразу взяв неуклюжие, фальшивые ноты был немедленно освистан соседями. Мимо стола, за которым они сидели в таверне у реки, наспех выстроенной накануне, еще чувствовался запах кирпичей из не успевшего просохнуть ила. Мимо проходили женщины. Совсем юные уличные танцовщицы, рабыни, ткачихи и важно дувшие губы жены уехавших по делам торговцев — в этот день все они могли скинуть  с себя рамки приличий. Кокетливо заигрывая со всяким приглянувшимся мужчиной, они готовы были отдаться глубинным страстям живых сердец.
В темном углу, у самого оконного проема, завязалась драка и на пол со звоном полетели свернутые со стола пустые винные кувшины. Хозяин заведения немедленно дал знак двум рослым нубийцам и темные тела их, в полумраке масляных светильников казавшиеся черными как обсидиан статуями, быстро вышвырнули зачинщиков за широкие двери. Завидев, как один из них укатился и с плеском грохнулся прямо в воды Великой реки, крича и отплевываясь по пояс в воде, все оглушительно рассмеялись.
Пользуясь случаем, когда гости заведения отвлеклись на потасовку, молодая парочка в другом углу, не расцепляя объятий, ловко скользнула под стол и, почти никем не замеченные —  там они продолжили веселье. Стоны их страсти тонули в звуках веселой музыки и всеобщем гаме, так что лишь изредка задевая распахнутыми ногами крышку стола, заставляя посуду собственных соседей скользить по ней — они выдавали горячее присутствие. Никому, конечно, не было дела и всякий здесь с радостью поменялся бы с ними местами, пока еще лишь разыскивая, с кем сможет уединиться и тоже горячо восславить богиню-кошку Бастет.
 Наблюдая за всем буйством молодости и беззаботности, Уджагорреснет чувствовал, что годы его прежней напряжённости тают, словно убегая, как выскальзывает влажный ил сквозь пальцы. Именно тогда к их с Петубастом столу подошла Она. Немолодая женщина, чьи дети, должно быть, давно выросли, в тонком, почти прозрачном льняном калазирисе. Подкрашенный пестрыми линиями лен туго облегал ее формы, красноречиво говорящие о прежнем материнстве и жизни в достатке. На запястьях незнакомки красовались серебряные браслеты, искусно отлитые в форме выгнувших спины кошек, а шею украшало ожерелье из фаянсовых бусин, покрытых красноватой глазурью. Умное и несколько уставшее лицо ее, еще не утратившее прежней красоты, было искусно подкрашено малахитом и охрой.
— Простите за навязчивость, — её голос оказался низким, но бархатистым и приятным. — Мой брат — вон в том углу, —  поспорил, что вы – отец и сын, приехавшие закупать папирус для продажи в Фивах.  Но я говорю ему, что у «отца» взгляд слишком острый для торговца, а у его «сына» — осанка воина, скрытая под одеждой младшего писца…
Уджагорреснет замер, настороженный, но Петубаст, поймав глаза женщины — любопытные, без угрозы, слегка подернутые пеленой хмеля и возбуждения, расслабился.
— Твой брат проиграл спор, — приветственно улыбнулся Уджагорреснет, и это была не выученная придворная улыбка, а искренняя. — Я врач. А это — мой порой не в меру любопытный ученик. И мы приехали с ним… почтить Баст и хоть на день забыть о болезнях и учебных свитках. Представляете, как утомительно работать в «Доме Жизни»…?
— Врач? — глаза женины блеснули. — Это объясняет твой взгляд — она серьезно посмотрела на Уджагорреснета. — Твои глаза смотрят так пронзительно, словно видят не лицо и тело, а сразу все, что скрыто под кожей. Признаюсь, у меня даже мурашки пробежали по спине — она притворно закатила глаза.
— Иногда полезно смотреть глубже, чем способны другие — неопределённо согласился Верховный Жрец. —  А чем занимаешься ты, госпожа, чтобы развлекаться? Как тебя зовут?
— Я? — она присела на край скамьи без приглашения, жестом полным естественной грации бедер и спины. Я —  Санура, вдова. Вместе с братом мы храним дом и земли нашего покойного отца, да блаженствует его душа в полях Иалу. Мои дети давно выросли и уплыли в Верхний Египет — о, они очень честолюбивы, — так что теперь я одна и скучаю по разговорам, что ведутся не только о ценах на лён или предстоящей свадьбе племянника в Бусирисе. Мой покойный муж был офицером — продолжала разговорчивая женщина. — Увы, он погиб при Пелусии, пытаясь спасти всех нас от персов… он был моем героем, моим… сокровищем! Без колебаний отдал жизнь за нашу землю — лицо женщины просияло гордостью. — Говорят, что лучшие умы Египта с тех пор либо в гробницах, либо в услужении у персов — она презрительно махнула рукой. — Но ведь новый фараон наш, да живет он вечно, и да простит меня Нейт — я еще не запомнила его имени — кажется, прогнал захватчиков? Правда ли это? Быть может, все теперь снова переменится…? Или нет? — позвякивая кольцами на пальцах Санура схватила кубок Уджагорреснета и жадно отпила из него вино. Нарисованные углем брови ее взметнулись вверх, словно отвечая на немое изумление не привыкшего к такой беспардонности Верховного Жреца.
— Ой, простите, это я ненарочно! — вдруг всхлипнула она, поспешно ставя кубок обратно — просто захотелось, вдруг, знаете… — не договорив, она опустила глаза и в дрожащем свете ламп Уджагорреснет разглядел быстро соскользнувшую с ее ресниц слезу.
Еще свежая рана на сердце вновь кольнула его, стоило ему осознать, что смерть мужа этой женщины, несомненно, по своему героическая, целиком лежит на его совести. Ум Уджагорреснета, холодный и расчётливый, сейчас болезненно сжался. Но в следующий же миг он, с неотступной бдительностью, подумал о том, что женщина, возможно, лишь разыгрывает их и вовсе не чувствует того горя, о котором намекает. Ведь вот —  она уже снова улыбалась и кокетливо смотрела, то на него, то на Петубаста, едва заметно слизывая остатки вина с подкрашенных губ кончиком языка и томно щурясь.
— Не все, кто служил захватчикам —  предали Египет, — тихо возразил Уджагорреснет и его голос прозвучал хрипло. — Иногда… иногда нужно погрузиться в грязь, чтобы корни дерева остались чистыми.
Неожиданно умным взглядом, отбросив заигрывания и женские ужимки Санура пристально посмотрела на него, и её взгляд смягчился.
— Понимаю. Простите. Праздник развязывает всем не только пояса, но и языки. Не будем больше об этом! — она очаровательно улыбнулась. — Выпьем? За старые раны, которые, хоть и болят — напоминают, что мы живы и еще можем наслаждаться всем, что боги дали человеку в дар…!
Они выпили. Дальнейший разговор тек легко и был беззаботным, а Санура проявила недюжинную эрудицию, которую никто из владык Обеих Земель не ожидал бы в ней разглядеть. Поговорив о медицинских трактатах, о ценах на лен, о капризах Нила и о глупости мужчин на праздниках они перешли на рассуждения о красоте и роли богов в судьбе человека. Поразительно стойко не сбиваясь с интеллектуальной высоты разговора, Санура легко и умело флиртовала. Уджагорреснет же, не узнавая самого себя отвечал ей, чувствуя, как давно забытая теплота разливается по его жилам и размышляя, не действует ли так местное вино. Петубаст, подмигнув ему, под благовидным предлогом отлучился и почти сразу растворился в толпе.
— Неужели Великая река разливалась за твоими плечами почти пятьдесят раз!? Странно, я никогда бы не поверила…! Ты выглядишь таким крепким, таким полным жизни… — кокетливо улыбалась Санура.
Эти мгновения — тёплые, человечные, наполненные вином, играми ума, музыкой и вниманием красивой женщины —  были самым опасным ядом из всех, что знал Уджагорреснет. Этот яд заставлял забыть о персах, о хрупкости трона Петубаста, о неизбежности новой войны и разрухе, в которой все еще лежала его страна, не до конца оправившаяся от присутствия иноземцев.
Невольно теряя все маски, Верховный Жрец почувствовал, что эти игривые глаза делают его простым и уязвимым — делают слабее.  Яд этого сладкого покоя, обещавший еще более сладкую страсть, напоминал о той жизни, которую он сам похоронил ради долга, много лет назад лишившись семьи.
Чувствуя себя на два десятилетия моложе, Уджагорреснет вдруг ощутил беспомощность и, испугавшись этого непривычного чувства, замер, неловко прервав ответ на какой-то пустяковый вопрос обворожительной Сануры. 
Когда она, смеясь, в очередной раз коснулась его руки теплыми пальцами, чтобы поправить «съехавший» амулет, Уджагорреснет вдруг отстранился, будто обжёгшись.
— Мне… мне нужно найти моего бестолкового ученика, — любезно и растерянно пробормотал он, и голос его задрожал, выдавая внутреннюю борьбу. — Праздник близится к пику, а он, знаешь, может натворить всяких глупостей… — Верховный Жрец встал и почтительно поклонился.
В глазах Сануры мелькнуло понимание и тень разочарования. Обиженно поджав губы, едва заметно, она кивнула.
— Ищи, ищи, конечно. И береги его! — ее голос оставался вежливым и приятным. — У Египта сейчас… мало хороших врачей. И еще меньше хороших учеников...
Чувствуя неловкость и раскаяние, Уджагорреснет опустил руку в скрытый кармашек под поясом и незаметно извлек оттуда кусочек золота, больше дебена на вес. Нащупав ладонь Сануры, он коснулся ее и осторожно опустил тяжелый металл в ее ладонь, собственными пальцами сжав кулачок женщины, чтобы никто не смог разглядеть подарка.
— Это вам, с братом — прошептал Уджагорреснет изумленной таким богатством Сануре, ведь на дебен чистого золота легко можно было бы купить просторный дом и едва ли простой врач смог бы заработать подобное даже за годы. — Прости в своем сердце всех, кто служил персам и верь, что все обратится к лучшему — добавил он. — И хоть сама Нейт не смогла бы вернуть твоего мужа, уже вбившего шест у последней земли — вернуть мир и покой этой земле постараются все, кто на это способен… Обещаю тебе!
Ничего больше не говоря Уджагорреснет ушёл, пробираясь сквозь хохочущую, пьяную толпу. Его сердце, на миг открывшееся, давшее слабину, снова сковывал лёд. Заставив забыться, Санура, сама того не ведая, всколыхнула в нем боль и  тревогу.
Со всей возможной почтительностью раздвигая локтями народные массы, чтобы проложить себе путь вдоль берега, вместе с тысячами других паломников Уджагорреснет увидел светящуюся огнями барку, с выточенной из алебастра и щедро украшенной цветами статуей Бастет. Толпа ликовала и пьяные ее крики оглушали, а давка грозила в лучшем случае испортить одежду, а в худшем —  затоптать. Сделав еще несколько коротких шажков, увязая и со всех сторон окруженный людьми, Уджагорреснет вдруг натолкнулся на ребенка, ростом едва достававшего ему до пояса. Курчавый мальчик с испуганным видом попытался отстраниться, но чье-то колено ударило его между лопаток и он повалился прямо в ноги Верховного Жреца.
Немедля ни мгновения, Уджагорреснет нагнулся и крепко схватил мальчика за плечи, рывком ставя его на ноги прежде, чем босые ноги пьяной толпы неминуемо затопчут ребенка.
Цепко ухватив его под локоть и прижимая к себе, Верховный Жрец принялся отходить от берега, расталкивая людей и грозным голосом гаркая на всех, кто игнорировал его призыв освободить дорогу. Чудом не ввязавшись в драку, спустя некоторое время они вышли к улицам Бубастиса, опустевшим на время великой церемонии скользящей по воде барки. Словно вторая река — пестрая масса одежд и конечностей —  выстроенная по течению толпа качалась, кричала и улюлюкала.
Когда Уджагорреснет и мальчик наконец вынырнули из ее давящего потока, оставив спины тысяч людей позади — в ушах звенело, как бывает после всякого шума, стоит лишь оказаться там, где тише.
— Что ты делаешь здесь? Детям нельзя участвовать в Байете — это взрослый праздник! — строго начал Верховный Жрец, опускаясь на корточки перед испуганным ребенком.
— Я… я знаю! — всхлипнул мальчуган. — Но я уже взрослый! Мне уже можно! — с вызовом заявил он.
— Ты? Взрослый…? — шутливо переспросил Уджагорреснет.
— Да! Мои родители умерли, так что я взрослый! — мальчик задрал нос и выглядел нелепо в своем желании подражать тем, кто был намного старше.
— Ну вот что, пойдем-ка отсюда — Уджагорреснет вновь встал и взял его за руку. — Где ты живешь? Сейчас, стоит той яркой барке проплыть, тут будут твориться вещи, которые боги запрещают созерцать глазам столь юных египтян… Ты же не хочешь расстроить богов?
— Нет, я люблю богов! — уверенно возразил мальчик. — Хотя они злые… И жрецы их — тоже злые — я знаю! — фыркнул он.
— Злые? — удивился Верховный Жрец. — Почему же ты так думаешь?
— Они насылают войны, болезни и отбирают тех, кто нам дорог! — фыркнул мальчик. — Какие же они тогда? Добрые что ли…?
— А жрецы? — еще больше удивился Уджагорреснет. — Почему же злы жрецы?
— Они… может быть они не такие злые, как боги… —  протянул мальчик, — но мой папа всегда говорил, что это именно они виноваты во всем, когда его били палками негры за то, что он не мог им заплатить.
— Именно жрецы? Не фараон и его сборщики налогов?
— Фараон? — мальчик презрительно фыркнул. — Фараоны давно ничего не решают без жрецов — это знают даже маленькие! Скорее это они придумывают всякое зло, чем фараон, чтобы портить нам жизнь. Я, впрочем, не знаю наверняка, но когда я вырасту и стану сильным — я не хотел бы становиться жрецом… Я хочу стать воином!
—  А кем были твои папа и мама? Пока они были с тобой. И что с ними случилось? —  Уджагорреснет постарался придать своему лицу выражение озабоченности и доброты, но мальчик, с одной лишь у детей возможной проницательностью, не поверил ему и с подозрением отодвинулся.
— А зачем ты интересуешься? Может быть, ты и сам жрец? — недоверчиво спросил он, насупив брови.
— Мне просто стало любопытно, не солдатом ли был твой папа, если и ты хочешь продолжить его путь. Дети довольно часто идут по стопам своих отцов… — уклонился от вопроса Уджагорреснет.
— Ты угадал, старик — мальчик вскинул нос — мой папа был могучим воином! И я стану таким же, когда придет мое время — вот увидишь!
— Жизнь воина очень тяжела — наставительно покачал головой Уджагорреснет. — В летний зной ремни поклажи рвут и обжигают его кожу. Командиры часто бьют его, называя это дисциплиной, а ест и пьет воин так скверно и мало, что может заболеть и умереть еще прежде, чем покроет себя несмываемой смертью славой. Понимаешь?
— Это все знают, старик! — насмешливо отозвался мальчик. — Но со мной будет не так! Я всем покажу и прославлюсь, как мой папа!
— А твой папа прославился? — в притворном удивлении Уджагорреснет развел руками.
Нам миг мальчик насупился и замолчал, а потом отвернулся и уставился в землю.
— Ну, если честно, я не знаю… — расстроено произнес он — но так говорила моя мама! Сам я никогда его не видел…
— А чем она занималась? Может быть, мы сможем найти ее родню и я отведу тебя к ним?
— У нее не было родни — все от нее отказались и ни за что не примут меня! — мальчик всхлипнул. — Но она ни за что не отказалась бы от меня! Хотя, когда она выпивала много вина, она иногда называла меня случайностью, неизбежной для женщин, выбравших путь радовать мужчин. Но она все равно не отказалась бы, я знаю! Просто ее убили…злой и пьяный перс зарезал ее, когда мы жили у того рыбка… прямо в постели… — мальчик затих и снова всхлипнул, не поднимая глаз.
С тяжелым сердцем Уджагорреснет стоял и слушал эту простую, горькую историю. Столкнувшись лицом к лицу с последствиями нашествия Камбиса, отнюдь не прошедшими бесследно для простых египтян, Верховный Жрец вспомнил, как сомневался в своих решениях еще тогда, на борту «Несокрушимой Сехмет». Пути назад не было и теперь, стоя на одной земле с народом и видя судьбы людей не с привычной дворцовой высоты, а так оглушительно близко — Уджагорреснет ощутил горечь.
— Ну вот что, юный воин, у меня есть идея получше! — ободряюще начал он. — Есть у меня, признаюсь, один весьма влиятельный знакомый, который может обучить тебе всему, что нужно, если только ты захочешь стать, к примеру, писцом. Поверь моему опыту — дело писца принесет тебе намного больше радости, славы и богатств, чем дело воина! И пусть твое сердце сейчас пылает жаждой отмщения, а рука просит крепкого меча — я понимаю… Но ты только представь, как порадовалась бы твоя мама, узнай она, что ты стал писать письма собственными руками, живя при дворе очень знатного и богатого господина? Как думаешь, что бы она на это сказала?
Всхлипнув еще раз, мальчик поднял мокрые глаза и взглянул на Уджагорреснета, размышляя.
 — Мама не поверила бы, — серьезно пробормотал он, — ведь всякий знает, что никто не станет учить писать и читать сына шлюхи… У нас никогда не нашлось бы столько серебра!
— Ты сказал, что боги и жрецы злы. Позволь им доказать тебе, что иногда это не так! — примирительно возразил Уджагорреснет. — Раз уж ты сказал, что идти тебе некуда и, хоть теперь я понимаю, что вряд ли ты узнаешь что-то новое на берегу — пойдем ка лучше со мной! Один мой друг, о котором я тебе рассказываю, живет в большом доме за храмом — я познакомлю вас и попрошу его взять тебя под свою защиту! — голос Верховного Жреца звучал уверенно и одобряюще. — Будь уверен, мой друг не станет считать, сколько серебра понадобится, чтобы выучить всему такого славного мальчугана, как ты. Поверь — для таких глупостей он слишком богат! Да и его сын — не последний человек в наших славных землях… — Уджагорреснет подмигнул юному спутнику. — Пойдем! И я уверен — боги еще докажут тебе, что благодаря им жизнь всегда может перемениться… Ты еще так мал — все еще обернется для тебя иначе…
Отведя и перепоручив несчастного мальчика готовому на все номарху, Уджагорреснет вернулся на празднество и долго бродил вдоль берега, пытаясь разглядеть Петубаста.
Выпившие больше вина, чем обычно удается за весь год, люди вконец утратили стыд и теперь предавались утехам прямо там, где страсть настигала их разгоряченные тела. Сплетения рук и ног, словно огромная, бесформенная змея устилали берег, а громкую музыку сменили томные вздохи. Тусклый свет в окнах многочисленных заведений горел и оттуда лился громкий смех. Изредка вылетали пустые кувшины из под вина, оглашая окрестности веселым звоном глиняных осколков. Народ не собирался смыкать глаз всю ночь, ведь сегодня сама богиня благословляла их на все пороки и радости, на какие замыслом Хнума, лепившего ее из магической глины, падка человеческая плоть. 
Наконец, за небольшой изгородью у очередной таверны, Уджагорреснет разглядел знакомое лицо. Краснея и пытаясь отдышаться, Петубаст в порванных сандалиях отряхивался после озорной схватки на тростниковых матах.
— Я говорил, что покажу тебе! Я говорил, что мое искусство куда важнее твоей силы! — смеялся он, шутливо грозя пальцем проигравшему сопернику, который тоже сидел на земле, стараясь восстановить дыхание. Заметно выше и крепче, он получил столько тумаков, что лицо его начинало заплывать и выдавало проигрыш нагляднее заявлений изрядно захмелевшего Петубаста.
— Пора, — сказал Уджагорреснет, и в голосе Верховного Жреца не осталось ни следа от тёплого тона, которым он еще недавно утешал сироту.
Шальными от вина и пыла драки глазами молодой фараон тупо уставился на него и стал отмахиваться, но Уджагорреснет был непреклонен.
— Мы получили все, за чем прибыли! Ты — я вижу — в полной мере! А теперь нам нужно готовиться к тому, что вот-вот грядёт, так что праздник для нас окончен, слышишь? — Взволнованный увиденным и услышанным за эту ночь, Уджагорреснет не поддался иллюзии всеобщего веселья и беззаботности. —  Или ты забыл обо всем, что возложил на себя, Петубаст? Может, утопив разум в вине ты всерьез поверил, что всего лишь Менес — ученик писца? И ничего кроме похоти, драк и веселья тебя уже не касается?
— Не говори глупостей — я все понимаю! — отмахнулся Петубаст, но вновь приложился к кувшину с вином. — Просто… знаешь… прежде чем я приму свою судьбу… — он пьяно икнул. — Я хочу сейчас…Ой! Не важно, чего я хочу! Я не стану обсуждать этого с тобой, хоть ты мне и друг! — не замечая нахмурившегося жреца Петубаст сощурился и громко рассмеялся.
Его изрядно качало. Сейчас, в испачканных одеждах, босым и помятым, кричи бы он даже всем кругом, что коронован фараоном, а рядом его правая рука и Верховный Жрец Нейт — народ лишь рассмеялся бы и подлил им еще.
Двое властителей Египта покинули Бубастис лишь на рассвете через день, когда последние пьяницы обнаженными спали в обнимку у берега, среди разбитых кувшинов и разорванных одежд, а храмовые служители, придерживая звенящие головы, приступили к уборке гор из цветов и объедков.
В ушах ещё стоял звон систров и смех, но в душе Уджагорреснета уже не было ни легкости, ни веселья. Нужно было действовать, пока вырванная у судьбы победа не растаяла как дым мирры под потолком храма. И скорые новости из Суз не оставили в этом ни малейших сомнений.


***
Воздух в библиотеке храма Нейт был всё тем же — сухим, пропитанным пылью веков и запахом старого папируса. Но теперь, после изгнания персов, пространство преобразилось. Свитки, некогда сброшенные в беспорядке, пока не блещущие умом солдаты Камбиса искали здесь храмовые сокровища, вновь стояли ровными рядами, погруженные в новые ларцы из кедрового дерева. На стенах горели масляные светильники в форме лотосов, отбрасывая в высокие своды трепещущие тени. Место, годами служившее тайным штабом «Щита Маат», где созревали главные планы и решения, вновь должно было стать святилищем мысли.
Едва отшумел Байет — их настигли вести с Востока. Гонец был влиятельным сирийским торговцем — человеком ненадёжным, но вхожим во дворцы персидских вельмож. Однако, его письмо, переданное и подтверждённое устными сведениями двух других «ушей Маат», было весьма правдоподобным и тяжело опечалило Уджагорреснета, Петубаста и Хефера. 

— «Дарий, сын Гистаспа, что из рода Ахеменидов, —  монотонно стал зачитывать Уджагорреснет,—  его тонкие пальцы в бессознательном жесте сжимали глиняные края таблички, пока глаза разбирали витиеватый, клинописный текст, написанный по сирийски — убил Бардию, а затем мага Гаумату, что выдавал себя за него. Затем Дарий объявил их обоих узурпаторами и ничтожествами. Как произошло это? Я отвечу — с помощью евнуха Багапата, предавшего своего царя. Семеро вошли во дворец и застали царя за весельем с вавилонской наложницей. Когда царь увидел их —  он вскочил и гнев его был страшен. Не обнаружив оружия, унесенного хитрым евнухом, он вдребезги разбил золотой стул и бешено сражался одной из его ножек, но был повержен, потому что за ним была Ложь —  так говорит новый Царь. Семеро постановили, что тот, чья лошадь первой заржет, когда взойдет солнце — тому и быть новым правителем. Первой была лошадь Дария. И пусть говорят, что ржанием лошади говорил сам Ахурамазда —  я слышал от верных людей, что слуга Дария дал понюхать его коню ладонь, прежде побывавшую в том месте тела кобылы, о котором я говорить не стану.
 Теперь же, всюду, где бы ни подняли голову мятежные сатрапы Камбиса — в Вавилоне, в Мидии, в Ассирии и в Армении — там проходит Дарий, с огнем и мечом. Многие города уже сожжены, многие мятежники посажены на кол, а со многих содрана кожа. Дарий говорит о порядке, но люди боятся его и его порядка, так что вой стоит по всей Персии. Нет перед ним преград и все сокрушает он на пути своем. Берегитесь же и вы, египтяне!».

В тишине библиотеки слова из письма сирийского шпиона прозвучали словно погребальный звон. Петубаст, сидевший на простом резном стуле, больше не походил на того ликующего юношу из Бубастиса. Его лицо было печальным и задумчивым, а глаза пристально смотрели на пламя светильника, будто враз разглядели в нём отражения грядущих пожаров.
— Как быстро… — разочарованно пробормотал он. – Кажется, еще вчера мы праздновали их раздор. Смута их могла бы продлиться годы… —  она должна была продлиться годы! А этот… Если слова сирийца верны — Камбис еще может показаться нам добродетельным и, быть может, даже мягкосердечным… — срываясь на нервный смех Петубаст встал и рассеянно зашагал по библиотеке.
— Железо, если его не раскалить и не выковать заново, лишь остывает и крепчает, — глухо произнёс Хефер. Он стоял у двери, опираясь на плечо. Его обычно бодрое лицо стало мрачным. — Дарий — копьеносец Камбиса. И знает цену дисциплине, знает хитрости войны. Тем более он знает, что империя, давшая слабину однажды, должна продемонстрировать силу, чтобы восстановить всеобщий страх перед ней — или она попросту рассыплется на кусочки...
— Не пройдет и полугода, как он вспомнит об утраченном Египте — согласился Уджагорреснет. — Вопрос не в том, придёт ли сюда Дарий —  вопрос лишь когда. К тому же, и без мудрости Матери нашей Нейт ясно, что Арианд из кожи вон выпрыгнет, чтобы помочь Дарию поскорее вдохновиться идеей и самому стать фараоном, коим недавно побывал его прежний господин…
— Мы не готовы к новому Пелусию… — тревожно кивнул Петубаст, и в его голосе не было паники — лишь горькая ясность. Стены восточной крепости никто не восстанавливал, арсеналы в Мемфисе и Саисе почти пусты, а корабли, что у нас остались —   Уджагорреснет, ты знаешь это лучше меня — так и гниют у пристаней… Мы еще не успели взяться за них…! И пусть номархи Верхнего Египта клянутся нам в вечной верности, так ведь их ополчение… — это лишь крестьяне с дубинами. Прилично умеют сражаться лишь номы Дельты, которых тренировал «Щит» и ты, Хефер! — фараон благодарно кивнул военачальнику.  — Но нас слишком мало — не соберется и тридцати тысяч… А наёмники-греки, от которых мы так мечтали избавиться, теперь смотрят лишь на восток, где плата оказывается щедрее — продолжал рассуждать фараон, расхаживая по библиотеке «Дома Жизни. — У нас есть ярость, но и у Дария, если верить сирийцу, ее не меньше, а быть может и… — на миг он замолчал. — Будь проклят этот враг Ра! — в сердцах крикнул Петубаст и кулак его со стуком опустился на один из столов.
Наступило тягостное молчание. Шум Саиса за стенами храма, отдалённый гул рынка, крики разносчиков и торговцев, женский смех и стук молотков, разминающих льняную пряжу казался теперь не символом новой мирной жизни, а доказательством ее оголенной  беззащитности.
— Значит, нам нужно выиграть время! — наконец сказал Уджагорреснет. Его голос прозвучал твёрдо, разрезая тишину и заставив фараона и Хефера синхронно повернуться к нему. —  Не месяцы — нет,  их нам не хватит… Год! Или даже два, если повезёт... Нам нужно время, чтобы ты, сын Гора и любимец Нейт, успел сделать все, что должен сделать мудрый фараон — Уджагорреснет кивнул Петубасту — укрепил стены городов, восстановил флот, наполнил «Дома Боя» свежими силами… Восстановил союз с Кипром, и, если получится — с греками, предложив вернуть им часть торговых привилегий… — Верховный Жрец брезгливо поморщился и печально улыбнулся. — Лишь временно, конечно! — веско добавил он. — На время, чтобы ты, Хефер превратил дубины крестьян в добрые хопеши воинов — обучил хотя бы сто тысяч египтян, быть может даже на персидский манер, но с нашей, египетской яростью в сердцах... Восстановить крепости на восточной границе, перестроить Пелусий, закупить лес в Ливане, для флота... — Уджагорреснет устало вздохнул и тяжело опустился в кресло. 
— Но как нам выиграть столько времени? — Петубаст и Хефер воскликнули почти одновременно.
— Послать дары и униженные просьбы? — скривился фараон.
— Он увидит в этом лишь нашу слабость и придёт еще быстрее — немедленно возразил Хефер.
— Нет! —  Уджагорреснет громко прервал их и поднял глаза. В его взгляде горел холодный, знакомый всем членам «Щита» огонь безжалостного стратега, готового на всё. — Нужно отвлечь его внимание! Послать к нему того, кто будет уверять, что Египет — вовсе не бунтующая провинция, а лояльная персам сатрапия. Просто временно вышедшая из-под контроля из-за глупости и собственных происков Арианда... Послать того, кто станет советовать новому владыке персов не тратить силы на скорый поход в такую даль, а шепнет сперва укрепить свою власть в Азии, подавить последние искры в Эламе, в Бактрии и на всех их границах... — Уджагорреснет говорил, замечая, как удивленно вытягиваются лица фараона и военачальника. — Послать того, кто станет личным советником Дария по всем египетским делам, внушая осторожность и убеждая вновь и вновь откладывать… Того, кто всегда станет находить убедительные причины для промедления. И того, кому он, несмотря ни на что, сможет поверить! — веско закончил Верховный Жрец.
Петубаст замер, осознав.
— Ты-ы-ы — протянул он голосом, больше похожим на стон отчаяния.
— Я! — невозмутимо подтвердил Уджагорреснет. — Мой путь ясен. Я отправлюсь в Сузы и присягну нашему любимцу Ахурамазды и прочих чужих богов...
В библиотеке стало тихо настолько, что слышно было шипение фитилей. Все трое молчали и слышали возбужденное дыхание друг друга, разглядывая тревожные лица, на которых плясали отбрасываемые светильниками тени.
— Но это же безумие! — громко вырвалось у сдавшегося первым Хефера. — Он убьёт тебя на месте! Ты был врачом Камбиса! Все знают это!
— Все знают, что я был врачом Камбиса, который не смог спасти его от случайной раны в пустыне — от проклятия его собственных богов — поправил Уджагорреснет с холодной улыбкой. — А затем я вернулся в Египет, обнаружил в нем измену и встретил нового, мятежного фараона Египта, силой принудившего меня короновать его, как прежде поступил и Камбис. И сразу после, опасаясь за свою жизнь, ибо я знал слишком много и не пожелал служить узурпатору — я бежал —  Уджагорреснет повысил голос. —  Да! Я — обиженный царедворец, жрец Верховной Богини, мудрый врач и командир флота, все еще знающий слабости Египта лучше любого перса! Я — идеальный перебежчик, рассудительный предатель, делающий это уже не в первый раз, но снова в ту же сторону! — Уджагорреснет улыбался и лицо его было страшным. —  Дарий оказался вовсе не так прост, судя по всему… Он явно владыка, что станет ценить ум и ценные сведения. Вполне может быть, он внимательно меня выслушает. Хотя, конечно,  может и убить — это риск — Уджагорреснет развел руками. — Но поверьте —  это единственный ход в той игре, что все мы здесь затеяли. И я готов рискнуть…
— Я фараон Обеих Земель и я не позволю… — начал было Петубаст, но голос его дрогнул. Он посмотрел на Уджагорреснета, но это не был взгляд царя на подданного — Петубаст смотрел на него, как смотрит сын на отца, что собирается уйти в неизвестную тьму.
— Ты — фараон, — мягко, но неумолимо согласился Уджагорреснет. — И твоя задача — править. Строить... Готовиться… Внушать людям уверенность и надежду! Моя же задача… —  моя была иной всегда! Я — тень, что движется там, куда не светит солнце фараона. Я предал Амасиса и его сына. Я впустил персов в нашу страну. Я лечил Камбиса и убил его. И теперь… Теперь я попробую лечить амбиции Дария, чтобы, пусть на время, усыпить их... Ради всех нас…
Выпрямившись, Уджагорреснет подошёл к Петубасту и, опустив руки на колени, низко поклонился, но фараон немедленно схватил его за плечи и поднял.
— Поклянись, что вернёшься, — прошептал Петубаст, и в глазах его стояли слёзы гнева и беспомощности. — Клянись Нейт, и клянись Баст, тоже, поклянись мне…!
— Я клянусь Египтом, — спокойно ответил Уджагорреснет. На его лице гуляла мягкая улыбка. —  Всё, что я сделаю, будет ради него. И ради тебя…
— Обучай его воинов, Хефер, — бросил Уджагорреснет, оборачиваясь. — Сделай их лучшими бойцами, каких видел обитаемый мир. Пусть они затмят даже воинов великого Рамсеса!  Но учи их не только ярости! Научи их терпению… Предстоящая нам битва будет не в поле, и не в Пелусии, — она будет здесь, — Верховный Жрец многозначительно коснулся пальцем лба.
Хефер молчал, сжимая и разжимая кулаки. Потом, неловким движением, военачальник снял с запястья бронзовый браслет со скарабеем — не украшение — лишь знак отличия командира «Щита».
— Возьми, — прохрипел он. — Если они обыщут тебя… пусть думают, что ты отнял его у убитого твоими слугами мятежника. В доказательство своей ненависти к нам…
Уджагорреснет протянул руку и взял браслет. Тяжелый и холодный металл опустился в его ладонь, словно символ новой ноши, что он вновь взваливал на свои плечи.
На рассвете, когда ладья Ра выскользнула из-за горизонта и лучами божьей милости принялась заливать Кемет, серебря воды Великой реки, Уджагорреснет, в простой одежде путешественника, окруженный несколькими верными людьми стоял у маленькой боковой калитки в стене храмового комплекса. Петубаст и Хефер провожали его. Никакой торжественной свиты, никаких прощальных пиров не было — все произошло тайно, ведь какой перебежчик станет предупреждать всех заранее о готовящейся измене…?
— Как ты станешь передавать вести? — растерянно спросил фараон.
— Я пока не знаю наверняка — пожал плечами Верховный Жрец. — Но я стану писать и отправлять все через каналы, что Дарий не в силах будет отследить. Ты помнишь про чернила, Петубаст? Папирус, пропитанный ничем — станет известием над жаровней. Больной странник попросит передать амулет родным в Мемфисе, глиняная табличка, протянутая тебе не умеющим читать воином… Ты научишься получать мои знаки — не сомневайся…
Нахмурив поседевшие брови, Уджагорреснет ещё раз посмотрел на них. На юного фараона чья судьба теперь висела на волоске. На сурового воина, что должен будет стать новым «щитом Египта». Затем он крепко обнял их обоих, заглядывая глубоко в глазах и печально улыбаясь.
На прощание кивнув, Верховный Жрец развернулся и, в сопровождении слуг, вышел на узкую улочку Саиса, уводящую к ожидавшему его неприметному судну. Бодрыми, совсем не выдававшими возраста шагами, Уджагорреснет шёл на восток, навстречу железной воле Дария. С собой он нес величайшее оружие — собственный ум, совершенную ложь, и единственную правду, какую знал — любовь к земле, что снова должен был предать для спасения.
Дальняя дорога в Сузы зияла перед ним. Длинная и опасная, словно лезвие ножа, она стелилась в бесконечность, обещая пустыни, поля, горы и пыльные дороги. Она обещала роскошные дворцы стартапов, полчища «бессмертных» и интриги придворных иноземцев. Она обещала многое — почти все, кроме возможности выжить, кроме возможности победить...
Расправив плечи, Уджагорреснет улыбнулся и без колебаний вступил на нее. Его опасная, головокружительная игра начиналась снова.



Одиннадцатый свиток

Сузы, 521–520 гг. до н. э.

Было установлено в поучении Ахтоем правоголосым: «Спокойный… сильнее сердцем, чем тот, кто разрушает алтарь. Настигает бог врага храма. Придет к нему подобное тому, что он сделал. Будет он мудрым в своих решениях»… Укрепляй жертвенники, почитай бога, не говори, что это слабость, не распускай рук, будь в радости… Не порть памятники, чтобы восстановил сделанное другой, который придет после. Нет никого не имеющего врага. Мудрый – это владыка Обеих Земель. Не невежда царь, он мудр уже при рождении, возвышен он на земле над миллионами…

Поучения Мерикаре, XXII век до н. э


Дорога от Вавилона до Суз, казалось, длилась вечность. С каждым днём, уходящим на восток, воздух менялся — влажная, тяжелая духота Нижнего Египта сменялась горячими ветрами Месопотамии. Запахи ила и фиников, уступили место иным  — сухим, звонким насыщенным пылью и солнцем.
Рядом с лошадью Уджагорреснета скакали лишь шестеро слуг, которых он взял с собой в дорогу. Молодые, молчаливые и крепкие мужчины, с копьями за спиной и изогнутыми мечами у пояса. Позади людей, на двух гружёных ослах Верховный Жрец вез Дарию скудные дары и собственную поклажу. Свитки папируса с медицинскими трактатами, набор бронзовых инструментов в кожаных футлярах, немного золота и слоновой кости, да льняных тканей высшего сорта. Немного — но ведь перебежчик, спасающий себе жизнь, не станет увозить с собой целую казну…
Дорога вилась меж холмов, поросших колючкой, где паслись тощие овцы под присмотром всадников в остроконечных войлочных шапках. Потом волны холмов расступились, уступая место бескрайней, выжженной равнине. Воздух дрожал над землёй, и, временами, в этом мареве зноя Уджагорреснету чудились прохладные воды Нила. Стоило стряхнуть с глаз пелену наваждений. Однако, впереди проступал лишь раскалённый камень, да иссушенная зноем трава, хрустящая под копытами лошадей, словно кости мелких грызунов.
Спустя многие дни пути, которым все уже потеряли счет, пейзажи стали зеленеть. Сначала редкие, потом целыми рощами восставали из пустынь и горных кряжей деревья, а между ними, словно змея, заблестела вода. Карун — река, текущая к Сузам.
Уджагорреснет со спутниками остановили коней на ее берегу. Вода здесь была мутной, неласковой, пахла глиной и чем-то чужим, непознанным. Однако, все же это была вода.
Верховный Жрец устало спешился, дал животным напиться, сам пригоршней зачерпнул влагу. Она была тёплой и оставляла на губах привкус земли.
— Господин! — один из людей Уджагорреснета указал рукой на северо-восток. — Я вижу там дым.
Уджагорреснет обернулся и прищурился, вглядываясь. Дым поднимался над горизонтом ровной, спокойной чертой — не пожар, не бедствие. Оседлый огонь — город.
— Это Сузы, — спокойно ответил Верховный Жрец. — Завтра к полудню мы будем у их ворот — он хорошо помнил карты всех окружавших Египет царств.
Ночь они провели без костра. Уджагорреснет сидел, прислонившись спиной к седлу, и смотрел на звёзды. Небо здесь, казалось, было другим — темным, высоким, без мягкой влажности египетской ночи. Все здесь казалось не таким и, должно быть, даже сами звезды, носившие в земле Кемет привычные каждому египтянину имена — здесь носили иные.
Остывая в прохладе персидской ночи, Уджагорреснет думал о Саисе, Петубасте и Хефере. Следом, беспорядочной лентой на ум ему шли воспоминания из юности и теперь, оказавшись так далеко от дома, даже лик пьяного Амасиса, навечно сохраненный в памяти, не казался ему столь отвратительным. В ту ночь Уджагорреснет уснул под отдаленные крики шакалов и ему не снилось ничего.
Утро встретило их ветром. Он дул с востока, неся запах сухой земли и далёких гор, а в этом ветре уже чувствовалось дыхание нового мира, где власть была не Великой рекой, текущей по вечному руслу, но острым мечом, занесённым над головами десятков народов.
К полудню в дрожащем воздухе начали проступать очертания. Сначала — тёмная полоса стен, сложенных из серого, необожжённого кирпича, оплывших от веков, но всё ещё грозных. Потом — пальмовые рощи, раскинувшиеся у подножия, а между ними — белые пятна общественных строений и вилл местной знати, утопавших в зелени садов. Над всем этим, на искусственно возведённой платформе, громоздилось нечто новое, ещё не законченное, но уже выдававшее исполинский замысел.
Дворец Дария… Он рос прямо из земли, словно громадная, рукотворная скала. Платформа из утрамбованной глины и щебня, поднимавшаяся над равниной на высоту пятнадцати локтей, и на ней — лес колонн. Не все они ещё были возведены — некоторые стояли, увенчанные двойными бычьими головами, глядящими на четыре стороны света, а другие лежали на земле, лишь ожидая рук мастеров. Ливанский кедр, плиты из Ассирии, сардийское золото, самоцветы и многое другое из далеких царств — всё стекалось сюда, словно соки, питающие растущую плоть каменного великана.
Уджагорреснет остановил коня. Сердце его билось ровно, но внутри мелькнуло что-то похожее на восхищение. Дарий явно строил не просто дворец —  он строил символ. Для империи, что должна будет стоять вечно. И отголоском зависти в уме Верховного Жреца всплыли пирамиды, колоссы Аменхотепа и Карнак. Как же давно его народ уже не возводил нечто столь же величественное и грандиозное…
«Египет тоже должен вернуть былой размах! Чтобы вновь черпать внутреннюю силу и уверенность в собственных достижениях» — настойчиво думалось ему.
— Господин, там…! — испуганный голос слуги прервал его мысли. — Всадники!
Они вылетели из-за рощи, словно рой взбешенных ос.  Десятка два, на низкорослых, но быстрых конях. Их доспехи были кожаными, с нашитыми бронзовыми бляхами, а бородатые головы плотно укрывали войлочные шлемы. Не царская гвардия —  провинциальные воины.
— Мы чужаки здесь, — спокойно ответил Уджагорреснет. — Но мы едем к их царю. Не двигайтесь — я стану говорить!
Всадники окружили их плотным кольцом, вздымая пыль. Лошади хрипели, косили белками глаз с красными прожилками. Из рядов выехал командир — широкоплечий, с лицом, изрезанным ветрами, и кривым шрамом через всю левую скулу. Его взгляд упал на вьючных ослов, на слуг Уджагорреснета, поднявших копья и, наконец, остановился на знатном египтянине в простой, но добротной одежде.
— Кто ты? — спросил он на ломаном арамейском — языке торговли и посольств.
— Врач, — ответил Уджагорреснет, владея арамейским в совершенстве. — Я египтянин — Верховный Жрец богини Саиса. И еду в Сузы — к Дарию, Царю Царей. У меня важное послание для него… — он перешел на персидский.
Командир недоверчиво прищурился.
— Царь Царей? — хмыкнул он. — Ты произнёс этот титул с лёгкостью, будто заслужил на это право. Кто дал тебе его?
— Камбис —  уверенно ответил Уджагорреснет.
— Камбис братоубийца и его имя здесь не открывает ни одну дверь — хохотнул перс. —  Царь занят! Он не принимает каждого бродягу из песков…
— Он примет меня — неумолимо возразил Уджагорреснет — Дарий знает моё имя! Я стоял рядом с ним в Мемфисе, когда он еще носил копье прошлого владыки и прежде, чем Ахурамазда вручил ему власть.
Нахмурившись, командир колебался. С одной стороны —надменный чужеземец наверняка лжет о знакомстве с самим Царем… С другой — чем не возможность выслужиться и привести ко двору, быть может, ценного человека раньше, чем это сделает кто-то другой.
— Твои люди, — кивнул он на слуг. — Они при оружии!
— Они — моя охрана. Дорога длинная, шакалов много… — Уджагорреснет миролюбиво развел руками.
— Здесь нет шакалов, — осклабился командир. — Только львы. — Он сделал знак и кольцо всадников сжалось.
— Ты поедешь с нами, египтянин. Мы сами доставим тебя к Царю Царей. А твои люди… пусть подождут здесь!
Еще прежде, чем Уджагорреснет успел согласиться и дать команду своим спутникам, один из них поднял копье и хотел что-то возразить, но ближайший перс опередил его и наотмашь ударил мечом, распоров живот.
Уджагорреснет увидел, как тело его медленно повалилось в пыль и хлещущая кровь мгновенно пропитала желтую землю, впитываясь так быстро, будто её и не было. Персы обыскивали ослов, разбрасывая свитки, вскрывая футляры с инструментами. Бронзовые скальпели, щипцы — всё это высыпалось на землю, и командир, спешившись, носком сапога перевернул алебастровый сосуд с каким-то настоем.
— Похоже, ты и впрямь лекарь — хмыкнул он. — Что же, Царю Царей нужны лекари…
Уджагорреснет молчал. Его ладони, сложенные на седле, не дрожали. Внутри, там, где должна была бы кипеть ярость, царил лёд. Он запоминал лица. Он никогда не забывал лиц.
— Свяжите ему руки — гаркнул персидский командир. — И ведите его коня под уздцы — не уроните — он дорогой товар.
Сыромятным ремнём Уджагорреснету связали запястья — грубо, до синяков. Пятеро живых и напуганных слуг остались рядом с убитым шестым. Остальные всадники тронулись. Сузы приближались.
Город встретил их шумом. Не таким, какой Верховный Жрец помнил в Саисе — уютным, домашним гомоном рынка, а иным —  многоголосым, разноязыким и нервным. Кроме персидского здесь кричали на аккадском, на арамейском и фригийском, на греческом и ещё десятке языков, которых Уджагорреснет не знал и не мог понять. Разномастная, оборванная толпа кишела на улицах, раздаваясь перед всадниками, но тотчас смыкаясь за их спинами. Глинобитные дома лепились друг к другу, прячась в тени пальм. Пахло жареным мясом, пряностями, потом и конским навозом.
Дворец громоздился над городом, словно туча. Чем ближе они подъезжали, тем отчётливее Уджагорреснет видел масштаб безумия, охватившего Дария. По краям необъятного строения копошились фигурки строителей — сотни, тысячи людей, словно муравьи тащили непомерные ноши. Тут и там штабелями громоздились кирпичи — не простые, сырцовые, а глазурованные, синие и золотые, готовые сложиться в стены, которые запомнят тысячелетия.
У самого входа их остановила царская стража. Не провинциальные воины в кожаных доспехах — царские «бессмертные». На голову выше всех прочих, тела их были закованы в железо, укрытое ниспадающими складками роскошных, расшитых драгоценными камнями одежд. Взгляды под масками были пусты и бесстрастны, словно у статуй.
— Кто это? — гулко спросил старший, глядя не на командира отряда, а на связанного пленника.
— Перебежчик из Египта. Говорит, что врач и служил Камбису. Сказал, будто сам знаком с Царем Царей…
— Царь принимает в ападане  — жди. — Старший стражник повернулся к одному из «бессмертных». — Доложи!
Ждать пришлось долго. Солнце перевалило зенит и начало клониться к западу, тени удлинились, а пальмовые листья зашелестели под вечерним ветром. Уджагорреснет стоял на коленях, руки его были по-прежнему связаны, а ремень врезался в запястья до онемения. Верховный Жрец Нейт не просил пить, не жаловался — он просто смотрел на дворец.
Наконец, гонец вернулся.
— Веди. Царь примет — небрежно бросил он.
Командир отряда поднял и толкнул Уджагорреснета вперед, собираясь пройти следом, но «бессмертный» жестом остановил его.
— Только пленник! И без оружия!
— Я Бахрам! И я доставил его! — вскипел перс. — Моё право…
— Твоё право — ждать — пес! Если Царь пожелает увидеть отвратительную рожу — за тобой пришлют…
В бессильной ярости командир отряда развернулся и вскочил коня. На прощание он оглянулся на Уджагорреснета, и в его взгляде было презрение. Двое «бессмертных» подхватили Верховного Жреца под локти и повели вверх по пандусу.
Внутри дворца царили полумрак и величие. Колонны — те, что уже стояли, — вздымались к потолку, скрытому в тени, на высоту двадцати локтей. Их капители были увенчаны быками, глядящими на восток и запад, на север и юг во все пределы рассыпавшейся империи, которую Дарий стремительно собирал воедино. Основания колонн, вытесанные из чёрного камня, покоились на каменных плитах, и между ними пол был выложен глазурованным кирпичом — синим, как ночное небо, жёлтым, как песок пустыни и зелёным, как воды реки в летний зной.
На стенах проступали рельефы. Львы, терзающие быков. Лучники в длинных одеждах, с копьями наперевес, вереницей застывшие в вечном марше. Крылатые существа с человеческими лицами и львиными телами, благословляющие царя. Всё это было исполнено не с египетской плавностью, но с иной, дерзкой грацией, словно персидские мастера собрали здесь куски со всех концов света и переплавили в единый, невиданный доселе стиль.
Дарий восседал на тяжелом, выточенном из камня троне, ручки которого украшали золотые львы. Борода его, короткая, завитая мелкими кольцами, была черна как смоль, а брови срослись на переносице, придавая лицу выражение постоянной, напряжённой сосредоточенности. Одежда Царя Царей подчеркивала особый статус владельца — объемная придворная мантия, драпированная и затянутую на талии была выкрашена в насыщенный тирский пурпур и дорогой шафраново-желтый цвет. Тканые узоры одеяния и цветочные бутоны сочетались в нем с золотыми нашивками в форме львиных голов, которые сияли и позвякивали, стоило Дарию шевельнуться. На ногах Царя, покоившихся на инкрустированной слоновой костью подставке черного дерева, сидели мягкие замшевые туфли темно-лазурного цвета, завязанные странными лентами, пропущенными сквозь отверстия прямо в коже — персидская обувь была странной.
Рядом с ним, чуть поодаль, стоял вельможа в высокой тиаре — евнух, главный распорядитель. Двое «бессмертных» замерли у входа.
— Развяжите, — приказал Дарий, даже не взглянув на сопровождавших Верховного Жреца солдат.
Перерезанные сверкнувшим кинжалом ремни немедленно упали на пол и Уджагорреснет удовлетворенно размял затекшие запястья, на которых проступили багровые полосы. Взглянув на Дария он опустил руки на бедра и глубоко поклонился.
Удивленно узнав в пленнике Верховного Жреца, Дарий на миг опешил — видимо, ему доложили лишь о таинственном египтянине — затем прищурился и хитро улыбнулся.
— Камбис мёртв… — проронил он, пристально вглядываясь в Уджагорреснета.
— Да, Царь Царей. Я был с ним, когда он умер. Я закрыл ему глаза… — голос Верховного Жреца звучал тихо и почтительно.
— И ты не смог спасти его? Ты? Лучший лекарь Египта? — в глазах Дария заплясали огоньки насмешки.
— Я спас его от гниения раны, которую могучий Царь получил в стране Куш, — возразил Уджагорреснет, — но от воли Ахурамазды… никто не в силах! — он развел руками — Камбис пал не от болезни — он пал от гнева ваших богов…!
Дарий молчал, с подозрением уставившись на лицо египтянина. Его взгляд был тяжёлым, почти ощутимым, словно давление, но Верховный Жрец выдержал его и не опустил глаз.
— Ты бежал из Египта — небрежно бросил он вновь, словно не считал нужным даже задавать вопросы и ожидал, что явившийся во дворец расскажет обо всем сам.
— Да, Царь Царей! — Уджагорреснет вновь поклонился. —  Когда узурпатор Петубаст подлым ударом в ночи изгнал твои великие гарнизоны — держа клинок у моего горла он принудил меня короновать его фараоном. Но я уже присягнул тому, кто мудро правил прежде и не пожелал служить мятежнику, оскорбившему Порядок. От твоих людей я узнал, что новый истинный владыка — в Сузах. И вот я здесь — пришёл предложить тебе свои знания и преданно служить, отдавшись твоей воле.
В зале повисла тишина. Дарий медленно поднялся с трона и задумчиво подошёл ближе. Теперь они стояли лицом к лицу, разделённые лишь несколькими шагами.
— Египет… — равнодушно произнёс он. — Эту провинцию потерял Арианд, мой сатрап, бежавший как трусливый шакал. Ты принес мне весть о мятеже, которую я и так знаю. Что ещё ты можешь дать? О каких сведениях говоришь?
— Я поделюсь всем, что знаю, — тихо продолжил Уджагорреснет. — Тот, кто сидит сейчас в Саисе и называет себя фараоном — не воин, а разбойник. Не лев, а шакал, облачившийся в львиную шкуру. Его армия — лишь ополчение крестьян, вооружённых мотыгами, а флот, которым я сам когда-то командовал — теперь лишь рыбачьи лодки из папируса — остальные сгнили. Мне неведомо, о Царь Царей, почему твой сатрап не раздавил этого выскочку, ведь видят боги — даже глупый Псамметих показался бы грозным владыкой, в сравнении с таким ничтожеством…
Дарий молчал, но в его строгом взгляде что-то изменилось. Украшенную множеством перстней руку он погрузил в бороду и задумчиво тер подбородок.
— Я знаю Египет, быть может, лучше всех — продолжал Уджагорреснет. — Я знаю его храмы и его страхи. Я знаю, где слабы его стены и вижу, что лже-фараон Петубаст — слаб. Быть может он не удержится на троне и падет еще прежде, чем ты сокрушишь его — народ не любит его. Так что даже если ты через год или два пошлёшь свою великую армию через пустыню, повторив натиск Камбиса — ты все еще найдёшь страну, не готовую к обороне.
— Ты намекаешь, жрец, что Египет может и подождать? — в голосе Дария послышалась насмешка.
— Я лишь твой слуга, Царь Царей — склонился Уджагорреснет. — И я не знаю, что подсказывает тебе мудрое сердце. Но если Египет — не единственная твоя забота —  быть может, твое сомнение разумно. Ведь Вавилон еще дымится от пожаров и, я слышал от многих преданных тебе людей, что на восточных границах твоей необъятной империи точат ножи подлецы и изменники…
— Я сокрушу их всех! — гордо крикнул Дарий и словно в такт грозным словам десятки украшений на его одеяниях качнулись, зазвенели.
— Именно так, Царь Царей — уверенно согласился Верховный Жрец — и допускай я иную волю богов — я не стоял бы здесь перед тобой… — Твой покровитель, Ахурамазда, возложил на крепкие плечи тяжелое бремя, но твое величие не оставит предателям ни шанса! А пока головы их станут лететь на песок — пошли в Египет Арианда! Пусть он искупит свою трусость… Дай ему войско, Царь Царей! Такое, какого хватит, чтобы проверить прочность трона под глупым Петубастом. И если Арианд победит — Египет вернётся драгоценным камнем в корону твоей могучей империи. Если же проиграет — что же — он вымотает силы мятежников и докажет собственную слабость. И тогда уже ты сам, с великой армией придёшь и добьёшь уставшего зверя.
Дарий испытующе смотрел на Верховного Жреца и улыбка блуждала на его лице.  Спустя несколько мгновений он медленно кивнул.
— Ты хорошо говоришь, египтянин. Твои слова звучат мудро — Дарий помолчал. — Я слышал, прежде чем ты оказался во дворце — мои люди вели себя непочтительно. И даже, кажется, убили одного из твоих слуг. Кто это сделал?
— Он назвал себя Бахрамом — четко назвал имя Верховный Жрец, поклонившись.
— Я знаю его — кивнул Дарий — он ревностен и глуп. — Царь сделал знак евнуху. — Багапат, пошли гонца! Пусть скажет, что Царь недоволен! И что всякий, кто трогает верных слуг Царя, прибывающих ко дворцу со всех концов света — сам ответит за каждый шрам на их телах! И браслеты, — добавил он. — Пусть принесут браслеты!
Евнух поклонился и бесшумно исчез, а уже спустя несколько мгновений в зал вошел другой слуга. В его руках, на подушке из пурпурного шёлка, лежали два массивных золотых браслета, украшенных львиными головами.
— Встань на колени! — властно приказал Дарий.
Не раздумывая Уджагорреснет опустился и Дарий собственноручно застегнул браслеты на его запястьях — прямо поверх еще багровых следов, оставленных ремнями. Золото было тяжёлым и тёплым.
— Теперь ты — мой почетный гость! — мягче сказал Дарий. — И будешь жить в моем дворце. Тебе дадут покои, слуг и всё необходимое. А после, однажды, мы еще продолжим разговор о Египте и о том, как его вернуть…
Он повернулся и сделал знак рукой, возвращаясь к трону и показав, что прием окончен. Уджагорреснет медленно поднялся и побрел к выходу из зала, сопровождаемый стражей. Шаги обутых в окованные железом сапоги «бессмертных» гулко отражались от пола, теряясь в головокружительной высоте потолков.
Уджагорреснета увели в далекое гостевое крыло и, раскрыв перед ним тяжелую дверь, ведущую в просторное помещение, оставили одного.  Оглядевшись в довольно уютном, богато украшенном коврами и изысканной мебелью пространстве нового пристанища, Верховный Жрец поднял запястья  и лучи заката заплясали на львиных головах, увенчивающих подаренные ему браслеты.
Солнце садилось за Сузами, окрашивая колонны недостроенного дворца в цвет старой меди. Ветер стал затихать, словно вместе с городом готовясь к ночи.
«Где-то там, далеко за пустынями и реками, Петубаст, наверное, стоит сейчас на балконе дворца в Саисе и смотрит на ту же луну, что взошла здесь, над Персией» — подумалось Верховному Жрецу.


***
Ночь в Сузах была душной, несмотря на ветер с востока. Бесплодно проворочавшись две водяные меры, но так и не уснув, Уджагорреснет вышел на длинный балкон восточного крыла, выходивший на сад, чтобы подышать воздухом.
Едва ли он смог бы незаметно выскользнуть из комнаты и расхаживать по дворцу — его немедленно бы окружили пристально наблюдавшие за каждым гостем слуги — но здесь, высоко над землей, никто не следил за ним.
Побыть одному не удалось. Краем зрения Верховный Жрец почти сразу заметил человека, что стоял у  парапета и глядел на темный город внизу. В профиль, при свете луны, его лицо показалось Уджагорреснету смутно знакомым. Большая, круто вылепленная голова с выпуклым лбом, курчавые волосы, тронутые ранней сединой, и руки — крупные, с длинными пальцами. Даже в полумраке было заметно, как роскошно одет незнакомец, будто бы он не одиноко стоял на дворцовом балконе, а прибыл сразу с торжественного приветствия Царя Царей в ападане.
Услышав тихие шаги Верховного Жреца, мужчина тоже обернулся и пристально вгляделся. Спустя мгновение, медленно и недоверчиво, губы его дрогнули в усмешке.
— Быть того не может! — воскликнул он на египетском, с чудовищным, но старательным произношением. — Уджа…? Уджагорреснет? Верховный Жрец…? — прости меня! За прошедшее десятилетие я услышал столько имен богов, что память уже подводит меня…
— Верховный Жрец Матери нашей Нейт, Демокед, — мягко откликнулся Уджагорреснет, и впервые за много месяцев его голос потерял привычную ровную строгость. — Ты жив, как я погляжу. Странствия не погубили тебя, но принесли ко двору Дария…?
— Тебя тоже, как я вижу… — Демокед кивнул на золотые браслеты с львиными головами, украшавшие запястья Верховного Жреца. — Но как же ты оказался так далеко от Саиса? Посольство? Я слышал, Камбис ужасно обошелся с народом Египта… — прими мои искренние сожаления…!
— Я царский гость — уклончиво ответил Уджагорреснет. — Ну а ты?
— Тоже гость... — горько усмехнулся Демокед. — Вот уже не первый год... С тех пор, как спас Царя Царей от вывиха лодыжки, когда все маги отступили. Он не позволяет мне покинуть Сузы — представляешь? Так что увы, я уже не знаю где грань между гостем и пленником… Хотя, впрочем, мне несправедливо жаловаться на судьбу — здесь я стал человеком весьма богатым — он удовлетворенно хмыкнул. — И все же…
Они стояли друг против друга, разделённые десятью шагами и десятью годами, немало изменившими судьбу каждого. Глядя на бледный шар луны Демокед замолчал, перебирая в памяти тот жаркий, пыльный сезон на Элефантине, когда первый порог Нила еще казался ему краем земли, а будущее — бесконечным.
— Помнишь? — сказал наконец он. — Тогда, у храма Хнума, где бараньи морды смотрели на нас со всех стен, а жрецы тряслись от страха, что болезнь перекинется на Элефантину — ты ведь оказался прав тогда, я писал тебе... Ты спас их…
— Помню — кивнул Верховный Жрец. — Люди засыпали и не просыпались. Но их спас порядок, Маат, а я лишь помог восстановить его…
— Я вскрыл тогда двести тридцать семь узлов за три недели — улыбнулся Демокед. — Но все равно никто из них не выжил... И, хотя я в совершенстве овладел мастерством обращаться со скальпелем…, — он посмотрел на свои руки с рельефно проступавшими венами, — я был не прав… Бесценный опыт правда помог мне в дальнейшем…
— Ошибки тоже бывают полезны, — мягко согласился Уджагорреснет, — что же ты делал все эти годы?
— На Элефантине я провел полгода. — начал Демокед. —Жрецы Хнума дали мне дом недалеко от храма, и каждый день ко мне приводили больных. Не только из Египта — даже из страны Куш. Я резал, сращивал кости, вычищал гной из их ран, учился новому всякий день и думал — вот она, жизнь врача. Делать то, что умеешь, и видеть, как люди встают с постели. А потом я получил письмо от Поликрата с требованием немедленно вернуться.
— И ты не пошёл?
— Не пошёл… — Демокед усмехнулся. — Сказал, что я вольный человек и не служу царям. Глупость, конечно. Через год Амасис умер, Камбис пришёл в Египет, и мне пришлось бежать на Крит, откуда я направился в Вавилон, а потом попал и в Персию — сперва как пленник... — это скверная история! Я собирал знания, растрачивал наследство отца, но приобрел нечто куда более ценное… А ты? Как Верховный Жрец Нейт ты, конечно, остался? Служил Камбису, и выжил…
— И выжил, — подтвердил Уджагорреснет. — В голосе его не было ни гордости, ни стыда. Простое подтверждение очевидного.
— Временами я слышал о тебе, — продолжил Демокед. — В Персеполе говорили, будто могущественный египетский жрец магией спас царю ногу, когда она была безнадежна и её хотели отрезать. В Сардах — что царь осыпал того жреца золотом и сделал своим советником. А в Сузах… — он на миг замолчал. — В Сузах я узнал, что ты был с Камбисом, когда он умер. И что даже ты не смог его спасти…
— Не смог, — коротко кивнул Уджагорреснет. — Открылась старая рана. Кровь не останавливалась. Маги прижигали и молились. Я ничего не мог сделать…
Демокед пристально посмотрел на него. Его взгляд, цепкий как у всякого опытного врача, задержался на лице египтянина чуть дольше, чем позволяло приличие.
— Я думаю — нет болезни, что ты не смог бы излечить, так что ты, пожалуй, лжёшь… — спокойно сказал он. — Но я не спрошу, о чём именно. Я только хочу знать — ты оказался здесь по своей воле?
— Я здесь, — медленно произнёс Уджагорреснет, — потому что Египет еще не таков, каким я хочу его видеть. И потому, что Дарий нуждается в человеке, которому можно доверять…
— Дарий нуждается в талантливом враче, — поправил Демокед. — Как я. Как все мы, кто умеет возвращать жизнь завтрашним мертвецам. Он собирает нас, как редкие амулеты. Смотрит — и не надышится. Но знай наперед — не отпускает…
Демокед отвернулся к парапету, и в движении его было столько усталости, что Уджагорреснет вдруг ясно увидел его — не преуспевающего царского лекаря, а пленника, который тяжело считает дни до свободы.
— Я пытался бежать, — тихо пробормотал Демокед. — Хотел отправиться к Пифагору, нашему старому другу… Меня вернули, привязанным к седлу, словно мешок с шерстью. Дарий не наказал меня — он был счастлив, что я жив! И подарил мне ещё больше золота, ещё больше слуг, ещё больше почёта... Приставил ко мне стражников, которые никогда не спят… — Демокед помолчал. — Иногда мне кажется, что я никогда не увижу моря… — голос его отразил накопленную тоску.
— Увидишь, — возразил Уджагорреснет. — Когда-нибудь —  обязательно увидишь!
— Даже ты не можешь этого знать, Верховный Жрец!
— Могу. Потому что я тоже хочу однажды вернуться домой, в Саис…
Демокед обернулся. В его глазах, на миг, мелькнуло что-то похожее на надежду, но тотчас исчезло, уступив место привычной, горькой иронии.
— Пифагор, — вдруг сказал он, меняя тему. — Ты же помнишь Пифагора?
— Помню, — кивнул Уджагорреснет. — Он учил, что мир держится на числах. Что душа бессмертна и переходит из тела в тело, как вода из сосуда в сосуд. Любил говорить о гармонии… — Уджагорреснет улыбнулся. — Как он? Ты получал от него весточки?
— Теперь он учит ещё, что нельзя есть бобы, — рассмеялся Демокед. — И носить шерсть. И поднимать упавшее… У него сто правил на каждый день! Хотя сам он нарушает их все, когда думает, что никто не видит — грек рассмеялся.
— Но ты ведь его уважаешь? — переспросил Уджагорреснет. — Вас что-то связывает?
Демокед помолчал немного, словно размышляя.
— Он как-то сказал мне — продолжил он. —  «Ты ищешь истину в разрезанных телах, Демокед. Но истина не в теле. Истина в том, что соединяет тело с душой. А это — число. Гармония. Музыка сфер».
— Я посмеялся тогда. А теперь…
— А теперь?
— А теперь я думаю — а что, если он все-таки прав, этот чудак? Что, если всё, что я делаю — режу, шью, прижигаю, — это лишь подручный труд? Что, если настоящий врач лечит не тело, а душу? — Демокед усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Смешно, да? Хирург, который перерезал сотни гнойников и вправил тысячи костей, сидит в персидском дворце и мечтает о том, чтобы поменять его роскошь на траву у ног философа, да слушать, как тот станет говорить о числах…
— Ты поэтому хочешь в Кротон? Он ведь учит там? — тихо спросил Уджагорреснет.
— Да. Но не только поэтому — хмыкнул Демокед. — Я хочу в Кротон, потому что там пахнет морем... Потому что там говорят по-гречески и не кланяются каждому проходящему вельможе до земли. Потому что Пифагор построил там место, где можно думать, не оглядываясь. Он построил целый культ, представляешь…? Не храм, не святилище, как это принято у других народов — целое сообщество людей, что вместе ищут истину. Они носят белые одежды, не едят мяса, живут подношениями и целые дни проводят в беседах и спорах о том, что никого обычно не заботит. Со стороны — безумцы. А изнутри… Может быть, это и есть свобода…?
— Ты веришь в его учение? — удивился Уджагорреснет.
— Я верю в его право учить. И в своё право — слушать. Или не слушать — выбирать. — Демокед вновь посмотрел на свои руки. — А здесь я окружен драгоценностями и подарками, но у меня нет выбора — нет свободы. Здесь я лишь инструмент. Хороший, дорогой, царский инструмент, которым пользуются, когда болит зуб или гноится рана. В Кротоне я смог бы снова стать просто человеком, стать самим собой…
Уджагорреснет молчал. Прохладный ночной ветер шевелил полы его одежды. Верховный Жрец гадал о причинах, что могли так изменить чванливого юнца, которым он впервые увидел Демокеда в Саисе, незадолго до их отплытия в Верхний Египет.
— Ты думаешь, должно быть, что я глупец, — фыркнул Демокед. — Что это юношеская мечта, прихоть…
— Я думаю, — ответил Уджагорреснет, — что ты единственный честный человек в этом дворце, Демокед — неожиданно сказал он.
Грек взглянул на него удивлённо, и на миг его лицо потеряло горькую складку.
— А ты? — спросил он. — Ты сам — честный человек, Уджагорреснет?
— Я был честным, — отозвался Верховный Жрец, после недолгих колебаний. — Но, очень давно — в другой жизни…
— На Элефантине? — глаза Демокеда скользнули по нему внимательно, испытующе.
— Да. На Элефантине — согласился Уджагорреснет.
Они помолчали. Где-то в городе прокричал ночной стражник, и крик его прокатился над спящими крышами, затихая в пальмовых рощах.
— Я тогда завидовал тебе, — вдруг сказал Демокед. — Ты знал, кто ты. Главный врач Египта, советник фараона, Верховный Жрец…. А у меня были лишь скальпель, амбиции, да нерастраченное золото моего отца. И я думал — если я объеду мир, если вырежу тысячи узлов, если соберу знания всех народов — может быть, тогда я стану кем-то... — Он усмехнулся. — Прошло десять лет. Я вырезал тысячи узлов и зашил тысячи ран. Я лечил и нищих, и царей. Я говорю на семи языках и многое знаю о медицине египтян, вавилонян, ассирийцев, эллинов и персов. Но, я всё ещё никто! Меня не за что запомнить, нет поступков, что могли бы меня прославить…
Уджагорреснет не ответил. Он смотрел на звёзды — чужие, персидские звёзды, сложенные в кажущиеся новыми созвездия. И думал о том, что Демокед прав — десять лет назад он твердо знал, кто он. Врач фараона, чати, жрец Нейт и человек, верящий в Маат и силу порядка. Но теперь… впервые он начал сомневаться. Или это лишь страх, нахлынувший на него тогда, когда дом остался слишком далеко позади?
— Ты знаешь, — продолжил Демокед, прерывая его мысли, — Пифагор тогда, на Элефантине, говорил не только о числах. Он говорил о времени. Что время — это круг, а не прямая. Что всё, что было — вернётся. Что мы встретим тех же людей, совершим те же ошибки, скажем те же слова — и только самый мудрый узнает в этом повторении танец богов.
— И ты узнал? — удивленно спросил Уджагорреснет.
— Сегодня, когда ты вышел на этот балкон, — тихо сказал Демокед, — я вдруг понял — я ждал нашей встречи. Десять лет я шёл сюда, через Крит, Вавилон, Персию — через все свои ошибки я шел сюда. Чтобы снова, волею богов или случайности оказаться рядом с тобой и смотреть на ночное небо. Да… Пифагор был прав. Время — круг…
Они стояли молча, разделённые десятью шагами и десятью годами, и ночь текла мимо них, унося в темноту голоса стражников, запах сухой земли и далёкий, едва слышный звон — то ли ветер играл с медными подвесками на дворцовых знамёнах, то ли сама музыка сфер, о которой твердил Пифагор, наконец достигла земли и ушей простых смертных.
— Ты останешься здесь надолго? — спросил Демокед.
— На время, — уклончиво ответил Уджагорреснет. — А потом — посмотрим.
— И я посмотрю... — Демокед вздохнул. — Нам, пленникам, только и остаётся, что смотреть…
Он оттолкнулся от парапета, разминая затёкшие плечи.
— Завтра я буду резать царицу Атоссу, — сказал он буднично, как говорят о предстоящем обеде. — У неё язва на груди. Глубокая, старая, въевшаяся в ткани. Если оставить ее — она умрёт через год или два. Если резать — может умереть уже завтра, и тогда мне отсекут голову. Но если выживет… — возненавидит меня за шрам, безобразящий плоть царской жены…
— Ты решил резать? — встревоженно обернулся Уджагорреснет.
— Буду! Потому что это единственное, что я умею! И потому, что она просит…  Знаешь, что она сказала мне вчера? «Я не боюсь смерти, Демокед. Я боюсь, что он совсем перестанет на меня смотреть». — Врач укоризненно покачал головой. — Царица половины мира, дочь Кира, жена Дария, а боится того же, чего и любая рыбачка на берегу Кротона, разве это не странно? — хмыкнул он. 
— И что ты ответил ей?
— Я сказал —  «Царица — шрамы не мешают мужчинам смотреть. Царю Царей мешает лишь ложь, когда ты втираешь в язву гусиный жир с пылью размолотых самоцветов, чтобы скрыть ее гниение». — Она заплакала….  Я дал ей подходящую настойку и велел спать.
Уджагорреснет кивнул. Неожиданно, он вдруг подумал о вдове в Бубастисе, о её тёплых пальцах на своём запястье, о том, как легко было представить другую жизнь — с домом, с семьёй, с правом стареть и умереть на своей земле.
— Когда будешь резать, — сказал он, — позови меня — я хочу посмотреть.
Демокед взглянул на него с любопытством.
— Ты перенял персидский обычай развлекаться чужими страданиями? — усмехнулся он.
— Я хочу увидеть, как ты работаешь. Десять лет назад ты был хорош — интересно, чему еще ты научился за эти годы.
— Я научился тому, что чем больше знаешь — тем меньше уверен в правильности своих действий, — грустно ответил Демокед и Верховный Жрец печально покивал головой в ответ, полностью разделяя это мнение.
— Завтра, — сказал грек. — На рассеете приходи в покои царицы. Я скажу страже, что ты мой помощник — здесь мне доверяют и даже этот мерзкий евнух, Багапат, не станет вставать у нас на пути…
— Я приду — благодарно ответил Уджагорреснет.
Демокед кивнул и, не прощаясь, повернулся к двери в свои покои. На пороге он остановился, не оборачиваясь.
— Уджагорреснет, — сказал он тихо. — Те люди, в Египте, они знают, что ты здесь?
Уджагорреснет вздрогнул. Разум Верховного Жреца судорожно пытался понять, почему грек спрашивает и может ли ему быть что-то известно.
— Знают — неопределенно ответил наконец он.
— Тогда обязательно возвращайся! — весело ответил Демокед и шагнул через порог. Дверь за ним закрылась.
Уджагорреснет остался на балконе один, под чужими звёздами, с золотыми браслетами на руках. Он посмотрел вдаль, но темнота ночи надежно укрыла землю, оставив лишь смутные силуэты самых крупных строений.
— Время — круг, задумчиво пробормотал Верховный Жрец слова Пифагора.
Ветер переменился. Становилось холодно.


***
Покои царицы Атоссы находились в восточном крыле дворца — там, где по утрам солнце заливало стены мягким, медовым светом, а к вечеру уступало место прохладе. Уджагорреснет подошёл к дверям, когда первые лучи лишь начинали золотить верхушки колонн. Его пропустили без слов — видимо, Демокед распорядился заранее.
Внутри было тихо. Горели масляные лампы, хотя утро уже наступило, — их пламя дрожало ровно и спокойно, не потревоженное сквозняками. Воздух пах ладаном, вином и ещё чем-то острым, металлическим — запахом чистых инструментов из железа, разложенных на льняных полотенцах.
Демокед стоял у окна, спиной к двери. Он уже смыл с себя вчерашнюю усталость, сменил роскошные персидские одеяния на простую, короткую тунику, обнажившую его мускулистые руки до плеч. Он не обернулся на шаги, но когда Уджагорреснет прошел и встал рядом — коротко кивнул.
— Крепко спала всю ночь. — сказал он тихо. — Я добавил в вино сок мандрагоры и немного опия. Проснулась час назад. Спрашивала, будешь ли ты здесь. Я дал ей еще опия…
— Она знает, кто я?
— Знает. Я сказал, что ты египтянин, который служил Камбису и выжил. Она ответила мне «тогда он умеет не только лечить» — Демокед усмехнулся углом рта. — Умная женщина…
Он отошёл от окна и постучал в массивную дверь покоев царицы, инкрустированную слоновой костью и множеством переливающихся самоцветов.
Атосса лежала на высоком ложе, покрытом тонким, пестрым полотном. Её лицо, обрамлённое тяжёлыми чёрными волосами, было спокойно — с той особой, застывшей гладкостью, которую дают только сильные снадобья. Но глаза ее, тёмные, огромные на бледном лице, были открыты и взглянули на Демокеда с доверием.
— Царица, — грек ловко опустился на колено у ложа, — это Уджагорреснет из Саиса. Тот врач, о котором я говорил твоему величеству.
— Я помню, — голос Атоссы был тих, но ровен. — Мне говорили о тебе. Будто бы ты спас моему предыдущему мужу ногу. И еще говорили… — на миг она запнулась, — …что ты был с ним там — в конце…
— Да, царица — вежливо поклонился Уджагорреснет, на египетский манер опуская руки на бедра.
— Ты закрыл ему глаза? — Атосса приподнялась на ложе и пристально взглянула на Уджагорреснета.
— Я закрыл его глаза — не поднимая головы подтвердил Верховный Жрец.
— Это хорошо. — Она откинулась обратно и помолчала. — Камбис был жесток. Но даже он не заслужил умереть в одиночестве…
Уджагорреснет не ответил. Атосса смотрела на него, и в её взгляде не было ни страха, ни мольбы — только усталое, почти отстранённое любопытство.
— Демокед говорит, ты не будешь резать — только смотреть.
— Только смотреть, царица — подтвердил Верховный Жрец.
— Тогда смотри. Но Дарию не стоит знать о том, что ты был здесь. — Атосса перевела взгляд на грека и кивнула. — Я готова.
Демокед поднялся с колена. Его лицо изменилось — стало собранным, почти отрешённым, как у жреца, входящего в святилище. Он подошёл к столу, где лежали инструменты, и медленно, с церемониальной тщательностью, начал отбирать нужное.
Уджагорреснет смотрел. Он видел железные скальпели и странной формы изделия, разного размера, с лезвиями, отполированными до зеркального блеска. Щипцы — длинные, с тонкими, изогнутыми губками. Крючки для разведения краёв раны. Небольшую пилу — видимо для костей, если понадобится. Иглы — тонкие, с уже вдетыми льняными нитями, пропитанными в вине и меде — многое здесь, почти все было ему знакомо.
Рядом, над мерно тлеющей жаровней покоились железные прутья — три штуки, с деревянными рукоятями. Раскалённые, они слабо светились, мерцали.
— Прижигание, — кивнул Демокед, перехватив его взгляд. — После того как отсеку поражённую грудь. Иначе кровь не остановить…
— Я знаю — подтвердил Уджагорреснет.
— Знаешь. Но никогда такого не делал — хмыкнул грек.
— Никогда, — согласился Верховный Жрец. — В Египте мы лечим язвы мазями и настоями. Мы не режем живое тело, нарушая его целостность — риск слишком велик...
— А я режу! — Демокед взял в руку самый маленький скальпель. — И буду резать, пока моя рука крепка, а взгляд острый…
Он повернулся к ложу. Четыре служанки гарема, немые, с перепуганными лицами держали Атоссу за плечи и бёдра. Царица, одурманенная опием смотрела в потолок, и только пальцы её, вцепившиеся в край простыни, замерли от напряжения.
— Начинаю, — сказал Демокед и согнулся над ее стройным телом, предназначенным лишь для глаз мужчин из царского рода Ахеменидов.
Первый разрез он сделал быстро, одним длинным, уверенным движением — от ключицы к грудине, огибая язву. Кровь выступила мгновенно. Тёмная, она залила белую кожу царицы ручьями. Демокед отложил скальпель, взял щипцы и крючки, а его длинные пальцы слегка погрузились в рану с той спокойной, почти небрежной ловкостью, какую дают только тысячи повторений.
Атосса закричала. Крик был глухим, сдавленным — она кусала подушку, которую служанка держала у ее лица. Тело её выгнулось дугой, но руки служанок держали ее крепко, не давая вырваться.
— Кровь, — бросил Демокед, не поднимая глаз. — Губку!
Свободная служанка, стоявшая у стола, подала ему льняную губку, пропитанную тёплой водой. Он прижал, промокнул и небрежно отбросил ее в таз. Кровь продолжала течь, но уже медленнее.
— Видишь? — Демокед чуть отстранился, давая Уджагорреснету заглянуть в рану. — Язва проросла в плоть под ней. Не просто язва — у нее корни. И поэтому бессмысленно лечить ее снаружи — нужно вырезать все из глубины! Если корни останутся —  хоть один — через год все вернется и убьёт царицу.
Служанки вздрогнули от его страшных слов. Под звонкие крики госпожи одна из них заплакала.
— Я назвал это «карцинос» — продолжал Демокед, — вот, смотри, поверхность ее кожи вокруг язвы тоже изменилась, будто стала похожа на оболочку фрукта — как лимон, например. 
Уджагорреснет смотрел. Привычным взглядом он видел внутренность живого тела — розовое, влажное, пульсирующее в такт дыханию. И среди этого розового — чужеродная масса, уходящая вглубь, к самой грудной стенке.
— Сколько подобных операций ты сделал? — удивленно спросил Уджагорреснет, глядя, как ловко продолжает орудовать скальпелем Демокед.
—Две. До сегодняшнего дня, — глухо отозвался грек, —  обе женщины выжили. А те, кого с такой язвой лечили иначе — уже давно мертвы. Никто не знает почему, но я знаю! Дело в этих корнях, идущих вглубь…
Он продолжал резать. Теперь движения его были мельче, осторожнее — он не просто отсекал, но отделял здоровое от больного искусно, с терпением ювелира. Пот стекал по его лбу, заливал глаза, но он не замечал его — только иногда, коротким кивком, указывал служанке промокнуть лицо или рану чистыми полосками ткани.
Атосса больше не кричала. Она хрипела, всхлипывала, тело её сотрясала крупная дрожь, но она не кричала. Только пальцы, вцепившиеся в простыню, казались высеченными из слоновой кости.
Через водяную меру Демокед выпрямился. В тазу, на дне, лежало то, что он удалил, — бесформенные куски плоти, в которых уже нельзя было угадать часть человеческого тела, тем более грудь жены Царя Царей. Кровь в ране шла слабо, ровным, вялым током.
— Я прижгу. — пробормотал Демокед. — Держите ее!
Служанка подала ему один из раскалённых прутьев. В воздухе покоев пахнуло горячим металлом. Демокед на миг замер, глядя на рану, а потом, без предупреждения, прижал железо к открытой плоти.
Запах — Уджагорреснет знал этот запах. Горелое мясо, жжёная кость, палёная кровь. Тот же запах стоял в шатре ее прежнего мужа Камбиса, когда маги прижигали его ногу, тщетно пытаясь остановить то, что остановить было уже нельзя. Но здесь, сейчас, это было не бессилие — это было исцеление. Жестокая, грубая, единственно возможная милость.
Атосса вскрикнула, вздрогнула всем телом и утратила сознание. Не обращая внимания, Демокед прижал второй прут, а затем третий. Кровь остановилась. Рана, обведённая чёрным, обугленным краем, теперь напоминала кратер потухшего вулкана.
— Иглу! — крикнул Демокед.
Он шил медленно, тщательно, накладывая стежок за стежком. Льняная нить, скользкая от вина и мёда, легко проходила сквозь кожу, стягивая края раны в ровный, аккуратный рубец. Его пальцы, только что державшие скальпель и калёное железо, теперь двигались с мягкостью, почти лаской. Зачарованные скоростью его работой служанки следили за каждым движением с почтительным страхом. Держать Атоссу уже не было нужды — она не шевелилась, но грудь ее легко вздымалась от дыхания.
Когда последний узел был завязан, Демокед отложил иглу и долго сидел неподвижно, глядя на все, чему был виновником. Потом медленно, с видимым усилием, поднялся.
— Всё, — сказал он. — Теперь лишь ждать...
Они вышли в комнатку слуг, примыкавшую к покоям царицы. Внизу, в саду, журчал фонтан, и этот звук, чистый и бесконечный, казался освежающим после долгого времени, проведённого в духоте, запахе крови и жженой плоти.
Демокед опёрся и устало сел. Его руки, только что такие уверенные, теперь мелко дрожали — от напряжения, от усталости и волнения за то, чем закончится самое важное в его работе.
— Ты видел, — бросил он Уджагорреснету. — Всё, что я умею. Всё, чему научился за десять лет. Это не искусство, Верховный Жрец — это ремесло. Мясницкое ремесло…
— Нет, — уверенно возразил Уджагорреснет. — То, что ты делаешь — не ремесло.
Демокед поднял голову и взглянул на него с удивлением.
— Я видел, как ты резал, — продолжал египтянин. — Как отделял больное от здорового. Как останавливал кровь. Как шил. Я видел твои руки. — Он помолчал. — Ты спасаешь тех, кого назовут безнадежными. И не важно, как ты это делаешь — важно, что после тебя люди живут. И едва ли кто-то кроме тебя еще решится на такое безумие…
Демокед долго молчал. Потом, не оборачиваясь, сказал:
— Я не хотел становиться спасителем. Я просто хотел понять, как устроено тело. Почему оно болеет. Почему умирает. И можно ли этому помешать... — Он усмехнулся. — Пифагор говорит, что истина в числах. А я думаю — истина в ране… В том, как она выглядит, как пахнет, как кровоточит. В том, можно ли её зашить — он улыбнулся.
— И ты нашёл в исцелениях истину? — поднял брови Верховный Жрец.
— Я нашёл только то, что болезни бывают разные — растерянно буркнул Демокед. —  И что часто они неизлечимы. — Он помолчал. — Но некоторые — лечатся. И ради этих немногих стоит резать…
Уджагорреснет кивнул. Он подумал о Камбисе, бывшем супруге Атоссы. И о яде, который капля за каплей входил в его тело, создав такую рану, что уже не могла быть излечена никем из смертных. Не потому, что была неизлечима. А потому, что он, Уджагорреснет, сделал ее такой.
— Ты спас Царицу, — сказал Верховный Жрец. — Сегодня…
— Я не знаю. — Демокед покачал головой. — Я сделал всё, что мог. Но лихорадка начнётся к вечеру. Если рана загноится — она умрёт через три дня. Если нет — будет жить. Мы узнаем только через неделю…
— Она будет жить — уверенно кивнул египтянин.
— Ты не можешь этого знать — Демокед вздохнул. Дрожь в его руках постепенно утихала, уступая место глубокой, всепоглощающей усталости. — Но, спасибо, — добавил он.
Уджагорреснет смотрел на него долго. Потом, впервые за много лет, опустил голову в поклоне — не как царю, не как вельможе — как равному.
— Для меня, — сказал он тихо, — честь быть знакомым с тобой, Демокед — ты великий врач! И я не сомневаюсь, что боги не обрекут тебя на вечную службу персидскому владыке. Однажды, быть может скоро, ты обретешь свободу, исцелишь многих и… попытаешься найти ту свободу и истину, что так влечет твое сердце…
Демокед не ответил. Глаза его, печальные и блуждающие, смотрели вдаль.


***
Три дня и три ночи грек почти не отходил от ложа Атоссы, менял повязки, смачивал губы водой с мёдом, вливал в ослабевшее тело Царицы настои из коры ивы и маковых зёрен. На четвёртое утро лихорадка отступила, и Атосса открыла глаза.
— Он смотрит?
Усталый, истощенный бессонницей Демокед не сразу понял вопроса. Потом он обернулся и увидел Дария. Царь Царей стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел. Не на рану, не на повязки, — на лицо своей жены. В его взгляде, обычно твёрдом, как лезвие клинка, было что-то, чего Демокед не видел в нем прежде. Не гнев, не страх — трепетная привязанность.
Атосса улыбнулась — слабо, едва шевельнув уголками губ.
— Я здесь, — сказала она. — Я не ушла…
Дарий не ответил. Он постоял еще немного с теплой улыбкой, а затем повернулся и вышел.
На исходе седьмого дня, когда угроза загноения миновала окончательно, Демокед позволил себе первую за эту неделю чашу вина. Уджагорреснет сидел напротив, в его покоях, и слушал, как грек вполголоса бранит персидских лекарей, их невежество, их привычку лечить заклинаниями там, где нужен нож, и их упрямое нежелание обмывать руки перед осмотром.
— У неё останется шрам, — бормотал Демокед. — Большой, уродливый. Она никогда не сможет кормить этой грудью. Если она вообще когда-нибудь захочет рожать после такого. Хотя дети у нее уже есть…, и она будет жить — это главное…
— Дарий боготворит тебя — заметил Уджагорреснет.
— Дарий оставил меня при дворе до конца моих дней, — возразил Демокед. — Сегодня утром его евнух принёс мне этот перстень. — Он показал тяжёлое золотое кольцо, на котором был вырезан крылатый лев. — Даровал мне целый сундук серебра и право носить пурпурную ленту на запястье. — Демокед усмехнулся. — Ещё одна цепь, только тоньше, изящнее…
— Ты примешь дары? — переспросил Верховный Жрец.
— Я уже принял — отказываться глупо… — Демокед допил вино и поставил чашу на столик. — Теперь я здесь навсегда, так пусть хоть в роскоши и неге…
Уджагорреснет молчал. Он думал о том, что его собственная цель — не золото, не пурпурные ленты и не свобода — становится всё тяжелее с каждым днём.
Через три дня после того, как Атосса впервые встала с постели, во дворце началось брожение.
Сначала это были лишь слухи — те неуловимые токи тревоги, что расходятся по коридорам быстрее любой вести. Шёпот стражников у постов, слишком поспешные поклоны придворных, настороженные взгляды, которыми обменивались сатрапы, съезжавшиеся в Сузы для отчёта. Уджагорреснет, чьи покои находились в восточном крыле, рядом с архивами, уже научился читать эти знаки задолго до того, как из бесплотных сплетен они обретали форму слов.
— «Царь уходит в поход»! «Царь сокрушит их»! «Им не видать пощады — их земли вернутся в руки могучего Царя Царей, благословленного Ахурамаздой» — слышалось отовсюду.
После множества разговоров с Дарием, Уджагорреснет осознал, как умен и непредсказуем новый владыка и, пусть все его искусство должно было предотвратить поход Царя в Египет — Верховный Жрец не мог быть уверен ни в чем.
Затем, за Уджагорреснетом послали. В дверях его встретил Багапат, криво улыбаясь и загадочно блестя глубоко посаженными глазами.
— Царь Царей желает видеть тебя, египтянин — с шипением змеи уведомил он. — Не медли же — он не любит ждать…
Дарий принимал в ападане, восседая на высоком троне с подлокотниками в виде львов. Уджагорреснет стоял перед ним после ставшего привычным покорного жеста приветствия на коленях. Перед ним, на резном столике лежала карта, прочерченная на глиняной табличке, с выдавленными клинописью названиями городов и рек.
— Ты знаешь весь Египет, — сказал Дарий. Это не было вопросом.
— Я родился там, Царь Царей. Я служил двум фараонам и одному персидскому владыке, которого также короновал — почтительно признал Уджагорреснет. — Да, я знаю Египет…
— Тот, кто сейчас называет себя фараоном в Саисе… — Дарий помолчал. — Ты говорил, он слаб?
— Он нов, — осторожно подтвердил прошлые слова Уджагорреснет. — У него нет ни опыта, ни преданной армии, ни союзников. Его власть держится на том, что слуга твоего величества Арианд бежал, не приняв боя. Если бы он остался и сражался — этот Петубаст пал бы в первую же неделю.
— Арианд — трус, — жёстко согласился Дарий. — Я уже отправил его обратно в Египет, послав войска. Пусть искупит свою трусость или смоет позор кровью.
— Это мудрое решение, Царь Царей — стараясь казаться равнодушным кивнул Уджагорреснет.
— Мудрое? — Дарий усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Это решение человека, у которого не хватает рук, чтобы схватить всё сразу! Я должен выбирать — восток или запад. Бактрия или Египет. Мои предки шли на запад, к морю, к Греции, к Египту. А я иду на восток — давить восстания, которые множатся, словно мухи на падали.
— И все же это мудрость, — тихо возразил Уджагорреснет. — Лекарь никогда не начинает лечение с самой лёгкой раны. Он начинает с той, что кровоточит сильнее. Страна, откуда я бежал, чтобы упасть у твоих ног — не пылает, но тихо ждет возмездия. Те же, кто поднимает голову прямо сейчас, в сердце твоей империи — не должны быть прощены. И должны увидеть тебя —  Царя Царей. На коне и с мечом в руке — тогда они опомнятся…
Дарий долго молчал, глядя то на карту, то испытующе окидывая взглядом Уджагорреснета. Потом он медленно провёл пальцем по линии, обозначавшей Нил.
— Арианд, — сказал он. — Я дал ему десять тысяч. Этого хватит, чтобы проверить прочность трона этого… Петубаста. Если он победит — хорошо. Если же проиграет, то вымотает силы мятежников, а я приду следом и добью. — Он поднял глаза. — Так ты говорил?
— Это единственно верное решение, Царь Царей — почтительно поклонился Уджагорреснет.
— Хорошо. — Дарий отодвинул табличку. — Ты свободен…
Уджагорреснет медленно поднялся и, тихо ступая, пошёл к двери, но уже у самого порога его остановил грозный голос царя.
— Врач!
Уджагорреснет немедленно обернулся.
— Моя мать — Ирдабама, супруга великого отца моего Гистаспа… — на миг Царь умолк. — Она больше не может видеть света Ахурамазды, а Демокед… — он не смог ей помочь. Может, сможешь ты? — сквозь длинный зал взгляд Дария впился в фигуру Верховного Жреца. — Я буду в походе, в Бактрии, но когда вернусь… Пусть моя мать скажет, что рада видеть меня, своего сына! Ты понял меня, жрец?
Уджагорреснет промолчал и низко поклонился.
Оказавшись в покоях, он немедленно принялся писать письмо с деталями и указаниями, надеясь, что прославленная всеми народами скорость персидской почты принесет его донесение в Саис прежде, чем в Египет войдут войска Арианда. Все теперь решало время.
Время…Оно упрямо утекало сквозь пальцы, как вода, как песок, как кровь из раны, которую невозможно зашить. Но пока оно текло — Египет был жив. Пока оно текло — все было не напрасно.



Двенадцатый свиток

Сузы, 520–519  гг. до н. э.

Проходят поколения людей. Скрыл себя бог, знающий сущность. Не отражают руку владыки… Почитай бога на пути его, сделанного из камня, изваянного из меди. Подобно тому как потоки пополняются водою, нет реки, дающей скрыть себя. Разрушается дамба, которая скрыла ее. Идет душа в место, которое она знает. Украшай дома твои на Западе, украшай место твое в некрополе добродетелью твоей как творящий истину. Опирается на это сердце. Принимается добродетель праведного больше, чем бык грешника. Твори для бога, и он сделает тебе подобное жертвами, наполняющими алтарь.

Поучения Мерикаре, XXII век до н. э

Покои вдовствующей царицы в Сузах раскинулись в самой тихой части гарема , вдали от шума ападаны и суеты приёмных залов. Сюда редко доходили вести о мятежах сатрапий и походах ее сына — только шелест пальм за окном и мерное журчание фонтана во внутреннем саду, да тихие шаги прислужниц, говоривших шёпотом. Прибывшая из собственного дворца, мать Дария остановилась здесь попрощаться с сыном перед его уходом в Бактрию и для каких-то личных, ей одной известных дел.
Уджагорреснета привели к ней на закате, когда тени стали длинными и мягкими, а воздух наполнился вечерней прохладой.
— Демокед смотрел — дважды! Он сказал, что это не рана и не болезнь, а сами годы, и что сделать тут ничего нельзя — бормотал евнух Багапат. —  Но сама великая мать Царя говорит о пелене, будто кто-то натянул тонкую пленку между её священными глазами и нашим миром... Да проклянет Ангра-Майнью того, кто замешан в такой чудовищной Лжи…
Уджагорреснет медленно кивнул. Он знал, о чём речь. В папирусах, хранившихся в библиотеке храма Нейт, были описания — скудные, полузабытые, восходящие к прежним временам древних. «Когда зрение затягивает бельмо, подобное облаку, возьми изогнутую иглу из бронзы, накали добела и остуди в масле кедра. Войди в глаз сбоку, остро и быстро, да сдвинь помутнение вниз, в тень, где оно не станет мешать свету. И тогда человек прозреет» — вспоминал Уджагорреснет тайные секреты «Дома Жизни», открытые лишь высшим жрецам.
— Я попробую и сделаю, что смогу, — тихо сказал он и евнух кивнул. Они вошли.
Ирдабама сидела на низком кресле, выпрямившись, как статуя. Почтенные годы сохранили её лицо — тонкое, словно выточенное из камня, с тяжёлыми веками, прикрывающими глаза, давно не видевшие света. Седина густо тронула её волосы, собранные в тугой узел, но в осанке чувствовалась та особая, спокойная царская гордость, которую не могут сломить ни болезни, ни сама старость.
— Тот самый египтянин, — произнесла она, когда Уджагорреснет приблизился. Голос у неё был низкий, ровный, без дрожи. — Демокед хорошо отзывался о тебе — сказал, что многому смог научиться у тебя. И что ты мудр…
— Благодарю, госпожа — поклонился Уджагорреснет, хотя слепая женщина едва ли могла бы разглядеть его придворный этикет.
— Я не хвалю — сама я не знаю ни тебя, ни твоей мудрости. — Ирдабама чуть повернула голову, словно пытаясь разглядеть его сквозь мутную пелену. — Так ты вернёшь мне зрение?
— Я сделаю всё, что в моих силах…
— Это не ответ — мать Дария презрительно скривила губы, некогда пухлые, а сейчас обвисшие и сухие.
— Это единственный правдивый ответ, госпожа — спокойно повторил Верховный Жрец.
Ирдабама помолчала, а потом чуть заметно улыбнулась — одними уголками губ.
— Хорошо. Начинай! — приказала она.
Уджагорреснет неспеша разложил инструменты на льняной салфетке. Игл было три — тонкие, длиной с фалангу пальца, с изящным изгибом на конце, позволяющим зацепить то, о чем писали древние, чтобы попытаться сместить вниз. Инстинктивно Верховный Жрец выбрал ту, что показалась ему самой острой, и поднёс её к пламени масляной лампы. Металл нагрелся, потемнел, а потом, когда он опустил иглу в крохотный флакон с маслом кедра — коротко зашипел.
— Что ты делаешь? — спросил Багапат. — евнух стоял рядом, у стены, сжав руки за спиной.
— Очищаю — буркнул жрец —  металл, нагретый до бела, убивает духов, что могут проникнуть в рану и вызвать гниение.
Он взял иглу и повернулся к царице. — Прошу тебя, госпожа, смотри прямо перед собой. Не двигайся. И даже если почувствуешь боль — не двигайся!
— Я не боюсь боли, — мягко ответила Ирдабама. — Я боюсь лишь темноты…
Уджагорреснет осторожно оттянул дряблое веко. Глаз под пальцем был влажным, живым, и зрачок — там, глубоко, за мутной белесой пеленой — слабо реагировал на свет. Бельмо — зрелое, плотное, уже застилало весь глаз.
Уджагорреснет сделал глубокий вдох. Вспомнил тексты старых жрецов — «Входи сбоку, у самого края. Не спеши. Игла сама найдёт путь».
— Глаз, который я собираюсь лечить — да отпугнут Нейт и Сехмет злых духов, что вознамерятся помешать мне. Да укажет Амон путь моей игле…
— Что ты там бормочешь, египтянин? — фыркнула Ирдабама, но Уджагорреснет ничего не ответил.
Задержав дыхание, он поднес наконечник иглы к глазу матери Царя Царей и, едва заметным, точным движением вошел. 
Рука Верховного Жреца ощутила сопротивление — крохотное, словно у плотной кожицы спелого плода. Игла погрузилась и, словно слившись с ней воедино, кончиком металла он нащупал твёрдое тело. Легкое движение вниз, ещё одно — и бельмо сместилось, уступая и проваливаясь вниз —  туда, где оно больше не станет мешать свету.
Ирдабама вздрогнула, но не издала ни звука. Уджагорреснет осторожно извлёк иглу. Из уголка глаза матери Царя выкатилась одна единственная прозрачная слеза, смешанная с сукровицей. Взяв чистую ветошь, Уджагорреснет нежно промокнул её мягким льном
Быстро повторив то же самое со вторым глазом, Уджагорреснет осторожно наложил повязку.
— Готово, госпожа — сказал он. — Не три глаза. Не напрягай их. И завтра я сниму эту повязку.
Ирдабама молчала. Багапат шагнул вперёд, замер в двух шагах от матери Дария, не решаясь приблизиться.
— Ты чувствуешь что-нибудь, госпожа? — спросил евнух. — Высокий, как у женщины голос его дрогнул.
— Чувствую, — ответила она. — Чувствую, что там, где была тьма, теперь — ожидание. — Она помолчала. — Я жду…
Утром Уджагорреснет снял повязку. Ирдабама очень медленно открыла глаза. В комнате было светло — служанки раздвинули шторы, впуская в ее покои лучи утреннего солнца. Она смотрела прямо перед собой, на стену, где висел персидский гобелен с изображением крылатого льва.
Мать Царя долго молчала и напряженно глядевшие на нее Уджагорреснет и Багапат почти физически ощутили тревогу, мигом рухнувшую следом, когда на морщинистом лице Ирдабамы засияла улыбка.
— Что это за безвкусица! Кто притащил этого льва в мои покои? Немедленно убрать! — прикрикнула она и, обернувшись на Уджагорреснета, молчаливо кивнула ему, с благодарностью.
— Демокед был прав — теперь я сама вижу — мягко улыбнулась мать Царя Царей. — Своей мудростью, египтянин, ты способен побежать даже то, чего не способны разглядеть другие…
— Я рад служить тебе, госпожа — почтительно поклонился Уджагорреснет.
— Не служи мне — это не нужно — возразила Ирдабама. — Я стара и знаю, что у тебя есть что-нибудь куда более достойное твоей верности… — мать Дария едва заметно улыбнулась.
Уджагорреснет почтительно промолчал.
— Ты странный человек, египтянин! Демокед боялся даже попробовать и сказал: «Я режу тело, но глаза — окно души и я не смею прикасаться к окну». — восхищенно пробормотал Багапат. — А ты взял иглу и просто вошёл…
— Демокед — великий врач, — возразил Уджагорреснет. — Он лечит то, что можно увидеть и потрогать. А я — жрец. Я привык иметь дело с невидимым…
— С невидимым? — удивленно подняла подкрашенные брови Ирдабама, щурясь на него.
— Со светом. С тьмой. С тем, что лежит за гранью зрения. — пояснил Уджагорреснет и замолчал.
— Тогда, тебе стоит поговорить о невидимом с тем, кто может понимать в этом так же много, как ты… — обронила мать Царя — я скажу ему  — тебя отведут — он будет ждать!
Уджагорреснет поклонился и вместе с евнухом покинул покои матери Царя.


***
Храм огня в Сузах не был храмом в понимании египтян. Здесь не было ни величественных колоннад, напоминающих заросли папируса, ни таинственного полумрака святилищ, где возвышается инкрустированная драгоценностями статуя божества. Открытый двор, обнесённый высокой глинобитной стеной, а в центре двора, на каменном возвышении, горел огонь.
Он горел ровно, почти беззвучно, не коптя, — жрецы-маги подкармливали его сухим драгоценным деревом и чистейшим бараньим жиром. Пламя было похоже на огромный жёлтый цветок с синей сердцевиной, и глядя на движения пойманной в ловушку стихии можно было потерять счёт времени.
Уджагорреснета привели сюда вечером, на закате, когда тени удлинились и небо над Сузами стало густо-фиолетовым. Верховный маг ожидал его у жертвенника — пожилой, с лицом, изрезанным морщинами так глубоко, будто их прорезали не годы, а сами ветры пустыни. Его одежды были безупречно белыми, никаких украшений — только тонкая золотая диадема на войлочной тиаре, да связка сухих ветвей хаомы  в правой руке.
— Тот, кто лечил Камбиса и выжил. Тот, кто вошел иглой, и подарил свет — сказал маг без приветствия. Его голос был сух, как выжженная земля. — Тот, кто предал свой народ и тот, кому Дарий даровал золотые браслеты, с правом стоять рядом с троном — равнодушно добавил он.
— Ты знаешь обо мне так много. А я не знаю даже твоего имени… — вежливо ответил Уджагорреснет.
— Можешь называть меня Атар  — так звали моего деда, который был магом ещё при Кире — отозвался старик. — При Камбисе меня звали «хранителем священного огня». При Дарии — «тем, кто видит истину». Имена меняются. Огонь — вечен.
Он протянул руку к пламени, не касаясь его, и Уджагорреснет заметил, что кожа на ладони мага была в старых, затянувшихся ожогах — белые звёздочки на смуглом фоне дряблой кожи.
— Ирдабама сказала, будто ты хочешь поговорить со мной о богах и неведомом, — произнёс Атар. — Царедворцы не часто интересуются верой чужеземцев. Обычно их интересует только то, как использовать эту веру, чтобы крепче держать поводья. Но я полагаю, ты ищешь не власти…?
— Я ищу понимания, — согласился Уджагорреснет, чтобы не говорить, что вообще не просил об этой встрече. — Я прожил при персидском дворе достаточно долго, чтобы научиться читать ваши жесты, ваши титулы, вашу иерархию. Но я до сих пор не понимаю, во что вы верите.
Атар не ответил сразу. Старик смотрел на огонь, и его лицо, прежде неподвижное, как маска, стало вдруг живым, словно пламя вытаскивало наружу что-то, спрятанное глубоко внутри.
— Ты знаешь, кто был отцом Дария? — тихо спросил он.
— Гистасп — я слышал это имя при дворе — отозвался Уджагорреснет.
— Гистасп…, — медленно повторил Атар, смакуя звуки. — Он не всегда был сатрапом. Прежде чем Кир завоевал многие земли, Гистасп был просто знатным персом, что однажды встретил человека из глубин Бактрии. Человека, который утверждал, что говорил с самим богом…
— Пророк? — Уджагорреснет поднял бровь.
— Его звали Заратуштра. Да, Заратуштра Спитама. Он пришёл с востока, из земель, где солнце встаёт из-за гор, и принёс весть, которая перевернула всё, во что мы верили прежде… — Атар сделал паузу. — Он учил, что богов не множество, но один. Что Ахурамазда — не просто верховное божество среди прочих, а единственный творец, что создал небо, землю, человека и счастье для человека. И что даже этот бог не всесилен…
— Не всесилен? — вежливо переспросил Уджагорреснет.
— Нет! — Атар ответил резко, словно отрезал. — У него есть враг — Ангра-Майнью — Дух Зла. Они близнецы, порождённые изначальным временем, но выбрали противоположное. Ахурамазда выбрал Истину. Ангра-Майнью же выбрал Ложь. И с тех пор мир — поле битвы — спокойно продолжал верховный маг. — Всё, что мы делаем, каждый наш поступок, каждое слово — либо укрепляет порядок, либо служит хаосу — Лжи. — он повернулся к Уджагорреснету. — Дарий верит в это. Он видит за каждым мятежом не просто человеческую алчность или глупость, а руку Лжи. Когда маг Гаумата выдавал себя за Бардию и смущал народ, он был не просто узурпатором. Он был воплощением Лжи. И когда Дарий убил его, он убил не человека — он нанёс удар самому злу…
— В Египте, — медленно сказал Уджагорреснет, — мы не верим, что зло — отдельная сила. Зло — это отсутствие равновесия. Маат — мировой порядок, справедливость, истина — нарушается, когда человек поступает вопреки воле богов. Но боги не воюют с равным им противником. Они просто есть. Они существуют в вечности, а мы, люди, то приближаемся к ним, то отдаляемся…
— И твоя богиня, — Атар лукаво наклонил голову, — Нейт из Саиса — она тоже не участвует в этой битве?
— Нейт, — произнёс Уджагорреснет, и это имя, родное, египетское, вдруг обожгло горло Верховного Жреца, — Нейт не воительница в том смысле, какой вы, персы, вкладываете в это слово. Она — мать, породившая самое себя. «Мать Богов, Родившаяся Прежде Рождения, Та, Что Распростерла Небеса и Утвердила Землю» — так называют её жрецы в храме. Она создала мир не в борьбе с врагом, а в акте творения, подобном тому, как Нил разливается по полям. Она не побеждает хаос — она наполняет саму жизнь формой.
— И всё же она держит лук и стрелы, — заметил Атар. — Я видел изображения. Богиня-охотница, богиня войны…
— Да — неохотно согласился Уджагорреснет. — Потому что творение нуждается в защите. Но защита — это не уничтожение. Это сохранение. Нейт не стремится истребить хаос, олицетворяемый Сетом — это невозможно. Хаос был всегда — он извечен. Она лишь отодвигает его границы, чтобы внутри круга света могла существовать жизнь, порядок — Маат.
Атар долго молчал. Огонь потрескивал, выбрасывая искры в фиолетовое небо.
— Ты говоришь как жрец, — наконец сказал он. — Не как врач…
— Я всегда был жрецом —  согласился Уджагорреснет. —  Даже когда резал тела и лечил язвы — я Верховный Жрец Нейт, короновавший нескольких фараонов. И для меня медицина — тоже служение Маат. Восстановление порядка в теле, которое вышло из равновесия…
— А когда ты не можешь восстановить порядок? Когда тело умирает? Что ты делаешь? — поинтересовался Атар.
— Тогда я провожаю душу. Читаю молитвы, кладу амулеты, запечатываю сосуды с внутренностями. Тело — это храм. Даже покинутое божественной душой — оно заслуживает почитания и должно быть сохранено для вечности.
Атар кивнул, и в этом кивке неожиданно проступило уважение.
— Ты знаешь, что будет после смерти? — спросил он.
— Я знаю, что мою душу взвесят на весах — ответил Уджагорреснет. — Сердце моё положат на чашу, а на другую — перо богини Маат. И если сердце мое окажется тяжелее пера — его сожрёт Амат — Пожирательница. Если легче — я войду в поля Иалу, где буду жить вечно, возделывая землю и вкушая хлеб из бездонных житниц Осириса.
— И ты веришь в это? В прямом, буквальном смысле? — сощурившись спросил Атар.
Уджагорреснет задумался. Вопрос был слишком личным, слишком глубоким, чтобы отвечать сразу. Он смотрел на огонь, и пламя отражалось в его глазах двумя золотыми, подрагивающими точками.
— Я верю, — сказал он наконец, — что жизнь имеет смысл, только если смерть не является её концом — наконец ответил он. — Я видел слишком много уходящих в страну Запада, чтобы вообразить, что их страдания при этой жизни были напрасными. Я видел слишком много живых, чтобы думать, что их любовь и гнев способны исчезать бесследно. И я верю, что боги справедливы. Не в том смысле, что они награждают праведников и карают грешников немедленно, здесь и сейчас. А в том, что все чаши однажды будут уравновешены. Когда-нибудь. Где-нибудь. В том — ином мире…
— Ты говоришь почти как Заратуштра, — тихо сказал Атар. — Он тоже учил, что после смерти каждого ждёт суд. Что душа проходит через мост Чинват, и если она чиста — мост расширяется до ширины девяти копий, а душа восходит к Ахурамазде в райский сад — царство песни. Но если она запятнана ложью — мост сужается до лезвия, и редкая душа перейдет его. Она упадет в бездну тьмы — царство Лжи.
— И этот суд вершит бог? — спросил Верховный Жрец Нейт.
— Этот суд вершит собственная совесть человека. Даэна — внутреннее видение, истинная природа души. Она встречает человека на мосту в образе прекрасной девы, если он был праведен, или уродливой старухи, если он был лжив — пояснил Атар. — И он сам выбирает, куда идти, лишь ширина моста Чинват окажется разной… — Атар усмехнулся, и в усмешке этой была горечь. — Это страшная свобода. Легче верить в бога, что станет судить тебя извне, чем в то, что ты сам себе судья...
— В Египте мы тоже верим, что сердце свидетельствует против человека. Оно говорит правду, даже когда уста лгут — согласился Уджагорреснет.
— Значит, мы верим в схожее. Лишь называем разными именами — не стал спорить Атар.
— Нет, — покачал головой Уджагорреснет. — Мы верим по-разному. Вы видите мир как поле битвы между двумя равными силами. Мы же, египтяне, видим мир как круг, где всё возвращается на свои места. Вы ждёте окончательной победы добра над злом в конце времён. Мы ждём нового разлива Нила каждую весну. Вы стремитесь к совершенству, мы — к равновесию.
Атар долго смотрел на него, и в глазах мага не было ни гнева, ни презрения — только усталая, мудрая печаль.
— Я думаю, — сказал он, — что наши народы обречены не понимать друг друга. Потому что ты смотришь на реку, которая течёт по кругу. Вчера, сегодня, завтра — одно и то же. А я смотрю на огонь, который не повторяется. Каждое пламя — новое. Каждая искра — единственная в своём роде, в каждый новый миг. Ты хочешь, чтобы мир оставался таким, какой он есть. Я же хочу, чтобы он стал таким, каким должен быть — чтобы торжествовала Истина, а не Ложь.
— И какой она должна быть? Истина? — с улыбкой спросил Верховный Жрец.
— Свободной от лжи — от всего, что искажает истинную природу вещей. — Атар усмехнулся. — Дарий думает, что это возможно. Он верит, что Ахурамазда дал ему власть, чтобы он навёл порядок на земле. Чтобы он наказал лжецов и вознаградил правдивых. Чтобы он восстановил справедливость. Ты знаешь, что он сделал после того, как убил Гаумату?
Уджагорреснет молчал, вопросительно глядя на Атара.
— Восстановил святилища, которые тот разрушил. Вернул народу скот и пастбища. Поставил всё на свои места — продолжил Верховный Маг. — Да. И он сделал это не потому, что был милосерден. А потому, что считал это своим долгом перед Ахурамаздой. — Атар посмотрел Уджагорреснету прямо в глаза. — Ты думаешь, я не знаю, зачем ты здесь? Думаешь, я не вижу, что ты носишь под одеждой?
Уджагорреснет не дрогнул, оставаясь спокойным.
— Я не знаю, о чём ты говоришь — мягко ответил он.
— Ты думал, маги видят лишь огонь? Нет… — он улыбнулся. — Мы видим души. Твоя душа раздвоена, египтянин. Одна её половина здесь, в Сузах, в золоте и почёте. Другая — там, за пустыней, в далеком Саисе, у трона юного мятежника, что ждёт твоих сигналов…
Наступила тишина, такая плотная, что её можно было резать ножом. Уджагорреснет смотрел на пламя, и его лицо было совершенно спокойно.
— Если ты полагаешь так, то почему не сказал Дарию? — наконец тихо спросил Верховный Жрец.
— Потому что я не знаю, кому ты служишь на самом деле, — просто ответил Атар. — Может быть, ты предатель, который продал Египет нам, персам, а теперь пытаешься вернуть расположение своих. Может быть, ты играешь на обе стороны. А может, ты просто человек, который запутался в долге и преданности. — Маг помолчал. — Я знаю только одно — Ахурамазда не любит Лжи. Но ещё больше он не любит, когда Ложь мешает служить Истине…
Уджагорреснет медленно перевёл дыхание.
— Я служу Египту, — сказал он. — Всегда служил. И всегда буду. Но я не враг Персии. Я не враг Дария. И я не враг тебе. Как всякий египтянин я хочу, чтобы мой народ выжил. Чтобы храмы не были разрушены, древние свитки не сожгли, традиции не оплевали и  чтобы детей моей земли не уводили в рабство. Если для этого нужно притворяться предателем — я буду притворяться. Если нужно убивать — я буду убивать. Если нужно умереть — я умру. Служить Дарию или фараону в Египте — мне все равно — лишь бы Маат был восстановлен…
— И ты называешь это равновесием? — горько усмехнулся Атар. Маг долго молчал. Огонь тихо пел свою бесконечную песню, и искры его улетали в небо, быть может, становясь там звёздами.
— Знаешь, — наконец сказал Атар, — Заратуштра учил, что в конце времён придет Спаситель. Придёт, чтобы окончательно победить зло и воскресить мёртвых. И тогда все души — праведные и грешные — соединятся с Ахурамаздой в вечном блаженстве. Даже те, кто пал в бездну. Даже те, кто служил Лжи. Восторжествует Истина и даже Ангра-Майнью будет побеждён и исцелён.
— Исцелён? — переспросил Уджагорреснет.
— Да. Потому что зло — это болезнь. А всякую болезнь можно вылечить, если найти правильное лекарство. — Атар посмотрел на него. — Ты же врач? Может быть, ты — одно из таких лекарств? Может быть, твоя ложь — это горькое снадобье, которое нужно выпить, чтобы исцелить Персию от бесконечной, кровавой войны? Я не знаю — я лишь маг — не пророк…
— Ты веришь в это? В окончательное исцеление? — отозвался Уджагорреснет.
— Я верю, что Ахурамазда добр. А добро не может быть вечно в проигрыше. — он улыбнулся. — Твоя богиня Нейт, которая создала мир не в битве, а в акте творения… Может быть, она тоже верит, что зло — это просто отсутствие формы? Что его можно наполнить светом, как пустой сосуд наполняют водой?
— Она не верит, — пожал плечами Уджагорреснет. — Она знает. Потому что она сама — вода. И свет. И сосуд…
Они помолчали. Ночь окончательно опустилась на Сузы, и огонь в каменном жертвеннике горел теперь ярче, отбрасывая на стены пляшущие тени.
— Ты останешься здесь? — спросил Атар. — При дворе, при Царе, со своей раздвоенной душой?
— Я останусь, — неопределенно ответил Уджагорреснет. — Пока нужен.
— А когда перестанешь быть нужным?
— Тогда я вернусь. И стану ждать суда Осириса.
Атар кивнул, словно именно этого ответа и ожидал.
— Я не выдам тебя, — сказал он. — Не потому, что верю твоей правде или твоему Маат. А потому, что верю своему огню. И потому, что даже он не способен подсказать мне, кто ты на самом деле, Уджагорреснет. Надеюсь, что хотя бы сам ты знаешь это…
— Почему ты помогаешь мне? — удивленно спросил Верховный Жрец.
— Потому что я не знаю всего… — пробормотал маг. — Может быть, твой Египет, с его рекой, текущей по кругу, и богиней-матерью, рождающей самое себя, — не такое уж плохое место. Может быть, равновесие важнее совершенства — я не знаю. Я только знаю, что огонь, который горит здесь, и вода, которая течёт там, — они созданы Ахурамаздой. А он не ошибается… Кто я такой, чтобы мешать Его воле…?
Он протянул руку и взял щепотку сухих трав из глиняной чаши, осторожно опустил их в пламя. Воздух наполнился запахом мирры и ещё чего-то горького, полынного.
— Иди, — сказал Атар. — И помни: когда будешь стоять на мосту Чинват или перед весами Осириса — тебя спросят не о том, кому ты служил. Тебя спросят — зачем ты это делал.
— Я запомню! — Верховный Жрец поклонился — низко, как кланяются не равным, но учителям и вышел со двора, оставив Верховного Мага наедине с огнём и ночью.
За стенами храма Сузы жили своей вечерней жизнью. Где-то играла музыка, где-то спорили торговцы, где-то плакал ребёнок. Уджагорреснет медленно шёл ко дворцу, и звёзды над головой — персидские звёзды, чужие, равнодушные — смотрели на него с высоты, которой не было конца.
Он думал об Атаре, о его огне, о его вере в исцеление зла. И о Египте, Петубасте и Хефере, которые ждут его там, далеко за грядой гор и пустыней.
— Исцеление, — прошептал он в темноту. — Кто исцелит меня…?
Никто не ответил. Только ветер шелестел пальмами.

***
Спустя много месяцев, ведомые непобедимым Царем Царей войска вернулись в Сузы. Утро было серым, безветренным. Небо над городом обложило плотными облаками, тяжёлыми, как намокшая шерсть. Уджагорреснет надел свои лучшие одежды — тонкий лён, золотые браслеты, подаренные Дарием, украшенные россыпью драгоценных камней сандалии и направился в ападану.
Он знал этот путь наизусть. Колонны с бычьими головами, глазурованный кирпич, стены, покрытые рельефами покорённых народов. Сегодня всё это казалось ему декорацией — красивой, мёртвой, чужой.
Его пропустили без очереди. Царский глашатай — высокий евнух с лицом, не выражающим ничего, — распахнул перед ним двери тронного зала.
— Войди. Царь ждёт!
Уджагорреснет переступил порог. В зале было людно. Сатрапы, военачальники, писцы — все те, кто составлял плоть и кровь империи, стояли вдоль стен, образуя живой коридор, ведущий к роскошному трону. Дарий восседал на возвышении, в полном царском облачении —  тиара, пурпур, золото. Лицо его было бесстрастно, но в глазах — тёмных, глубоко посаженных — горел холодный, испытующий огонь.
Уджагорреснет сделал несколько шагов и остановился. Прямо перед троном, на каменном полу, на коленях, стоял смуглый человек.
Он был неузнаваем. Лицо его превратилось в сплошную рану — опухшее, в синих, чёрных, багровых пятнах. Глаз не было — только две запёкшиеся впадины, из которых всё ещё сочились телесные соки. Правая рука отсутствовала — культя была обмотана грязными, пропитанными кровью тряпками, пожелтевшими от гноя. Одежда — некогда, видимо, добротный льняной калазирис — висела лохмотьями, открывая взгляду рёбра, проступающие сквозь кожу, и загноившиеся язвы на боках.
Похожий на мертвеца, человек был жив. Он дышал — коротко, со свистом, словно каждое дыхание давалось ему с усилием, и не шевелился. Однако, всё равно — по линиям плеч, по упрямому изгибу спины, по тому, как этот сломленный, истерзанный человек продолжал стоять на коленях прямо, не сгибаясь и неизменному профилю Уджагорреснет узнал его — Хефер — командир «Щита Маат». Тот, кто больше года назад, в библиотеке храма Нейт, снял с запястья бронзовый браслет и бросил ему: «Пусть думают, что ты отнял его у убитого мятежника». Тот, кто должен был беречь Петубаста. Тот, кто поклялся умереть за фараона…
Уджагорреснет стоял неподвижно. Внутри него, там, где должно было быть сердце, разверзлась ледяная пустота. Кровь отхлынула от лица, пальцы, невольно сжавшиеся в кулаки побелели. На миг Верховному Жрецу показалось, что пол уходит из-под его ног, а массивные колонны наклоняются внутрь огромного зала. Воздух стал казаться ему густым, словно вода, и в этой воде разом потонули все звуки, все краски и мысли.
Чудовищным усилием воли Уджагорреснет вновь овладел собой и, понимая, что все взгляды толпы обращены к нему и пристально смотрят, распрямил плечи.
— Подойди ближе, египтянин, — голос Дария прозвучал откуда-то издалека. — Ты врач. Скажи, этот человек ещё жив или уже мёртв?
Уджагорреснет сделал шаг. Ещё один. Остановился в двух локтях от Хефера.
Слепые глазницы военачальника смотрели в пустоту. Губы, разбитые, запёкшиеся, беззвучно шевелились — то ли в молитве, то ли в бреду.
— Он жив, — кивнул Уджагорреснет и голос его не дрогнул. — Но ненадолго.
— Мне довольно и этого, — небрежно бросил Дарий. — Этот пленный был захвачен в Египте, в битве с войсками Арианда. Он называет себя командиром мятежников. Три недели он отказывался говорить, хотя, как видишь, били его усердно... Все же, когда ему выжгли глаза — он стал сговорчивее. — Царь хмыкнул. — Я слышал все, но в его рассказе есть пробелы. Имена, которых я не знаю. Люди, которых он отказывается назвать. Я подумал вот что — ты египтянин. Быть может ты встречал его, когда возлагал корону Обеих Земель на этого… Петубаста.... Может быть, ты объяснишь мне, что скрывает этот презренный калека?
Уджагорреснет промолчал и поклонился, почти физически испытав острую боль. На миг он задержался, чтобы спрятать накатившие на лицо чувства и выглядеть равнодушным, когда вновь поднимется.
Дарий сделал знак одному из стражников.
— Пусть говорит. Сначала! И на этот раз — без утайки!
«Бессмертный» грубо ткнул пленного древком копья в спину, стараясь попасть в одну из многочисленных запекшихся ран.
— Царь приказывает! Рассказывай! Всё! — гаркнул он.
Хефер вздрогнул и медленно поднял голову. Слепое лицо его не выражало ни страха, ни смятения — лишь усталость.
— Я рассказал всё, — сказал он. Голос был хриплым, почти неузнаваемым. — Мне больше нечего сказать…
— Ты не назвал имён! — жёстко парировал Дарий. — В бреду горячки ты бормотал о ком-то, кто уехал. И обещании, которое тебе дали. Кто этот человек? Где он сейчас? Почему он бросил вас?
Хефер тяжело молчал, сопя разбитым носом.
— Я могу продолжить пытки, — сказал Дарий. — У тебя осталась одна рука. Две ноги. Язык… Уши… Мне нужно совсем немного — всего несколько слов. Назови имена — и я отпущу тебя. Дам умереть быстро, без боли.
Хефер молчал.
Дарий вздохнул — медленно, почти лениво.
— Упрямый народ, египтяне, — сказал он, обращаясь к залу. — Вы смотрите на этого человека. У него нет глаз. У него нет руки. Его пытали три недели, и он не назвал ни одного имени. Только рассказывал о мальчике, который погиб у него на руках. О фараоне, который мечтал кого-то порадовать, сделать сюрприз. И о ком-то кто покинул их. — Царь сделал паузу. — Я хочу знать, кто этот человек. Я хочу знать, что за беглец внушает такую преданность, что ради него умирают молча!
Он перевёл взгляд на Уджагорреснета.
— Ты не знаешь случайно, египтянин?
— Нет, Царь Царей, — тихо отозвался Уджагорреснет. — Я не знаю — из Египта бежали многие… — голос его был ровным, как лезвие.
Дарий смотрел на него долго, испытующе. Потом снова обратился к Хеферу.
— Ты слышишь, калека? Здесь стоит египтянин. Врач, жрец, который прежде служил Камбису, а теперь служит мне. Он говорит, что не знает тебя! Он говорит, что никогда не видел твоего лица! — Царь помолчал. — Может быть, он лжёт? Может быть, он и есть тот, о ком ты говорил? Хочешь, я прикажу пытать его?
— Нет, — тихо выдохнул Хефер.
— Почему?
— Потому что если это он — он ни за что не заговорит. А если нет — ты убьёшь невиновного, пусть даже предавшего свою страну... — Хефер сделал паузу, чтобы отдышаться. Легкие его были порваны и он сбивался на одышку. — Я не хочу, чтобы из-за меня умирали другие египтяне…
— Ты не хочешь? — со злостью повторил за ним Дарий. — А чего ты хочешь!?
— Я хочу умереть, — ответил Хефер. — Я хочу, чтобы это кончилось… Я хочу, чтобы меня отпустили туда, где я смогу найти моего фараона и снова встать рядом с ним в строю.
Дарий разочарованно закатил глаза.
— Ты веришь в загробную жизнь, — сказал он. — Вы, египтяне, все в неё верите! Вы строите гробницы, кладёте в них еду, одежду, оружие. Вы бальзамируете тела, чтобы душа могла узнать свою оболочку. И тратите целые состояния на то, чтобы обеспечить себе вечное существование. Я знаю все это! — он покачал головой. — И я не верю в это! Но я завидую твоей вере, египтянин. Она даёт тебе невероятную силу духа…
Он поднялся с трона и медленно подошёл к Хеферу. В руке его, откуда-то взявшийся, блеснул меч.
— Так значит, ты хочешь умереть, — сказал Дарий, обращаясь к Хеферу, но пристально глядя на Уджагорреснета. — Я дарую тебе эту милость. Не потому, что ты заслужил её. А потому, что я устал смотреть на грязного калеку — он презрительно поморщился и встал за спиной Хефера.
Уджагорреснет смотрел. Он не мог отвести взгляд. Всё его тело было напряжено до предела. Мускулы Верховного Жреца едва не сводила судорога, а сердце билось где-то в горле. Лишь лицо его оставалось спокойным. Выученная маска — только маска, сотканная из сверхчеловеческого контроля и воли.
— Повтори нам всем, что случилось с вашим Петубастом, этим последователем Лжи — приказал Царь.
Некоторое время Хефер молчал, словно размышляя, а потом тяжело вздохнул.
— Нас было больше — начал он. — Победа сама мчалась в наши руки. Было бы мудрее отступать, затягивать вас глубже в наши земли —  истощать. Но фараон отважно отказался слушать моих советов и хотел легко победить, сделать сюрприз тому… —  Хефер закашлялся. —  Кто очень дорог ему. — Искалеченный военачальник опустил голову и покрытые кровью руки его коснулись застеленного коврами пола. Пальцы его опустились в мягкую шерсть и сжались, словно он горстью загребал песок родной земли. — Случайный камень под колесницей нашего фараона — вот и все, что позволило вам одержать верх — твердо сказал Хефер. Простая случайность, злая шутка богов… — на мгновение он затих. — Он не должен был погибнуть! — протяжно простонал Хефер и выжженые огнем его глаза, казалось, увлажнились.
— Ни один камень не попал бы под колесницу мятежника, если бы за ним стояла Истина! Но за ним стояла Ложь! — взревел Дарий — Ложь погубила вашего фараона, а не случайность! — Царь крепко сжал меч и мускулы его надулись под пестрым одеянием.
Все присутствующие напряглись. По залу прокатился шепот множества персов, восхищенных стойкостью искалеченного египтянина, что несгибаемо держится перед Царем Царей и неминуемой смертью.
«Хотел сделать сюрприз…» — внутри Уджагорреснета все рухнуло и сжалось. Его лицо напряглось и на мгновение дрогнуло. Предел воли Верховного Жреца был исчерпан и он насильно отогнал от себя мысли о гибели Петубаста, опасаясь не справиться с чувствами и выдать себя.
Позже. Не сейчас…
 Последнее слово, — бросил Дарий. — Ты хочешь что-то сказать? Может быть, передать привет тому, кто вас бросил?
Хефер улыбнулся. Это была странная, почти блаженная улыбка на разбитых, запёкшихся губах.
— Он не бросил нас… — тихо засмеялся он, булькая и сбиваясь на хрипоту. — Он вернётся… Я не увижу его, но он вернётся! И Египет будет вновь свободен…!
— Ты веришь в это? — строго спросил Дарий.
— Я знаю это! — отчеканил Хефер. — Потому что он обещал… Он всегда поступает так, как обещает…
Дарий поднял меч. Уджагорреснет стоял неподвижно. Сердце его стучало, рвалось и выло. Воображение Верховного Жреца, утратив контроль, рисовало окровавленного Петубаста, стоящего на коленях рядом с опрокинутой колесницей и умирающего с его именем на губах. Хефер, который отдал ему браслет и принял страшные пытки, но не предал. Вся его вера, вся его надежда, весь его замысел был мертв и сейчас этот клинок оборвёт последнюю жизнь, кроме его собственной.
Уджагорреснет не шевельнулся, лишь бровь его вздрогнула. Дарий размахнулся и последовал удар. Звук был глухим, мокрым и окончательным. Искалеченное тело Хефера качнулось вперёд и рухнуло на каменный пол. Голова откатилась в сторону, оставляя за собой тёмный, быстро впитывающийся в ковры след. Дарий нагнулся и презрительно вытер клинок о край лохмотьев мертвого Хефера, вложив в ножны. В зале стояла абсолютная тишина. Даже придворные, привыкшие к зрелищам смерти, замерли, боясь дышать.
Дарий медленно повернулся к Уджагорреснету.
— Ты ничего не почувствовал, — сказал он и это не было вопросом.
— Я чувствую лишь то, что позволяет мне чувствовать мой долг перед Царем Царей, — спокойно ответил Уджагорреснет.
— Красивые слова. — Дарий сделал шаг ближе. — Ты говорил такие Камбису?
— Я научился им у самой жизни, Владыка — ответил Верховный Жрец.
— У жизни? — Дарий усмехнулся. — Или у смерти?
Он подошёл вплотную. Теперь они стояли лицом к лицу, разделённые лишь расстоянием в пару локтей. Дарий смотрел на Уджагорреснета в упор, пытаясь найти трещину, пробоину, слабое место на лице Верховного Жреца. Проникнуть в его мысли.
Тщетно…
— Этот человек, — сказал он, кивнув на обезглавленное тело. — Он говорил о ком-то. О человеке, который уехал в Сузы и обещал вернуться. Он хранил его имя ценой глаз, руки и самой жизни. — Дарий сделал паузу. — Ты носишь браслеты, египтянин. Золотые — мои. Почему?
— Царь Царей одарил меня своим доверием. Я ношу его знак, чтобы все видели, кому я служу — невозмутимо ответил Уджагорреснет.
— И ничьих других знаков?
— Ничьих…
Дарий молчал. В зале было слышно, как капает кровь с края тронного возвышения — по капле вытекая из насквозь пропитавшегося ковра.
— Странно, — сказал наконец Царь. — Этот слепец говорил о том человеке с такой страстью…
— Я не знаю, о ком он говорил, Царь Царей — упрямо повторил Уджагорреснет. — Возможно, ему показалось. Возможно, он выдумал его, чтобы было за что держаться во тьме, когда твои люди лишили его зрения.
— Возможно, — эхом отозвался Дарий. — А возможно, ты лжёшь…
Уджагорреснет молчал. Дарий пристально смотрел на него. Глаза Царя были холодны, но в глубине, где-то очень глубоко, мелькнуло нечто похожее на разочарование. Он хотел получить ответ. Он хотел, чтобы этот человек сломался, признался, упал на колени! Вместо этого он получал идеальную, безупречную ложь — или идеальную, безупречную правду.
— Убирайся, — наконец буркнул Дарий.
Уджагорреснет почтительно поклонился. Он повернулся и уверенно пошёл к выходу. Под пристальным взором сотен глаз дорога из зала показалась Верховному Жрецу бесконечной. Колонны с бычьими головами проплывали мимо, глазурованный кирпич сиял синим и золотым, а где-то вдалеке играла музыка, но уши его онемели и он не слышал ее. Он шёл, не чувствуя ног, не чувствуя тела, не чувствуя ничего, кроме ледяной пустоты внутри.
За его спиной рабы убирали тело. Отрубленную голову Хефера завернули в грубую ткань. Кровь смывали с камня, и она смешивалась с водой, уходя в щели между плитами.
Никто не читал молитв. Никто не провожал душу. Хефер, командир «Щита Маат», умер в чужой земле, без глаз, без руки, без погребальных обрядов. И человек, ради которого он хранил молчание, уходил, бессильный даже обернуться, чтобы взглядом проводить его в последний путь. Но Уджагорреснет знал, что даже без погребения душа Хефера ушла в поля Иалу. Как уходит туда душа всякого воина, принявшего смерть за свою страну. Как попадает туда без суда Осириса душа каждого, кто храбро пал за истинного фараона…
Оказавшись в тишине своих покоев, Уджагорреснет запер дверь. Верховный Жрец тяжело прислонился к стене и медленно сполз на пол. Тело его безвольно обмякло. Он сидел прижавшись спиной к холодной стене и долго глядел в пустоту. Руки лежали на коленях, а проклятые золотые браслеты тускло мерцали в скупом свете масляных ламп.
Потом, очень медленно, он поднялся и открыл один из комнатных ларцов. Бронзовый браслет Хефера лежал в складках ткани — тяжёлый, грубый, холодный. На внутренней стороне, там, где прежде металл касался кожи, были выцарапаны иероглифы. Уджагорреснет поднёс браслет к свету и прочитал:
«Щит Маат не отступает».
С горьким ударом в самое сердце Верховный Жрец сжал браслет в ладони и крепко прижал к груди. Металл впился в кожу, оставляя след, но он не чувствовал боли.
— «Он вернется. Он обещал» — голос Хефера, хриплый, но не сломленный, звучал в его ушах.
Уджагорреснет закрыл глаза. И впервые за тридцать лет — с тех пор, как вся семья погибла у него на глазах, и он, молодой советник фараона Амасиса, поклялся никогда больше не давать слабины — Верховный Жрец задохнулся от беззвучных, разрывающих грудь рыданий.
Никто не видел этого. Никто никогда не увидит.


***
Три дня и три ночи Уджагорреснет не выходил из своих покоев, на расспросы стражи за дверью отвечая, что оскорблен царским подозрением и должен восстановить душевное равновесие.
Он не ел. Не пил. И не спал.
Верховный Жрец сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и глядел на бронзовый браслет, зажатый в ладони. Острые грани впивались в кожу, оставляя следы, но он не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал, кроме этой тяжести — тяжести целого Египта, лежащего на его груди.
Память приходила обрывками, не спросив разрешения.
Амасис… Он ненавидел этого фараона. Толстый, самодовольный, с руками, унизанными золотыми перстнями, — Амасис, который пробился к трону через кровь и предательство, который окружил себя греческими наёмниками и торговал египетскими святынями за кипрскую медь и лес из Ливана. Который закрывал глаза на поборы жрецов и позволял храмам приходить в запустение, лишь бы удержать власть, покупая ненадежных союзников.
Уджагорреснет презирал его. Но когда Амасис умер — внезапно, от удара, в разгар пира, а Камбис повёл свои армии к границам Египта, Уджагорреснет вдруг понял —  этот толстый, продажный фараон, отринувший древние традиции был последним, кто удерживал равновесие. При нём Нил разливался вовремя, урожаи были обильны, а в стенах храмов все же исполнялись тысячелетние культы.
«Ты думаешь, я не знаю, что ты презираешь меня?» — сказал ему однажды Амасис, вызвав среди ночи. Старый фараон лежал на низком ложе, обложенный подушками, с ногой, распухшей от старой болячки. — «Ты думаешь, я сам себя не презираю?»
Уджагорреснет тогда промолчал, смешивая снадобье.
— «Я родился в грязи», — продолжал Амасис. — «Мой отец был пастухом, а мать — дочерью рыбака. Я стал фараоном потому, что собственным умом возглавил ливийские полки, солдаты полюбили меня, а жрецы ненавидели моего предшественника — Априя. Ни один бог не коснулся моего чела священным маслом — я сам взял корону! И я удержу её любой ценой…».
— «Любой ценой», — эхом повторил тогда Верховный Жрец.
— «Да, даже ценой презрения таких, как ты». — Амасис усмехнулся. — «Чистых, праведных, верящих в Маат… Вы думаете, мир можно исправить молитвами и правильными поступками. А я знаю — мир можно только удержать. Как переполненную чашу. Чуть дрогнула рука — всё пролилось».
— «И ты держишь».
— «Держу». — Амасис взял из его рук чашу с лекарством, отпил глоток, поморщился. — «Горько!».
— «Лекарство всегда горько, фараон» — усмехнулся Уджагорреснет.
— «И жизнь тоже». — Амасис смотрел на него поверх края чаши. — «Ты думаешь, я не знаю, что ты мечтаешь о Египте, которым правили бы жрецы, египетские воины защищали границы, а судьи судили бы по совести? Это прекрасная мечта. Но она разобьется о персидские копья. Кир идёт на Вавилон, идет на Лидию и другие царства. Египту нужен не святой потомок вечных традиций. Египту нужен тот, кто сможет торговаться, унижаться, лгать — и выиграть ещё пять лет, ещё десять…»
— «И ты торгуешься…».
— «Торгуюсь! И унижаюсь! И лгу!». — Амасис отставил чашу. — «А когда я уйду в страну Заката — все эти праведники, которые сейчас плюют мне вслед, будут писать на стенах гробниц — «Амасис, да живёт он вечно, восстановил храмы, умножил богатства Обеих Земель…. Потому что мёртвым фараонам прощают всё!». — он замолчал, тяжело дыша. — «А тебе, Уджагорреснет, я скажу то, чего не скажу никому другому». — Голос фараона вдруг стал тихим, почти шёпотом. — «Я боюсь. Не смерти — смерти я не боюсь… Я боюсь, что после меня не останется никого, кто сможет удержать эту чашу. Мой сын слаб. Мои военачальники продажны. Мои жрецы думают только о власти, о своих традициях и храмовом золоте… — даже ты…»
— «Зачем ты говоришь мне это?» — спросил Верховный Жрец.
— «Потому что ты меня ненавидишь», — ответил Амасис. — «А ненависть — это тоже память. Ты запомнишь меня. Ты запомнишь мои слова. И когда придёт время — может быть, ты вспомнишь, что даже продажный фараон-узурпатор может любить свою страну. По-своему. Ты вспомнишь…!».
Уджагорреснет тогда не ответил. Он вышел из покоев, унося пустую чашу и тяжесть чужих слов. Но теперь, через десятки лет, сидя в темноте персидского дворца с бронзовым браслетом в руке, он вдруг понял, что Амасис был прав.
Всё, что он делал — убивал, лгал, предавал, притворялся, — было попыткой удержать чашу. Не для себя — для народа. Для Египта. Для той самой Маат, в которую верил и он сам. И только он, Уджагорреснет, Верховный Жрец Нейт, правая рука фараона, главный врач Обеих Земель и командир египетского флота видел Маат иначе. Только ему боги открыли тайну, спрятанную в библиотеке «Дома Жизни», раскрыв лицо потомка Первого Псамметиха — Петубаста. Но теперь Петубаст мёртв.  Чаша разбилась. Династия Саисских фараонов ушла в вечность навсегда. Маат уже нельзя восстановить — он уничтожен…


***
Уджагорреснет стоял в проходе между колонн храма Нейт в Саисе. Это был его храм — он знал здесь каждый камень, каждый иероглиф, каждый запах. Но сейчас всё было иначе. Колонны храма уходили в бесконечность, теряясь в туманной мгле. Свет был ровным, без источника, словно сама вечность сочилась сквозь стены святилища. Воздух пах ладаном и миррой, но слишком густо, приторно.
Где-то далеко монотонно пели жрецы. Уджагорреснет не мог различить их слов — лишь вибрацию, гул. Внезапно он ощутил, будто кто-то наблюдает за ним сзади. Верховный Жрец обернулся  — они были везде. Статуи богов, высеченные из чёрного и золотого камня стояли вдоль стен, и все они смотрели на него. Тысячи глаз — из обсидиана, из лазурита, из пустоты — смотрели в одну точку — на него. Уджагорреснет хотел закричать, но голоса не было. Он захотел побежать, но ноги предательски вросли в каменные плиты храма. 
И тогда из глубины зала, из самой темноты, начала подниматься Она…
Нейт… Она была огромна — выше колонн, выше самого неба. Исполинская корона ослепительно сияла на её голове, луна и солнце горели в её глазах. Лук богини был закинут за плечо, а стрелы в колчане звенели, как цикады в летний полдень. Её лицо было прекрасным — той особой, ледяной красотой, которая не имеет ничего общего с человеческой.
Рядом с ней, чуть позади, стояла Маат. Такая же огромная, она казалась прозрачной — почти невесомой. Богиня с пером страуса в волосах, с крыльями вместо рук, раскинутых в стороны и концами своими уходящими в бесконечность. Они смотрели на него. Они всегда смотрели. Еще прежде, чем он родился — они смотрели на него — в этот миг Уджагорреснет осознал это так ясно, что по спине пробежал мертвенный холод.
Нейт нагнулась и протянула ему руку — длинные пальцы богини, унизанные кольцами, стали вдруг меньше и легко коснулись его щеки.
Холодные? Тёплые? Он не мог понять…
— Ты вернёшься, — сказала она не раскрывая губ. Голос её звучал из глубины, из-за пределов, из самого сердца вечности. — Ты всегда возвращаешься…
Маат шагнула вперёд и встала рядом с Нейт. Их плечи соприкоснулись. Их профили слились в один.
— Я взвесила твоё сердце, — печально сказала Маат. Голос её был тих, как шелест папируса. — Оно тяжелое, Уджагорреснет…!
— Я знаю, — прошептал Верховный Жрец.
— В нём кровь — много крови... И ложь… И слёзы, которые ты не позволил себе пролить — продолжала богиня, с укором глядя на него.
— Я знаю — вновь прошептал Уджагорреснет.
— Но в нём есть и свет, — возразила Нейт. — Тот свет, которым ты делился с другими. Те жизни, которые ты возвращал тысячам умирающих. Та надежда, которую ты носил в себе, даже когда никто в нее не верил…
— Этого мало, — опустил голову Верховный Жрец. 
— Этого никогда не бывает мало! — ответили богини вместе, и голоса их слились в один — проникающий в самую душу.
Они наклонились к нему. Две женщины, две богини склонялись над крохотным человеком, восхищенно глядящим на их превосходящее все человеческие слова Величие. Их лица приближались и вдруг Уджагорреснет с изумлением разглядел, что у них одно лицо на двоих. Одно невероятно прекрасное лицо, один рот, одни глаза, смотрящие прямо в его сердце.
Губы коснулись его лба. И в это мгновение — в кратчайший миг между ударом его сердца и вечностью — прекрасное лицо богини дрогнуло. Оно поплыло, как пчелиный воск над пламенем жаровни. Корона потеряла форму и съехала набок, превращаясь в длинные, торчащие уши. Кожа потемнела и покрылась щетиной, а рот вытянулся в уродливый, звериный оскал.
Сет… — Бог хаоса, убийца Осириса, владыка красных пустынь и бурь навис над ним. В красных глазах его с вертикальными зрачками не было ни любви, ни гнева — только голод.
— Ты предал, — прорычал Сет и горячий ветер из его пасти обжег лицо Уджагорреснета. — Ты предал всех, кого любил. И теперь они мертвы…!
Верховный Жрец хотел закричать от страха, но голос умер в его горле, словно глотка вдруг набилась горячим песком.   
— Нейт ушла, — сказал Сет. — Маат ушла. Остался только я! И пустыня. Ты думал, что служишь порядку? Ты служил мне! Всегда! Потому что порядок, построенный на лжи, — это и есть хаос. А хаос — это и есть я…! — Сет оглушительно рассмеялся и выпрямился во весь свой чудовищный рост.
Бушующая красная пустыня разверзлась за его спиной — бесконечная, безжалостная, вечная. Взметнувшийся до самого неба песок необъятными тучами кружил в ней, погребая все в непроглядном раскаленном гробу.
— Я буду ждать тебя, — грозно прорычал бог хаоса. — Там где кончается жизнь и начинается Ничто. И ты придёшь! Ты всегда приходишь ко мне! — Сет протянул руку — звериную, с когтями, шерстью и тяжелым запахом смерти. Громадная, могучая, она быстро приближалась, нацелившись схватить Уджагорреснета за горло.
Охваченный первобытным ужасом Верховный Жрец закричал и проснулся.




Тринадцатый свиток

Постарайся, чтобы память, которую ты оставишь о себе после смерти, была совершенной, а это будет так, если при жизни ты будешь служить истине и соблюдать честность и справедливость. Ибо не бывает сердца человеческого, на которое невозможно было бы рассчитывать.

Поучения Мерикаре, XXII век до н. э


Насквозь мокрый от пота, Уджагорреснет поднялся с пола. Он умылся, надел свои лучшие одежды — тонкий лён, безупречно белый, без единого пятна. Золотые браслеты Дария остались лежать на столике. Вместо них он надел на запястье бронзовый наруч Хефера — открыто, не пряча — пришло время снять маску.
Верховный Жрец вышел в коридор. Стражники у дверей проводили его взглядами — что-то в осанке этого египтянина заставило их отступить на шаг, опустив копья.
— Я хочу видеть Царя! — решительно произнес Уджагорреснет. Голос его был спокоен, но в нём звучала та особенная, не терпящая возражений серьезность, какая бывает у людей, готовых к смерти.
— Сегодня Царь принимает в малом зале. Я доложу… — развернулся один из стражников.
— Не нужно. Он примет меня — сурово возразил Уджагорреснет.
Стражник поколебался мгновение, но кивнул и отступил, ловко и быстро обыскав Верховного Жреца, чтобы убедиться, что за одеяниями не скрывается что-либо, способное навредить Владыке.
Дарий сидел за низким столиком, склонившись над картами. Новый поход, все новые мятежи и пылающие границы, что нужно удержать. Война никогда не закончится — Дарий понял это в тот день, когда следом за Бардией убил Гаумату и воссел на трон. Война — не событие — это состояние — это сама форма, сама суть…
— Ты пришёл без приглашения, — бросил Царь Царей, не поднимая головы. — И без украшений, которые я подарил тебе —я не слышу их звона…
— Я пришёл, чтобы открыть тебе Истину, Царь Царей — ровно начал Верховный Жрец.
Дарий поднял глаза и удивленно вскинул брови.
Уджагорреснет стоял перед ним — прямой, спокойный, с лицом, на котором не было ни страха, ни надежды. Только тихая, глубокая усталость человека, который слишком долго нёс непомерный груз и, наконец, решил его сбросить.
На его запястье тускло мерцал бронзовый браслет — грубый, воинский, с выцарапанными иероглифами.
Дарий окинул жреца внимательным, испытующим взглядом и медленно отложил стило.
— Я слушаю, — сказал он.
— Меня зовут Уджагорреснет — Верховный жрец Нейт. Главный советник при фараоне Амасисе. Командующий египетским флотом. Личный врач царя Камбиса и наставник фараона Петубаста, которого твой сатрап Арианд убил как мятежника.
Дарий молчал. Его лицо было непроницаемо.
— Я убил Камбиса, — продолжил Уджагорреснет. — Не рана, не гнев богов и не случайность унесли его жизнь — я! Больше месяца он пил со мной напиток, что делает кровь жидкой, а каналы тела хрупкими. Он пил его жадно — намного чаще, чем я. Его рана от собственного клинка на охоте была пустяковой, но никогда не зажила бы потому, что я так решил! Я закрыл ему глаза, зная, что отправляю его в царство мертвых, быть может, против воли Ахурамазды.
Дарий продолжал молчать, лишь внимательно глядя.
— Я вдохновил восстание Петубаста, — продолжал Уджагорреснет. — Я готовил его много лет, а когда Амасис умер и на трон взошел Псамметих — я предал его, чтобы запустить в Египет огонь и выжечь наследников узурпатора. А потом, когда Камбис был мертв, хотя тело его еще не остыло — именно я отправил Петубасту весть из пустыни. Я сказал ему: «Царь мертв. Персия раздираема смутой. Верный для тебя момент — возьми Египет».
— Он взял, — кивнул наконец Дарий.
— Он взял — подтвердил Уджагорреснет. — А затем я узнал, что ты, Царь Царей, обрел власть. И схватил ее куда быстрее, чем мы рассчитывали. И тогда я уехал в Сузы, чтобы выиграть время Петубасту. Чтобы отвлечь тебя от запада. Чтобы убедить тебя, что Египет слаб и может подождать. Чтобы Арианд, которого ты послал с малым войском, столкнулся с Петубастом, у которого было намного больше людей, и исход, казалось, был предрешён. — Голос Верховного Жреца впервые дрогнул. — Исход оказался иным... И теперь Петубаст мертв — династия прервалась. Восстановить Маат, к чему я стремился всю свою жизнь — невозможно. Так что теперь я лишен смысла жить дальше. Я — капитан без корабля, я жрец без храма и человек, трижды предавший тех, кому служил!
Дарий молчал.
— Если бы Петубаст послушался меня еще один раз... Если бы он отступил, затянул Арианда вглубь, а не лез впереди собственной армии… — Уджагорреснет закатил глаза. Кулаки его непроизвольно сжались.
— Но он не послушался — холодно отозвался Дарий.

— Он не послушался. — Уджагорреснет закрыл глаза. — Он хотел сделать мне сюрприз. Он хотел, чтобы я вернулся и увидел его победителем. Он был юношей, Дарий — юношей на троне. Он умел читать медицинские свитки, умел рассуждать и даже, порой, отличать ложь от правды. Но он еще не умел ждать. Я успел научить его всему, кроме терпения… — Верховный Жрец печально вздохнул.
— И поэтому он мёртв, — отозвался Дарий. — И твой военачальник мёртв — я сам убил его. И твой Египет снова станет провинцией в моей империи. Так что всё, что ты делал все эти годы, все твои жертвы, вся твоя ложь — всё оказалось напрасным.
— Да. — уверенно подтвердил Уджагорреснет. — Всё напрасно, — он открыл глаза и уверенно взглянул на Дария.
Тот ответил на его мужественный взгляд, но промолчал.
— Я пришёл не просить пощады, Царь Царей — я пришёл открыть тебе эту Истину. Ты можешь пытать меня — медленно, как пытали Хефера твои люди, или убить быстро, как убил его сам. Я не стану сопротивляться. И я не буду ни о чем тебя просить.
Дарий долго не говорил ни слова. Светильники в малом зале потрескивали, источая тонкие струйки темного дыма. В воздухе висели запахи благовоний.
— Ты убил моего предшественника, — наконец строго сказал Царь, поднимаясь. — Ты поднял мятеж против моей власти. Ты обманывал меня каждый день в течение года. Ты стоял в двух шагах от человека, которого я казнил, и смотрел, как умирает твой соратник, но не проронил ни звука. — Дарий сделал паузу. — По всем законам, я должен приказать содрать с тебя кожу, набить ее соломой и выставить у ворот Суз. По законам же моей собственной совести — я должен сделать это дважды…
— Я готов, — невозмутимо ответил Уджагорреснет и поклонился.
— Я знаю, что ты готов! — Дарий медленно обошёл его и остановился в двух шагах. — В этом и проблема… — Он кинул взгляд на бронзовый браслет Верховного Жреца.
— Ты говоришь, что всё напрасно. Что твой фараон мёртв, династия пала, а твой Маат разрушен. — Он помолчал. — Но ты всё ещё стоишь передо мной, египтянин. Ты всё ещё дышишь. Ты всё ещё носишь этот браслет. Ты знаешь, что я легко убью тебя, но не просишь пощады… Это не жест отчаяния — это жест веры.
— Веры во что? — горько усмехнулся Уджагорреснет.
— Веры в то, что смерть — не конец, — ответил Дарий. — Ты веришь, что где-то там, в ваших полях Иалу, последний фараон ждёт тебя с распростёртыми объятиями. Ты веришь, что тот военачальник уже встал рядом с ним в строю. И веришь, что, когда придёт твой час —  ты увидишь их лица и услышишь — «Ты вернулся к нам, учитель, мы ждали тебя…» — Дарий ловко подражал голосу Хефера, передразнивая.
Уджагорреснет молчал, опустив глаза в пол.
— Я не верю в это, — разочарованно проронил Дарий. — Сам я верю, что после смерти есть лишь тьма… Но я завидую вашей вере... И уважаю человека, который ради неё готов умереть. — Царь помолчал. — Ты знаешь, что мой отец, Гистасп, был первым, кто принял учение Заратуштры? Он часто сидел у ног пророка и слушал его речи о борьбе Света и Тьмы, Истины и Лжи, о свободе выбора и о конечной победе Ахурамазды. Я был мальчишкой, когда Заратуштра умер — его убили туранцы во время набега. Мой отец оплакивал его так горько, как не стал бы оплакивать родного брата…
— Я не знал этого.
— Мало кто знает. — Дарий усмехнулся. — Я не люблю вспоминать о том, что мой отец был мистиком. Но я помню, как он сказал мне однажды: «Истина не в том, чтобы никогда не ошибаться. Истина в том, чтобы, ошибившись, найти в себе силы признать это и продолжать идти дальше». — Он внимательно посмотрел на Уджагорреснета. — Ты ошибся, египтянин. Ты проиграл. Твой фараон мёртв. Но ты пришёл и открыл мне Истину.  Ты не боишься смерти. И ты веришь. А это стоит больше, чем твоя Ложь…
— И что ты сделаешь со мной? — Уджагорреснет поднял глаза и безразлично взглянул на Царя.
Дарий долго молчал, расхаживая по залу, крепко сцепив руки за спиной.
— Моя мать, — сказал он наконец. — Ирдабама — ты вернул ей свет, как и обещал. Она снова видит восход, лица внуков, цветы в саду. Она сказала мне вчера: «Ты стал старше, и я вижу это, благодаря ему. Этот египтянин — честный человек».
— Она ошибается, — возразил Уджагорреснет. — Я — не честный человек. Я лгал тебе каждый день. Я предавал многих…
— Ты не понял ее слов, жрец — хмыкнул Дарий — она не о твоих поступках — она о твоем сердце… — Царь отвернулся и подошёл к окну.
За ним, в утреннем свете, сияла громада недостроенного еще дворца.
— Я сохраню тебе жизнь, Уджагорреснет — наконец тяжело сказал он. — Не потому, что ты не боишься смерти. И не потому, что тебя полюбила моя мать. А потому, что сам я хочу, чтобы ты увидел, как рушатся царства и восстают новые. Как твой Египет снова становится персидской провинцией. И как твоя Нейт смотрит с высоты небес и говорит тебе — «Ты проиграл». — Дарий обернулся.
Уджагорреснет стоял молча, потрясенный.
— Я казнил твоего соратника у тебя на глазах, — продолжал Дарий. — Я отрубил ему голову и выставил у ворот. Но, я сделал это не потому, что хотел проверить тебя — хотя и это тоже. Я сделал это потому, что он был солдатом армии мятежников, приспешником Лжи и заслуживал смерти по законам войны. Но я не хочу, чтобы твоя голова украшала мои ворота. Ты не солдат. Ты — свидетель…
— Свидетель чего? — изумился Верховный Жрец.
— Свидетель того, что даже в проигрыше можно сохранить достоинство. — Дарий помолчал. — И ещё. Ты убил Камбиса. Я не любил Камбиса — он был жесток, безумен, он убил своего брата и потерял империю. Но он был из рода Ахеменидов, и его кровь на твоих руках. По всем законам я должен покарать тебя. Но я не могу карать человека, поступок которого дал шанс Ахурамазде возвести меня на трон. И того, кто спас мою мать от вечной тьмы — это нарушило бы равновесие, которое я пытаюсь сохранить.  — Дарий сел на своё место и снова взял стило.
Несколько мгновений ничего не происходило. Слышался лишь шелест стила по глине — Дарий что-то писал.
— Ты хотел бы что-то попросить у меня? — голос Царя прозвучал почти любезно.
Уджагорреснет молчал, собираясь с мыслями, сбитый с толку неожиданностью результата признания. Потом медленно опустился на одно колено и склонил голову.
— Царь Царей, — ответил он. — Я прошу не за себя.
— За кого же?
— За Египет, за мою страну…
Дарий взглянул на него сверху вниз.
— Твой Египет поднял мятеж против моей власти. Твой фараон погиб в битве с моим сатрапом. И за обман твоя страна должна понести наказание — чего же ты просишь?
— Милосердия и мудрости — уверенно сказал Уджагорреснет. — Не для меня — для них. Для храмов, которые не разрушат, если ты прикажешь их сохранить. Для жрецов, которых не убьют, если ты так прикажешь. Для каналов, которые придут в запустение и для полей, которые некому будет орошать, если твои войска обескровят Египет… — Верховный Жрец поднял голову. — Ты строишь империю, Дарий. Ты хочешь, чтобы она стояла вечно. Но империя, построенная на пепле и слезах рухнет, как только ты закроешь глаза. Скажи же, ты хочешь, чтобы Египет помнил тебя как кровавого завоевателя или как царя, что принёс порядок вместо хаоса, справедливость вместо мести, жизнь вместо смерти?
Дарий молчал.
— Я попрошу у тебя три вещи, — сказал Уджагорреснет. — И если ты дашь их мне — я клянусь Нейт, водой Великой реки и огнём Ахурамазды, который ты чтишь, что стану верно служить тебе. Я буду лечить твоих воинов и твоих детей. Я буду учить персидских лекарей тому, что знаю сам. Я стану молиться за твою победу в каждом храме, куда меня пустят…
— Говори! — приказал Дарий.
— Первое — поклонился Уджагорреснет. — Пророй канал от Нила к лазурным водам ... Много веков назад фараон Рамсес начал его, а фараон Нехо пытался закончить, но забросил. Оракул предсказал, что канал этот принесет Египту богатство, но станет служить иноземному правителю — теперь я вижу, что оракул не ошибся…, доведи дело до конца! Торговые пути, что откроет тебе этот канал, принесут Персии больше золота, чем десяток военных походов. А имя твоё будут помнить вечно как имя царя, соединившего два моря.
Дарий медленно кивнул.
— Второе — продолжал Уджагорреснет — восстанови храмы Египта. Те, что разрушили Камбис и Арианд. Те, что обветшали за годы смуты. Верни жрецам право служить богам так, как учили наши предки. Не для того, чтобы ублажить Нейт или Осириса — ты не веришь в них. Но для того, чтобы народ Египта увидел — новый царь чтит их традиции. И лишь тогда они полюбят тебя. А любовь — это лучшая защита от мятежей…
Дарий кивнул снова.
— Третье. — Уджагорреснет замолчал, собираясь с силами. — Позволь мне вернуться в Египет. Не сейчас — когда ты сочтёшь нужным. Когда империя успокоится, когда Арианд отчитается о победе, когда ты сам позволишь… Я хочу умереть на своей земле. Я не хотел бы, чтобы душа моя блуждала вечность по чужим, персидским землям...
— Это не три вещи, — сказал Дарий. — Это две. Канал и храмы. А третье — не просьба, а право!
— Право? — удивился Уджагорреснет.
— Каждый человек имеет право умереть там, где родился! Даже враг. Даже предатель. — Дарий помолчал. — Я дам тебе это право, Уджагорреснет. Но не сейчас…И я дам Египту канал —  прикажу начать работы в ближайшее время. Инженеры Камбиса уже изучали его остатки — он был прорыт, но не закончен — Камбиса это не интересовало, его влекли лишь завоевания. А я доведу его до моря. Пусть твой Египет помнит —  Дарий не только завоевывает, но и строит — на тысячи лет!
— А храмы?
— Храмы будут восстановлены — кивнул Царь. — Я издам указ и ни один персидский воин не сможет входить в египетские святилища без разрешения жрецов. Ни одна статуя не будет сброшена с пьедестала. Ни один свиток не будет сожжён. Ты доволен, египтянин? — Дарий усмехнулся. — А за это ты сам коронуешь меня фараоном в Саисе… — подмигнул он.
Уджагорреснет медленно поклонился и поднялся с колена.
— Если умереть на родной земле — это мое право — у меня осталась третья просьба — осторожно начал он.
Дарий взглянул на него исподлобья и улыбнулся, восхищаясь наглостью и бесстрашием египтянина.
— Отпусти Демокеда — позволь ему вновь увидеть море… — Уджагорреснет принял молчание Царя за дозволение. — Найди ему такую задачу, что поможет и твоей империи, и ему, ведь ты мудрый владыка… А если тебе или любому, на кого ты укажешь потребуется помощь искусного врача… — я всегда буду к твоим услугам — развел руками Верховный Жрец.
Они смотрели друг на друга — Царь Царей и Верховный Жрец побеждённой страны, убийца и спаситель, враг и союзник. В гнетущей тишине два взгляда сверлили друг друга, словно стараясь заглянуть внутрь — туда, где обитало все, что важнее любых слов.
— Почему ты не избавился от дряхлого Амасиса и не стал фараоном сам? — наконец спросил Дарий, прищурившись.
Верховный Жрец вздрогнул и помолчал, собираясь с мыслями.
— В этом не было бы Маат — тихо ответил он. — Я не рожден фараоном и не должен был им стать. Я нарушил бы традицию, оскорбил бы богов подобным поступком…
— Боги… — улыбнулся Дарий. — Я слышал, Камбис как-то сказал тебе, что наши боги сильнее… Пожалуй, он был прав! Да! Я сам убил Бардию и захватил власть —  тише добавил Царь. — И убил всех, кто стоял на моем пути, потому что в моих глазах они приспешники Лжи, а не Истины. И в этой жестокости, в которой вы нас обвиняете — Дарий закатил глаза — наша сила! И наша мудрость! Делать то, что считаешь Истиной и быть сильнейшим, если ты сильнейшим рожден…
Уджагорреснет смотрел на него и ничего не отвечал.
— Ты невероятно умен, жрец — продолжил Дарий. — Возложив на себя корону Обеих Земель заранее ты, быть может, устоял бы от натиска Камбиса и спас свою страну от судьбы персидской провинции… Но ты не сделал этого! Чего тебе не хватило? Смелости? Решительности? 
— Мы по разному понимаем Истину — Царь Царей — и для меня традиции священнее личной воли… —  почтительно ответил Верховный Жрец.
Дарий презрительно фыркнул и поморщился, не спуская глаз с его лица, остававшегося невозмутимым. Вновь повисло тягостное молчание.
— Знаешь почему я не сомневаюсь в том, что ты не предашь вновь? — строго спросил Дарий, глядя на застывшего Уджагорреснета. — Почему я верю тебе и знаю, что на этот раз моя вера будет оправдана…?
— Почему, Царь Царей?
— Потому что в этом больше не будет того Маат, ради которого ты всегда жил! Не будет ничего, что могло бы сподвигнуть тебя ослушаться меня или решить дальше идти к своим целям —  все они теперь мертвы…
Уджагорреснет едва заметно вздрогнул, а затем кивнул. Сердце его облилось горечью и осознанием, что этот чужеземец прав и понял его куда тоньше и глубже, чем он мог бы ожидать от перса. Чем он мог бы ожидать от кого угодно.
— Ты свободен, — сказал наконец Дарий, отворачиваясь обратно к картам и письмам. — Иди…
Уджагорреснет почти бесшумно зашагал по мягким коврам зала. Он не мог поверить тому, что случилось в этом зале, словно все это было наваждением. Словно он все еще спал и не мог очнуться. Или так решили сами боги? Сет, что обещал ждать его…?
— Эй, египтянин! — властный голос Дария окликнул его у самого выхода.
Уджагорреснет медленно обернулся.
— Тот браслет, что ты носишь, — крикнул Дарий. — С иероглифами. Скажи мне, что там написано?
Верховный Жрец посмотрел на своё запястье. Бронза тускло мерцала в утреннем свете. Холодная, мертвая, тихо хранящая память о том, чего больше нет.
— «Щит Маат не отступает», — прочитал он вслух.
— Хороший девиз! Для храброго воина… — усмехнулся Дарий и, улыбаясь, кивнул.
Уджагорреснет кивнул в ответ и вышел из зала.


***
Уджагорреснет стоял в Саисе у входа в гробницу, которую начали высекать для него тридцать лет назад, когда он еще был молод и верил, что впереди его ждет вечность. Работы прерывались, возобновлялись, снова замирали. Персы, восстание, Сузы, смерть, ложь, возвращение — слишком многое произошло за последние годы. Слишком часто менялись фараоны, возлагавшие корону Обеих Земель на свои головы…
Теперь гробница была готова. Верховный Жрец Нейт смотрел на свою наофорную статую, возвышавшуюся на постаменте перед входом. Лицо его самого, высеченное из тёмного базальта, смотрело прямо перед собой, вдаль — в бесконечность. Глаза из чёрного камня блестели холодно и вечно. В руках статуя сжимала наос с фигурой Осириса внутри — дань древней традиции.
Уджагорреснет медленно обошёл статую, читая символы, искусно вырезанные на камне, испещрив его серую, гладкую поверхность. Его собственная автобиография — его прижизненный отчёт перед богами и потомками.
Главный врач Обеих Земель, казначей царя Нижнего Египта, Верховный Жрец богини Нейт, командующий царским флотом, начальник переписчиков Великих текстов, номарх Саиса, чати — правая рука великих фараонов.… И дальше, столбцы лживого хвастовства, к которому он нарочно приложил руку:
«Великий царь всех чужих земель Камбис пришел в Египет, приведя чужеземцев из всех стран. Когда он завладел страной — они обосновались тут, и он стал великим повелителем Египта, великим царем всех чужих земель. Его величество назначил меня своим главным лекарем и приказал мне оставаться при нем в качестве друга и управляющего дворцом».
«Царь Верхнего и Нижнего Египта Камбис прибыл в Саис. Его величество лично прибыл в храм Нейт. Как и все цари до него, он пал ниц перед ее величеством Нейт. Как и все добрые правители, он принес много добра в жертву великой Нейт, Матери бога, и всем великим богам Саиса. Его величество сделал это, потому что я поведал его величеству о величии ее величества, богини, которая является матерью самого Ра…».
«Я вернул храмам их доходы, отобранные во времена смуты. Я спас многих людей во времена, когда их одолевали тревоги и неизвестность. Я восстановил и преобразовал «Дома Жизни», где станут постигать мудрость многие поколения врачей. Я составил для царя Верхнего и Нижнего Египта Дария его титулатуру, дабы его имя жило в веках. Я сделал так, что Египет процветает под властью Персии, ибо мудрость повелевает выбирать мир, а не войну…»
Ни слова о Петубасте. Ни слова о Хефере. Ни слова а «Щите». Ни слова о яде, вошедшем в кровь Камбиса… — только ложь. Только позолоченная, отполированная, высеченная в камне измена.
Уджагорреснет долго стоял перед статуей, глядя в эти темные глаза, которые смотрели сквозь, мимо него, дальше — в ту вечность, куда он никогда не сможет войти.
— Ты красив, — сказал Верховный Жрец каменному лицу. — Ты очень красив! И ты — самый страшный лжец из всех, кого я знаю!
Каменный Уджагорреснет молчал.
— Я не узнаю тебя, — продолжал он. — Я не помню, чтобы когда-то был таким спокойным... Таким уверенным… Таким мёртвым… — Он протянул руку и коснулся базальтового плеча. Камень был холодным — той особой, глубинной холодностью, которая не согреется никогда.
— Прости меня, — прошептал он, — и толкнул.
Статуя качнулась. Накренившись на постаменте, она замерла на мгновение — и рухнула.
Удар о каменные плиты был глухим, тяжёлым, окончательным. Базальт раскололся. Голова отделилась от туловища, откатилась в сторону и застыла на песке, глядя каменными глазами в небо.
Уджагорреснет стоял над обломками. В груди его, там, где когда-то билось сердце, было пусто и тихо. И, впервые за много лет,  почти спокойно.
Верховный Жрец сел прямо на песок, прислонившись спиной к пустому пьедесталу у гробницы, и долго сидел так, глядя на запад, где ладья Амона медленно и вечно опускалась за горизонт.
Вспоминать не хотелось, но память текла сама:
Саис. Библиотека храма Нейт. Пыльные свитки древних папирусов, пахнущие вечностью. Юноша в белой одежде ученика, сжимающий в руках первый медицинский трактат.
— «Учитель, а правда, что сердце — это сосуд»?
— «Правда».
— «А что бывает, когда сосуд разбивается?»
— «Тогда душа вытекает», — ответил он тогда. — «И человек умирает…».
— «А можно склеить разбитый сосуд?»
— «Иногда — можно. Но редко, да и швы всегда будут видны…»
Мальчик помолчал, разглядывая свои чистые руки. — «У тебя есть такие швы, учитель?» — спросил он.
— «Есть».
— «Они болят?»
— «Иногда. Когда я вспоминаю о них…».
— «А когда ты работаешь?»
— «Тогда я не вспоминаю…». — Он улыбнулся. — «Работа — лучшее лекарство от боли…».
Уджагорреснет думал о «Домах Жизни». Десять лет —  долгие годы после возвращения из Суз он посвятил им. Перемены, новое устройство... Раньше большинство врачей учились у своих отцов или у случайных наставников, что передавали им знания отрывочно, лечили по старым папирусам, не понимая, почему одно помогает, а другое убивает — он изменил это.
В Саисе, в Мемфисе и в Фивах при Домах Жизни он открыл новые школы. Не просто мастерские, где жрецы показывали, как держать скальпель, — а настоящие — с библиотеками, с хирургическими залами, с хранилищами для трав и эликсиров. Он собрал все медицинские тексты, какие смог найти в Обеих Землях, велел переписать их, снабдил комментариями и разослал по номам. Он заставил врачей учить не только ремесло, но и постигать саму сущность, душу медицины.
Тайные знания, передаваемые сотнями жрецов из поколения в поколение из глубины веков, со времен великого Имхотепа, стали теперь доступны всякому, кто проявлял талант и интерес к искусству врача.
Сын рыбака или простого торговца приходил к «Домам Жизни», чтобы принести клятвы и облачиться в белые одеяния, начав постигать бесконечную мудрость предков, оплаченную ему храмами и всем солидным личным наследством Верховного Жреца.
— «Ты не можешь лечить руку, не понимая, как она устроена!» — часто говорил он своим ученикам. — «Ты не можешь лечить глаз, не зная, откуда он берёт свет и почему перестал видеть! Ты не можешь быть врачом, если лечишь лишь что-то одно, как заведено простыми лекарями, что не в силах постигнуть всего сразу.  Целое — важнее отдельного. Сперва нужно постичь гармонию целого, а тогда поймешь и как лучше лечить…»
Слова Верховного Жреца разрушали вековые устои, словно свет собранных воедино знаний проливался на вековую тьму заблуждений и разрывал ее темное полотно.
— «Не всякую язву можно вылечить мазями, сказал однажды мой друг — порой нужен скальпель. И ты не сможешь лечить сердце, не зная, что оно — не просто мышца, а вместилище самой души, священными каналами соединенное с другими частями тела…»
— «А как понять душу, учитель?» — спрашивали его.
— «Душу нельзя понять», — отвечал он. — «Но можно увидеть её в глазах умирающего. Услышать в первом крике новорожденного. Ощутить в молчании матери, склонившей над телом своего ушедшего в вечность ребёнка. И лишь тогда, когда вы увидите, услышите и почувствуете ее  — вы станете настоящими врачами…».
Теперь в каждом номе было множество обученных по новому лекарей, знающих не только заклинания, или как лечить руку, но и понимающих в травах, в связи языка тела с природой болезни, искусных в хирургии… Теперь раны его народа заживали быстрее, переломы срастались правильнее, роженицы умирали реже, а мор не так свирепо косил города.
Он сделал это!
Он — Уджагорреснет, предатель, убийца, и лжец. Он дал Египту то, чего не мог дать ни один фараон — новое знание, которое не умрёт вместе с ним. Он собрал его из всех врачебных советов древности, переплавил в своем необъятном уме и объяснил простым людям. Весь обитаемый мир теперь держал путь в Египет, чтобы постигнуть совершенство жреческой медицины.
Но этого было недостаточно. Этого не могло быть достаточно…!
Вокруг сгущались сумерки. Нил за спиной Верховного Жреца мерцал свинцовой гладью, отражая багровые полосы заката. Где-то далеко, на восточном берегу, зажигались огни Саиса — города, который он спас и потерял, завоевал и предал, восстановил и оставил.
Дарий сдержал слово. Канал от Нила к лазурным водам был прорыт и открыт. Торговые суда шли теперь из Египта в Персию напрямую, минуя опасные пустынные тропы. Имя Дария высекли на стелах у входа в канал — сделали бессмертным и оставили в веках.
Храмы восстановили. Статуи богов вернулись на свои пьедесталы. Жрецы Нейт, Птаха и Амона год за годом совершали положенные обряды, получали доходы с земель и не боялись, что завтра персидский воин вломится в святилище с обнажённым мечом. Душа самого Египта была сохранена.
Дарий был коронован им в Саисе. Уджагорреснет смотрел, как персидский царь в двойной короне принимает от него скипетр. И как жрецы Нейт возлагают ему на плечи священное полотно. И как глашатай провозглашает:
— Да живёт вечно Царь Верхнего и Нижнего Египта Дарий, избранный богами, владыка Обеих Земель!
Спустя годы народ его стал забывать огни пожарищ над крышами. Дети рождались, не зная страшного звона брони марширующих отрядов, а матери и отцы растили их, не опасаясь, что голод и недород погубят семью. Храмовые кладовые не опустели, а праздники и культы исполнялись точно и в срок, как установлено предками. Отправляясь на другой берег, тела каждого, как и тысячи лет прежде, сохранялись для вечности,  находя покой в гробницах и соединяясь с Осирисом.
«Дома Жизни» наполнялись толпами учеников, что после странствовали и отгоняли страдания тысяч и тысяч несчастных, изумляя весь мир искусством и мудростью. И им по истине не было равных!
Он — Уджагорреснет дал Египту мир, ценой свободы.
Он дал Египту процветание, ценой независимости.
Он дал Египту знание, ценой собственной души…


***
Солнце почти село. Тени удлинились, слились в одну сплошную темноту, и только на западе, над самой кромкой пустыни, ещё тлела узкая полоска меди. Уджагорреснет снял с запястья бронзовый браслет. Иероглифы, выцарапанные рукой Хефера, стёрлись за годы — их почти не было видно. Но он помнил каждую чёрточку — «Щит Маат не отступает»…
— Я не отступил, — прошептал он. — Я сделал всё, что мог. Я вернулся. Я похоронил Петубаста по обычаю предков. Я вписал его имя в списки храма Нейт. Он не будет забыт…— Но я не знаю, простите ли вы меня…
Верховный Жрец повертел браслет в руках, а потом осторожно положил его на обломок статуи. Туда, где должно было быть сердце каменного Уджагорреснета.
— Пусть это будет моим единственным погребальным богатством, — он закрыл глаза. Его дом и  наследство были давно распроданы и оплатили множество школ.
Уджагорреснет думал о полях Иалу. Как Верховный Жрец Нейт он знал каждую строчку «Книги мёртвых», мельчайший штрих на гробничных росписях, каждый ритуал, надежно открывающий душе путь к вечному блаженству. Он сам провожал сотни умерших, читал над ними заклинания, клал им на грудь тяжелые, вылитые из бронзы, серебра и золота амулеты…Но теперь он не верил, что заслужил этого сам.
Поля Иалу — для чистых сердцем. Для тех, чья душа легче пера Маат. А его сердце, многократно взвешенное на весах собственной искалеченной совести, было тяжелее гранита.
Там, в вечности, его ждали…
Отец — жрец Пефтунейт, который сам учил его читать иероглифы и показал, что вера дает человеку силы совершать даже невозможное.
Мать — ласковая Атемирдис, умершая у него на руках, когда ему было десять, и он поклялся никогда больше не плакать.
Жена Хенуттави — та, чьё имя он не смел произносить многие годы, с двумя детьми — сыном Неферхором и дочкой Иретнейт…
Горячий сердцем Петубаст и храбрый Хефер...
Все они ждали его. И, должно быть, верили, что однажды он переступит порог Запада и встретит их, как обещано в древних текстах.
— Я убивал, — сказал Верховный Жрец тихо, обращаясь к тем, кого давно не было. — Я лгал. Я предавал. Я носил маску так долго, что она навечно приросла к моему лицу. И я не помню уже, каким был до того, как стал тем, кто я есть… Я спас многих. Но погубил — еще больше. Я восстановил храмы — но я разрушил династию. Я сохранил бесценные традиции Египта — но я отнял у страны свободу. Я нёс свет в чужие глаза, но сам давно ослеп… Я изучил мудрость, скрытую в тысячах свитков, но не знаю теперь даже, где грань между добром и злом, Истиной и Ложью…, и я не знаю, был ли мой путь правильным — знаю лишь, что другого у меня не было…Я не прошу прощения. И я не попрошу понимания. Я прошу только одного — не ждите меня…! Блаженствуйте в полях Иалу. Услаждайте свой слух музыкой богов. Вкушайте их пищу и согреваетесь в лучах их вечной милости… Не ждите меня — я не приду… — Уджагорреснет вздохнул и замолчал.
Ночь опустилась на Египет — мягкая, тёплая, пахнущая илом и звёздами. Где-то за рекой, в Саисе, горели огни храма Нейт. Жрецы пели вечерние гимны, и их голоса доносились сюда, на западный берег, тихим, едва слышным эхом.
Верховный Жрец открыл глаза. Никого не было рядом. Только песок. Только звёзды. Только разбитая статуя у его ног.
Он поднялся медленно, с трудом — тело все хуже слушалось — годы брали своё. Потом наклонился и с трудом подобрал отколовшуюся голову статуи — тяжёлую, холодную, с черными глазами, смотрящими в бесконечность.
Он долго смотрел на это каменное лицо — своё лицо. Ложное, высеченное в вечности, чтобы обмануть потомков и богов. Но возможно ли это? Нужно ли это…?
— Ты —  не я, — прошептал он. — Я никогда не был таким! — Он опустил голову на пьедестал, рядом с телом, и замер, глядя на запад, в темноту.
Уджагорреснет, сын Пефтунейте, жреца Нейт, врач фараонов и Царя Царей, убийца и спаситель, лжец и свидетель, стоял на западном берегу Нила, у своей роскошной гробницы, и смотрел на молчаливые звёзды.
Вокруг была тишина. Нил, Великая река жизни, текла мимо, как текла всегда, равнодушная к империям и династиям, к победам и поражениям, к жизни и к смерти. Тростник сухо шумел на легком ветру, охладившем раскаленный за день воздух. Гробницы тех, кто давно ушел и тех, кто уйдет скоро — молчали. Ночные птицы что-то кричали в темноту — голоса жизни никогда не замолкают.
Где-то в Саисе горел огонь в храме Нейт.
Где-то в Сузах правил Дарий, что оставит трон наследникам, которые, быть может, не удержат его.
Где-то в Кротоне, свободный Демокед восхищенно слушал речи Пифагора о числах, о музыке сфер и смотрел на море.
А в полях Иалу дети, его собственные дети бегали, цепляя прекрасную женщину за полы роскошного калазириса. Женщину, в своей искренней любви преподнесшую ему роковой сюрприз и чью утрату он так никогда и не смог пережить…
Где-то там же кудрявый, улыбающийся юноша в белых одеждах стоял и ждал его рядом с воином, чья рука вернулась на отведенное богами место, а глаза прозрели и вновь сверкали храбростью.
Уджагорреснет повернулся и медленно побрел прочь. Тяжелые сандалии оставляли на песке глубокие следы.
Его путь был окончен.
А Великая река текла дальше…



Эпилог

Пустыня не прощает — Уджагорреснет знал это с детства — каждый египтянин знал это. Красная земля, что лежит за чертой полей, за последним каналом, за последней пальмой — там нет жизни. Там нет Маат. Там только ветер, песок и бог с ослиной головой, убивший своего брата Осириса, и не раскаявшийся.
Уджагорреснет шёл в пустыню третий день. Нил остался далеко за спиной — узкая лента зелени, с каждым шагом таявшая, съеживавшаяся, превратившаяся в мираж. Провожавших не было. Кто станет провожать человека, идущего умирать…?
Верховный Жрец перестал оглядываться. Вокруг была только бесконечная, вздыбленная ветром песчаная равнина, убегавшая во все стороны, насколько видит глаз. Без ориентиров, без дорог, без надежды.
Солнце стояло в зените — белое, раскалённое, беспощадное. Тени не было — он сам стал тенью.
На третий день поднялся ветер. Сначала — едва слышный шелест, словно пустыня вздыхала во сне. Потом — тонкие, змеящиеся по песку струйки, убегавшие куда-то на запад. А затем — первые удары песчинок о кожу. Мелкие, болезненные, настойчивые.
Уджагорреснет остановился. Он снял сандалии. Снял льняное одеяние, оставшись в одной набедренной повязке, как в далекие дни своего детства, слишком много разливов назад. Он стоял почти нагим посреди разгоравшейся бури, и ветер бил его песчаными плетьми, а небо затягивалось охряной мглой. В клубах песка солнце умирало где-то за горизонтом — пустыня просыпалась.
— Я знаю, ты слышишь меня! — громко крикнул Верховный Жрец.
Ветер завыл громче, словно в ответ.
— Я никогда не молился тебе, Сет! Никогда не приносил жертв! Редко произносил твое имя вслух — признаюсь, я боялся тебя…! Я презирал тебя! И искренне верил, что ты — враг Маат, разрушитель порядка, убийца Осириса… Я строил храмы множеству богов, но не оставил ни одной статуи тебе, Сет! — Ветер рвал слова Верховного Жреца, унося их в бесконечность. — Но именно ты — единственный, кто сможет понять меня. — Голос Уджагорреснета дрогнул. — Ты убил брата и не был прощён. Ты скитался по пустыне, изгнанный из круга богов. Ты стал голосом хаоса, потому что порядок отверг тебя! — Он помолчал. — Я тоже убил. Я тоже изгнан.... Я тоже не заслуживаю прощения…
Буря нарастала. Песок летел со всех сторон, врезаясь в кожу, забиваясь в рот, в глаза и лёгкие. Дышать становилось трудно. Видеть — невозможно. Мир сжимался до размеров слепящей, воющей мглы, раскаленными иглами обжигающей обнаженную, мягкую плоть.
— Я не хочу в поля Иалу! — крикнул Уджагорреснет, перекрывая вой ветра. — Я не достоин вечного покоя среди праведников! Я не хочу смотреть в глаза отцу и матери, которые верили в меня. Я не достоин увидеть жену, которую не спас, и детей, которых не вырастил! Я не хочу стоять в строю рядом с Петубастом и Хефером — они чисты, а я навеки запятнан…!
Он упал на колени и закашлялся. Песок обжигал глаза, мешал дышать.
— Я слышал как-то, — с трудом кричал Уджагорреснет, — что оазисы в пустыне — это души давно ушедших в вечность царств!  — Ветер вдруг стал тише и тело жреца напряглось, как натянутая струна. — Сделай меня таким! — кричал он. — Возьми мою душу и преврати её в стража моей земли! — Уджагорреснет поднял голову к небу, затянутому непроглядной пеленой бури. — Я не прошу прощения! Я не прошу покоя! Я прошу лишь одного — дай мне силу защищать Египет после смерти так, как я не смог защитить его при жизни! Дай мне право быть тенью на границе, голосом, чей шепот слышат в ветре, страхом в сердцах врагов моего народа! Дай мне страдать вечно, чтобы меньше страдал мой народ — и этого будет достаточно…!
Буря взорвалась. Ветер ударил с такой силой, что Уджагорреснета швырнуло на песок. Он упал на колени. Мир исчез — осталась только слепящая, оглушающая, всепоглощающая стихия. Песок забивал лёгкие — он задыхался, кашлял, но не пытался подняться. Щурясь и раскинув руки в стороны Верховный Жрец упрямо смотрел в клубящийся мрак.
Где-то впереди, за завесой бури, ему почудился силуэт. Огромный, с ослиной головой и звериным оскалом, с поднятым скипетром и красными глазами, горящими сквозь бесконечную глубину веков. Бог стоял на гребне песчаной волны и смотрел на него — не с гневом, не с презрением — с пониманием.
— Я ждал тебя — ты знаешь цену, — прорычал голос, древний, как сама пустыня. — Вечное скитание! Вечная жажда! Вечная память без надежды на забвение…! Ты никогда не узришь блаженных полей Иалу! Никогда не обнимешь тех, кто дорог тебе и ждёт на Западе! Твоя душа будет развеяна ветром и собрана вновь! Развеяна и собрана, тысячу раз, десять тысяч раз, вечно...! Ты будешь помнить всё — каждую смерть, каждую ложь, каждую непролитую слезу. И ты будешь страдать. Ты никогда не сможешь забыться — никогда…!
— Я знаю, — крикнул Уджагорреснет. — И я согласен!
— Ты будешь стражем Египта — рычал Сет. — Но Египет не узнает тебя! Ты станешь миражом, обманом зрения, легендой, что рассказывают детям у очага. Твои храмы разрушатся, твои свитки сгниют, а твоё имя исчезнет. Тысячи лет никто не вспомнит, кем ты был!
— Я знаю, — упрямо повторил Уджагорреснет. — Я готов…!
— Тебя навечно запомнят предателем — тем, кто предал собственный народ и обрек его на рабство! — взревел Сет и ударил скипетром так сильно, что, казалось, содрогнулась сама пустыня. Песок вокруг него собирался в вихри, высокие, как небо и страшные, как первородный хаос.
— Я знаю, — хрипло крикнул Уджагорреснет, с трудом подавляя кашель. — Пусть будет так…!
— Тогда иди, — равнодушно ответил Сет и громадная фигура дрогнула, медленно растворяясь в темном мареве бури. Грозный голос бога эхом отразился в свисте ветра, вдруг легко подхватившем израненное тело Верховного Жреца. 
Уджагорреснет поднялся, с непривычной быстротой разогнув спину. Песок струился с его тела, как вода. Ветер, ещё мгновение назад казавшийся яростным, теперь ластился к ногам, словно приветствуя. Во всем своем теле Верховный Жрец почувствовал непривычную, сверхчеловеческую силу. Казавшийся только что раскаленным песок вдруг остыл, а внутри груди Уджагорреснета стало пусто и холодно — словно там поселился лед.
Он сделал шаг. Ещё один. И ещё. Бушующая пустыня покорно расступалась перед ним, открывая путь —  туда, где за горизонтом уже не было ничего. Лишь бесконечные барханы и безжизненная вечность.
Верховный Жрец  шел не оглядываясь.
Он знал, что там, за спиной, где-то далеко за гребнем последней дюны, остался Нил. Остались пальмы и поля, храмы и города, смех детей и живые люди, которые на тысячи лет забудут, что когда-то он был величайшим врачом Египта, Верховным Жрецом Нейт, убийцей царей, правой рукой и учителем мёртвых фараонов. Тысячи лет никто не вспомнит его имени…
Они станут называть его «духом пустыни», «стражем границы» — «тем, кто бродит между мирами». Будут шептать детям — «Не ходи в пустыню ночью — там Сет и его слуги». Станут оставлять у оазисов скромные подношения — лепёшки, финики, кувшины с пивом — чтобы задобрить обреченного на вечные страдания скитальца.
Он станет принимать эти дары. И будет помнить. Всегда помнить и служить…
Силуэт его уже почти растворился в песчаной мгле, когда буря вдруг стихла так же быстро, как началась. Солнце пробилось сквозь облака тяжелой пыли и залило пустыню ярким, медовым светом. Барханы засияли золотом. Воздух стал вдруг прозрачным, хрустальным, звенящим от неестественно быстро охватившей все тишины.
Уджагорреснет все шёл. Его спина — прямая, несмотря на годы, постепенно удалялась, превращалась в крохотную точку на гребне бархана. Спустя несколько мгновений фигура дрогнула и исчезла, растворившись, словно мираж. Пустыня тяжело вздохнула и сомкнулась за ней, умолкнув.
Никто из живых не заметил, что в этот миг ветер вдруг переменился.
Никто не услышал в его дуновении новый голос — тихий, усталый, но не сломленный.
Никто не увидел тени, что быстро скользнула вдоль границы полей и пустыни, — тени, которая замерла на мгновение, обвела взглядом зелёную ленту Великой реки, а потом взметнулась ввысь и растворилась в вечернем сумраке, исчезнув между землей и небесами.
Пустыня приняла его.
Пустыня никогда не отпускает своих.