ЛюдиЗемляВстречи

ЛЮДИ
ЗЕМЛЯ
ВСТРЕЧИ

Геннадий Колодкин

Мелкая лирика

СОННЫМ РОСЧЕРКОМ

За окном горизонтальная нить ночной степи. Да кривая луна сквозь тучи. На стекле - отражение моего лица.
Просвистел встречный, прогромыхал - и умчался своим маршрутом. На перроне ослепил прожектор: «Поспать бы. Просто поспать. Просто поспать…»
Храп соседа напоминает жужжание мухи в спичечном коробке. Я сижу закрыв глаза. Мой приятель напротив:
- Ген, глянь, луна-то полная!
- Не полная. Кривая.
- Пол - ная! Я за ней давно наблюдаю. Кстати, от нее мы ой как зависим!
- Как?
- Не было б луны, он не храпел бы: мол - чал бы!
- Короче так, ты будешь бодрствовать, а я присну. Чуть - чуть. Ес?
- Ты знаешь!
- Не знаю. Я спать хочу.
И снова загремели, как пустые ведра, сцепки. Столбы поплыли назад. Название плохо освещенной станции не разобрать, как ни щурься:
«Нынче у тети Фроси коза отелилась... Отелилась. Окозлилась. Окотилась. А как правильно? Спонтанная фраза. Зачем? Кто знает. Зачем кто-то спит, а кто-то не спит. Просто одному это надо, а  другому - ни фига. И через пятнадцать минут среда. Так-то.
Спроси меня сейчас, зачем еду - вряд ли отвечу. Еду. А отвечу - когда вернусь».


ЖИВУ!

Перестройка дарит мысли. Много мыслей. Тетрадь за тетрадью. Потоки.  Здорово! Страшно! Тошно от страшности. И радостно от того, что мир меняется. А вместе с миром изменяюсь и я. Да так - что периодически впадаю в шок. И думаю, что все, что умираю, что уже не впишусь в повороты событий, что опоздал, что заблудился. Черт-те что лезет в воспаленную голову. Сердце стучит - да так, что стрелка тонометра пугает супругу, - и та пичкает меня таблеткой и валерьянкой. Я то умираю, то воскресаю, снова и опять готов умереть. Но тяга к жизни криком кричит во мне. Кричит! Как не кричала прежде. И вот уже депрессия сменилась восторгом, вот-вот - и я запою хвалу Пестроте!..
Вот так живу. Живу! А кто-то переубеждает опять меня, что мир рухнул и никогда не поднимется. Поднимется. По крайней мере - во мне он встает твердо на свои обе ноги.
Март 1994 года



МОЙ  ГОРОД
Аллегория

В моем Городе кривые дома. К вечеру они - глупые. Ночью - грустные.
В моем Городе не встретишь людей: смотришь на людей сквозь мутные окна - а видишь тени.
Куда подевались люди, спросите вы? Они растворились в кривых  кварталах.
А в квартале дворников работают дворники. Утром и вечером они метут с тротуаров пыль. Они метут сухими метлами и поднимают пыль с тротуаров. Пыль садится на их потные лица и волосы. А когда дворники идут отдыхать, пыль ложится снова на тротуары. И потому у дворников много работы и мало радости. Сказки о дворниках всегда немного печальны.
А в квартале мясников опять зима. Белые мухи садятся в жаркий день и не тают. Не пишите сказки летом. Пишите зимой. Зимой сказки теплей. И потому  я пишу сказки среди мясников. Там зима.
«Ножи наши острые, -  хвастаются всегда мясники, -  мы каждый день и час точим их старательно о свои шершавые, как наждак, языки. Вот  потрогайте!» И они вываливают передо мною свои  красные языки. Они демонстрируют их всегда в такой близости от моего лица, что я невольно и брезгливо дрожу. Тогда, чтобы доставить себе удовольствие, они  достают разделочные ножи и чиркают о свои языки. Впечатляюще высекая искры, металл издает свой ужасный раздирающий звук. На физиономиях мясников восходят улыбки, а с отвислых губ скатывается слюна. 
«Мы питаемся исключительно духовной пищей!» -  заверяют всегда  мясники. Почему «духовной»? Может, они не знают огня и готовят свои обеды в душных электрических духовках? Мой вопрос  пока не нашел своего ответа. Сказки же о самих мясниках не пишутся.
А под карнизами домов живут ласточки. У них птенцы и настоящее сердце. Если на свете есть Любовь - она селится под карнизами. Так говорят ласточки. Я верю им.
А почему бы не так. Так. Тик - так - отбивают на башне  часы. Должно быть, и в часах поселилась Любовь. И если я кого-то люблю, то этому прежде обязан  часам и ласточкам.
«Любовь  -  это курица, которая умом дурна, зато вкусна, и при этом немного костлява». Так говорят мясники. И с их толстых отвислых губ скатывается слюна.
«А первое правило всех глупых обжор то, что они не прочь дружить с мясниками. А мяснику надо что:  корм, язык и острый нож. И при этом число глупых обжор катастрофически  разрастается». Так говорят дворники  и уходят снова мести  тротуары.
Нет!
Любовь  -  это необъяснимо! Любят - потому что любят! Любят  -  потому что умеют  любить! Так можно до слез рассмешить мясников.
Зато  в моем Городе есть огромный (сразу за домами) пустырь. Там раньше  селились собаки. И там, наверное, тоже жила Любовь.
Но мясники  прогнали бездомных и привели стада своих свиней. Они водят их на дорогих поводках. Разве Любовь  и поводок совместимы? Даже если поводок золотой.
Самые правдивые сказки знает пустырь, где когда-то селились собаки. Собаки, в отличие от людей, так и не научились лгать.
Вы знаете что есть Любовь? Тогда попробуйте спеть, чтобы вас услышали ласточки. Если ласточки вам подпоют, вы знаете.
Нет! Оставьте. Боюсь, вы распугаете ласточек. Пусть в моем Городе не будет Любви, но будут ласточки. Пусть, глядя на ласточек, я буду верить, что когда-то и среди людей жила  Любовь.
Сутки в Городе начинает Вечер. Наступает час, и в мою дверь начинают стучать.
- Ты? - с удивлением говорю всякий раз я.
- Паршивый город, не правда ли? - говорит Вечер. - Сырой и мертвый.
Я не могу согласиться. А Вечер не обращает  внимания на возразительный тон.
- Он весь какой-то бутафорский, как сцена театрального спектакля, в котором играет труппа сумасшедших во главе с режиссером без дара, -  говорит Вечер. Он снова задел за больное.
- Они питаются мертвым мясом Великого Эго. Они расчленяют умело его полуистлевшее тело и выгрызают лакомые (на их вкус) куски мертвой ткани, - говорит Вечер о мясниках.
- Выходит, они когда-нибудь съедят  моих ласточек? - ищет ответ мой вопрос.
- Есть  поле вопросов, на котором сеют, - продолжает Вечер. - Есть поле ответов, на котором жнут. Чудно, однако, лишь то, что оба поля отдалены одно от другого  расстоянием. К первому можно добраться и за полчаса, к полю  второму можно не добраться и за двадцать лет.
Сказки о Вечере отчего-то пишутся чаще всего.
И еще у сказок бывает начало, но никогда не бывает конца. Ласточки летают за моря и возвращаются, принося каждый раз на крыльях новые главы. В тех главах не бывает печали. Выходит, ласточки так мудры, если свою печаль, улетая, уносят с собой. Печаль приходит вместе с пылью дворников.
1993 год


Я ХОЧУ БЫТЬ ПТИЦЕЙ !

МОЙ  ГОРОД начинается с кнопки:
Восьмой!.. Седьмой!.. Пятый!..
Лифт опускает меня в мой Город.
Там слева – Бетон. Там справа – Бетон.
Там под ногами и впереди!
Там неба неровный клок зажат Бетоном.
Живые деревья там растут в мертвом Бетоне.
Живое в тисках Бетона там смотрит жадно в небо.
И  Я по колее бетонной спешу.
Не  Я!
Я подчинен Бетону.
Влево, вправо – Я подчинен!
Он думает за меня – не  Я.
Часы на руке: тик-так! Они заодно с Бетоном.
Кто  Я? Кто  Я!
Но серый Бетон молчит. Кто  Я!
Бетон безразличен к моим вопросам.
– Ты  – челнок! (Слышу эхо).
– Я?
– Да–да!
Я – ЧЕЛНОК!
Свои действия, свои поступки, свой жизненный ритм и стиль определяю не Я. И то, что  Я здесь сейчас, –  это не результат моей воли. И то, что через час Я буду там-то, это не каприз моей воли. Люди-муравьи, спешащие по лабиринту Бетона, на каждый вопрос «Зачем?» автоматически всегда отвечают: «Надо!»
Надо?
«Надо», – отвечают люди и продолжают лихорадочный бег: работа – квартира – работа – квартира...
Я механический челнок! В чреве моем, должно быть, спрятана тугая пружина: работа – квартира  – работа – квартира!
Зачем?
Так надо.
Нет!
Я ХОЧУ БЫТЬ ПТИЦЕЙ.
 


ЗЕЛЕНЫЙ ПОЕЗД

По плоской равнине стучит своим железом общий вагон. Возможно, твое место значится под номером тридцать шесть. Под номерами другими едут в вагоне другие люди. Под тобой и ими качается железный путь. И даже ветер за окном пропитан машинным маслом. Даже шепот соседки - «который сейчас час?» - уводит тебя от твоих проблем. Ты не ты. Два часа назад ты был тем-то и тем-то, теперь ты не ты. Тебе хочется благодарить железный поезд: как чудно! как славно! ты  вырвался из автоматизма города! как просто! как невероятно просто вырваться из наскучившей колеи, просто усевшись в поезд. Ты не ты. И что-то другое оживает в тебе. В тебе появляются давно спящие чувства. Приходят робко давно забытые твои желания. Ты можешь просто лежать, щекою уткнувшись в верхнюю полку. И писать в блокнот то, что ты хочешь писать. Нет ни оглядки, нет ни телефонных звонков, недовольных, раздраженных, требующих, просящих, обязывающих. Но странные строчки ложатся в блокнот. И снова кто-то скажет, что написаны они сумасшедшим. Что тем людям ответить тебе? А надо ли? Да-да, нет, не надо. Ты стал похож на беглеца. Да-да, ты беглец. Ты бежишь. И ты кричишь на бегу. Всему, что тебе навстречу, ты с восторгом кричишь. Ты готов обнять каждого встречного. Ты желаешь расцеловать каждого  встречного. Встреча. Встречи. Встречи справа. Встречи слева. Встречи за окном. Встречи во всем. Словно разорвался нелепый порочный круг. Круг лопнул, как мыльный шар. Ха-ха! Там, в городе твоих проблем, этот круг мыслился тебе упругим, вечным, прочным. И он лопнул, как мыльный шар. Только лишь ты сел в качающейся зеленый поезд.


ВЕСНА.  КОНТРАСТЫ

КОНТРАСТЫ - это когда весна, а у вас на душе опять по-зимнему. Это - когда прилетели в поля грачи, а в вашу квартиру явился пьяный приятель. И хочется, хочется говорить о весне! А он говорит о своем. Все о своем. Будто и не вернулись грачи. Что-то точит его, мешая дышать со всеми весной.
Мир - загадка. Но и здесь встречается настоящая Радость. Ищи ее. Найдешь - храни. Счастье - это когда нашел, любишь и сохранил. Счастье - это когда  в  сложном мире не заблудился ты, остался самим собой!

1995 год

ЗВОНКИЙ МИР

А ЗНАЕШЬ, да все нормально. Мир стал звонче, он будоражит умы своей новизной. После плоского, одномерного нынешняя пестрота приводит нас просто в шок. Но разве не это призывали мы? Это. Это. Это! Именно это! А когда Оно наступило, когда пришло, мы просто не узнали, мы боимся поверить глазам.
Шок. Шок от новизны. Путаются понятия в голове, новые вторгаются в нас - причем воинственно, агрессивно, - и этот темперамент тоже из категории новизны.
Ой-ля-ля! Я так запутался в собственных чувствах! Бедный, бедный дядя Ваня, он даже весною говорит о коварстве врагов. К черту врагов! Хвала Весне!!!


НОКТЮРН

КОГДА уляжется буря, мы выйдем на испуганный притихший берег. И станем собирать чудесные раковины. В тех раковинах мы обязательно обнаружим жемчужины. Сбудется многое, о чем мечтали мы. Очень скоро.


ЧАС ПИК

КОГДА хочешь лежать - ложись, лежи. Когда захочешь писать - садись, пиши. Не пиши, когда самое время валять дурака. Весна на дворе: какие строчки?



УХОДЯ, НЕ ПРОЩАЙСЯ
 Эссе

Грэй...
Я курил и смотрел в окно.
Пришел сын:
- Все, - сказал сын.
Я сразу не понял. Затем догадался.
Сын оставил нас вдвоем.
Слезы, слезы, мои слезы текли рекой. Я лишь стеснялся, чтобы их слышали.
Грэй был еще теплый и мягкий, как живой, - он был все еще Грэем. Только его сердце перестало стучать.
Я плакал в окно.
Грэй...
Он скулил от боли только вначале. Живот его был перевязан тряпкой, чтобы остановилась кровь.
Потом была ночь.
Потом пришел день.
Он лежал на моей постели. Я видел, что он в этот день умрет.
Боль. Ее нельзя описать словами. Боль - это когда умирает друг. Остаются приятели. И оттого что этого мало - боль.
Если я когда-нибудь напишу о Грэе, это будет повесть о человеческом Чувстве. Это не обозначается словом Любовь. Любовь есть производная чувства. Последнее по размерам больше.
И чувству не нужны слова. Мы любили и понимали друг друга без слов. Когда люди изобрели слова, они разучились по-настоящему друг друга любить.  Самое лживое слово, произнесенное вслух, - «люблю».
Грэй... Мы с ним даже не попрощались. Уходя, не прощайся, но помни всех. Такое правило. Но так умел уходить только Грэй...
1993 год
 

К У В А Л Д А
Ассоциативное

...Но толпы неугомонных просителей заполонили улицы. Они решили, что  Грядущий день раздавальщик. Многоголосый  ДАЙ! изрезал слух.
«У вас есть руки, – будь я в силе, будь я на месте  живого Бога, сказал бы  я, – есть руки. Что просите вы еще? Идите же и создавайте!»
Они вытаращили на затылках свои глаза и высверлили ими завьюженный горизонт. «Где наш дух?» – истязают теперь вопросами они меня.
Они мыслят пищеварительно. Они мыслят стадно. Они спорят с эхом и только здесь остаются абсолютно правы. И заметьте, они требуют осязаемой радости! А истины им диктуют из гробов их кумиры. Я не могу  втолковать: «Ваш дух, – отвечаю им я, – ушел погулять!»
Тогда в отместку на мою иронию они растревожили  своих и чужих мертвецов. Они вызволили из могил замшелых идолов и стали хороводом кружить вокруг.
«Послушайте!» – протестую я.
«Какую силу таит нелепость?» – щурясь в происходящее, зашамкали  беззубыми ртами их мудрецы. Из нелепости они надеются извлечь эликсиры, которые взбодрят их червивый ум.
«Послушайте!»
«А верно, чтобы увидеть звезды, надо тучи веником распугать?» – обращаются они к мудрецам. «Верно», – отвечают им их мудрецы.
«Послушайте! – раздражаюсь  все больше я, – если вы так хотите вернуться, спешите вперед – земля ведь круглая». Они боятся поверить.
На площадь они выволокли крест. На нем очередной  мертвец. Его подкармливали из рук. Он жрал ребенка.
«Отнимите! – я кричал им  в сквозные уши, – иначе он окрепнет и встанет!»
Они содрали его с креста, оставив на кресте с гвоздями его ладони. Он так истошно орал и стучал костями о крест, что растревожил в округе ворон.  Они расправили мускулистые крылья, слетелись на площадь – и выклевали   им всем глаза.
«Вам нужен дворник, который  выметит опилки ваших голов»,– заметил я.
«Нам нужен веник, – возражают они, – дайте веник! которым мы распугаем врагов». И их губы тянулись в поцелуе  к скользкому праху. А идеи ниспускали им их враги. (Мертвая вера – кувалда для инфантильных голов). И их руки продолжали подтаскивать прах.
Будь я в силе, будь я на месте живого Бога, я бы негодуя швырнул с небес:
«Эй, вы – целовальщики ног! не способные по-настоящему даже рыдать – ваши омерзительные поцелуи смердят! Да и какому небу кривляете вы свои пустые глазницы! К какому Богу простираете руки вы! Не вы ли вчера изжарили живого Иисуса на своих безумных кострах!»
Но задыхаясь в зловонном чаду, они молили указать им окна, открыв которые они смогли бы насладиться весенней свежестью. Но те окна, на которые указал полуистлевший уродец, смотрели – в землю.
По улицам отныне они катают коляску, в ней безногий калека держит на руках клетку – в клетке молчаливая курица. Они утверждают, это их дух. И клетка без дверцы.
  Май 1994 года 
 

АБСУРДИЗМЫ
Долой контекст!

1.
Летел аэроплан: трык - трык - трык!
Летел среди облаков: дзынь! дзынь! дзынь!
Летел над землей: о - о - о!!
И над лесами: у - у - у!!!
И над сараями: эй, Федя!

2.
Какой-то почтенный в лифте застрял. И тарабанит. И тарабанит!
Час тарабанит. Два тарабанит. День тарабанит.
К вечеру замолчал. К вечеру второго дня.


3.                ЗАГАДКА
Жил да бы. Кто - не зна. Шел он к. Возможно, к ба.
Ба жила у него за лесом. Пекла она п. Возможно, с.
А в том лесу жил в. Возможно, во. Возможно, вол.
Возможно, вы. Возможно, сы.

                ОТГАДКА
Возможно, сы.

4.
Тараканы достали!
Схватил топор и гранату - и за гадом!
А он юрк под стол. И мне из под стола:
ку - ку!
А я: на! - топором, на! - гранатой.
Таракан из под стола испуганно:
Юр, ты чо!?

5.
Вода из крана: кап - кап. Встал, пошел, закрутил.
Часы над ухом: тынь... тынь. Встал, пошел, выдернул батарейку.
Из форточки: у - у! би - би! В оба уха вставил по килограмму ваты.
Голову вместе с ушами подушкой накрыл.
Да заснул. Да приснился сон:
Вода из крана: кап - кап.
Часы над ухом: тынь... тынь.
А из форточки: у -у! би - би!



СТАНДАРТ  и  ЧУДО
Современная сказка
1.
  ВЫ, КОНЕЧНО, знакомы с новыми микрорайонами городов. Здесь все типовое, начиная от многоэтажных серых коробок-домов. Населяют этот стандартизированный муравейник люди, которые совершенно не знают друг друга и не пытаются это делать. Люди, которые до невозможного перегружены всяческими проблемами, которым всегда не хватает денег, не хватает возможностей реализовать свои желания.
В разговоре они плачутся, зайдя в автобус - ругаются. В гастрономе их обсчитывают продавцы - они слишком не огорчаются, неисправен в доме лифт - они привычно идут пешком, в водопроводном кране свистит воздух - всегда имеется запас воды. Все привычно, все в пределах кормы, на все стандартные вопросы заранее подготовлены стандартные ответы.
В стандартном мире живут милые стандартные люди, и счастье их гарантировано прочностью оболочки Стандарта.
Все, что за рамками стандарта, обозначено словом ПЛОХО. Все, что уместилось в рамки, -  словом ХОРОШО.
Иногда, набрав побольше смелости, выглядывают они из своей уютной скорлупы, но тут же страх Неизвестности, выступающий на их лицах под маской благоразумного Сомнения, шепчет в настороженное ухо: как бы чего не вышло. Как бы чего не вышло, - послушно повторяют уста. Оболочка захлопывается, и снова жизнь течет безмятежно в рамках ПЛОХО - ХОРОШО.
Согласно тому же порядку, в любом микрорайоне есть пустырь. Обыкновенный пустырь, на котором пока растет сорняк, пока нет асфальта, зато уже есть мусор. И еще на пустыре живут собаки. Разумеется, бездомные.
И вот однажды у одной бездомной собаки появился хозяин.
Это был мальчик пяти лет с красивыми голубыми глазами. Собака же была самая что ни на есть обыкновенная дворняга. Сбитая от неухоженности шерсть свисала безобразными клочками со спины и лап. В шерсти позапуталось столько мелких колючек, что самостоятельные попытки их выгрызть только привели ее к еще большей неприглядности.
Обыкновенно бездомные собаки предпочитают держаться компании себе подобных, что облегчает их существование. Глаза их всегда выражают готовность что-нибудь съесть.
Эта же почему-то всегда была одна, и глаза ее выражали грусть. Это была одинокая и грустная собака. И еще она была ласковой и верной собакой.
Мальчик под кучей строительного мусора, без которого нельзя представить пустырь, устроил ей небольшое жилище, где она и ждала его каждый день.
Он приходил и приносил с собой кусочки своего обеда. Он называл ее ласково Джекой. Они вместе гуляли по пустырю, и мальчик рассказывал ей свои самые сокровенные тайны. Она внимательно смотрела в его глаза и слушала. А потом она провожала его до самого подъезда, где жил мальчик, и ожидание следующей встречи давало ее жизни смысл.

А однажды он принес свою расческу и большие ножницы. В этот день он был ее парикмахером. Она сидела смирно и терпеливо сносила все неумелые действия друга. Он вычесывал из ее шерсти колючки и обрезал ножницами спутанные сосульки шерсти. И разговаривал с Джекой.
- Я просил маму, - начал, пугаясь собственных слов, мальчик, - позволить тебе жить у нас дома. Мама сказала, - мальчик замолчал, и на ресницах заблестела слеза, - мама сказала, что хорошие дети не держат бездомных собак у себя дома.
 Он опять замолчал.
 - Ведь уже осень... Скоро пойдут дожди, а потом снег. И мама, мама не разрешит мне ходить на пустырь к тебе, - торопливо, на одном дыхании закончил он.
 Джека смотрела в его чудесные голубые глаза. Что ей до того, что будет когда-то, когда сейчас рядом с ней друг.
- Ты ешь, ешь, - давая на ладошке кусочек пирога с рыбой, говорил мальчик.
- А ты у меня хороший и послушный мальчик, ведь правда? - еще говорила мама. Но Джеке этих слов он сейчас не сказал.
- Ешь, Джека, - только повторял он.
Скоро действительно в окно квартиры, где жил мальчик, застучали холодные капли.
Люди закутались в теплые плащи, головы их покрыли шляпы. А потом шел мокрый снег, он покрывал весь город холодным белым покрывалом, он забивался ветром во все щели, проникал повсюду, жадно пожирая тепло.
Микрорайон, промытый осенними дождями, еще более посерел, а пустырь, на котором летом часто играли дети, стал совсем-совсем пуст. И только под кучей строительного мусора, в норе, заботливо сделанной мальчиком, лежал теплый живой комочек. Собака не ушла с засыпанного снегом пустыря, она ждала друга.
А ДРУГ НЕ ШЕЛ.
Так закончился день, за ним нескончаемо тянулся другой, потом еще...
Когда два живых существа не могут согреть друг друга, Великая Грусть опускается на голубую планету, пылинкой затерянной в бесконеч-ных пространствах Вселенной.
Даже дневное светило, точно позабыв свои обязанности, не показывается из-за туч, оно в великой грусти. Тогда по Земле ходят с пе-чальными глазами одинокие и несчастные люди, невесело перешептываются деревья, грустно слезятся ночные звезды.
Взгляните на небо и вы поймете, что месяц вышел, чтобы хоть чуточку согреть грустную Землю, но не смог и стыдливо спрятался в тучу. А если в это время вы посмотрите на мутные речные воды, вы увидите, что это слезы, которые льет голубая планета.
И автобусы тянут свои маршруты в глубокой задумчивости. И пассажиры вдруг забыли нормы поведения, едут молча и смотрят в окно. И продавцы гастрономов перестали обвешивать покупателей, во всяком случае, вы это теперь не замечаете.
ВЕЛИКАЯ ГРУСТЬ.
Именно в это время писатели достают из своих письменных столов бумагу и перо, и, слушая голос Грусти, начинают выводить букву за буквой.
И все это происходит оттого, что где-то на засыпанном снегом пустыре живое существо не может встретить своего друга.
И писатели будут изводить листы бумаги, упорно пытаясь понять причину, от которой  грустит планета. Потом они будут рвать, рвать со злостью написанное и ходить из угла в угол своих кабинетов, курить и снова браться за перо. А вечер никак не захочет стать веселым, он станет еще грустнее. И все писатели уйдут бродить по своим микрорайонам, под дождем или под снегом, засунув руки в карманы, сгорбившись, подобно тени, и лишь дым их сигарет будет свидетельствовать, что под плащом с поднятым воротником стучит совсем не стандартное человеческое сердце.
Весь стандарт, который придумали сами люди для удобства жизни, сегодня сломан и развалился на куски. В нем что-то треснуло, он лишился смысла.
И когда лишился смысла стандарт, лишился смысла и месяц на ночном небе, он не смог больше согреть человеческое сердце, и поэтому он ушел, спрятав за тучу свою беспомощность.
Потеряли смысл ночные звезды и дневное светило. И сонно плелись маршрутные автобусы, так как их движение теперь потеряло смысл.
Глупые реки продолжали лить свои слезы, но и они стали никому ненужными.
 Все вдруг потеряло прежний смысл. Земля летела в пространстве глупо и без цели.
А люди? Что стало с ними? Они превратились в тени. Все двигалось по инерции в сторону неотвратимого угасания.
И не было виновных в происшедшем на планете событии. Ведь мама поступила так, как поступают все нормальные мамы, а мальчик послушался маму, потому что так поступают все хорошие мальчики.
Нет, надо было что-то делать. Мною владело искреннее желание помочь обитателям гибнущего мира, желание спасти в конечном счете целую планету от катастрофы,
Я сейчас же взялся за перо, но... рука моя вывела на листе, что для совершения этого благородного поступка нужно только... ЧУДО.
А разве может человек, живущий в рамках стандартных норм, совершить чудо? Ведь чудо складывается из иных категорий. Стандартное чудо уже не является чудом.
Когда рука закончила писать, голова осознала свою беспомощность. Вот и все, я только испортил чистый лист.  Как все глупо. Как все не так.
Грудь мою разрывало немое отчаяние. Ну что, что я мог?
Я мог только бросить это занятие, которое не обещает ничего, собрать в авоську бутылки из-под молока, что скопились на кухне, и пойти их сдать, Я мог получить белье из прачечной...
А в это время за моей спиной погибал целый мир.

2.
С тех пор, как осознав свое бессилие, я забросил начатую попытку с помощью волшебных свойств рукописного листа восстановить нарушенное в мире равновесие, прошло много лет.
Мир, как и должно было быть, согласно всем известным законам, не рухнул, он продолжал существовать. И лишь по чуть заметной грусти, которая лежала на каждом предмете окружающего мира, можно было заключить, что катастрофа была.
Все так же появлялись, благодаря типовым проектам, микрорайоны, все так же тротуары для пешеходов строились не там, где пешеходы этого желали, оттого они, как и прежде, ходили по своим протоптанным среди запретных газонов тропинкам. И как прежде продавцы гастрономов приветствовали улыбкой и не обвешивали только избранных, а хозяева источников недоливали жаждущим в кружки пива.
Все оставалось на своих местах.
И тот голубоглазый мальчик, как и все, был в этом мире.
К этому времени он уже стал хорошим отцом семейства. У него имелись, согласно стандарту жизни, дом, чудненькая загородная дача, элегантный автомобильчик, естественно, жена и, конечно, сын.
Да, у него был сын.
И вот у сына появился друг. Можете верить, можете нет, но чудачка-судьба крутнула свой виток - он подружился с бездомным псом.
В заснеженной телефонной будке, почти замерзшего, он встретил своего друга.
Он хотел пройти мимо, но пес так грустно, с надеждой, взглянул в его глаза, что мальчик, пройдя телефонную будку, вдруг остановился и вернулся. У него лежала в кармане ириска, он развернул ее и протянул на ладони псу. Тот лизнул конфету, и глаза его сразу, да, вдруг как-то сразу, повеселели, в них не было больше грусти.
И тут, поверьте, я не лгу... совершилось чудо:
Вы помните тот грустный месяц - он улыбнулся.
Вы помните те реки, реки из слез - они весело зажурчали. Они, да, они запели.
Люди из теней вновь превратились в людей. Автобусы возбужденно загудели и радостно помчались по своим нужным маршрутам.
Земля, до сих пор бесцельно скитающаяся в пространстве Вселенной, вдруг обрела утерянный смысл, к ней снова вернулась красота. Календарь упрямо твердил, что сейчас зима, но я не видел зимы - Земля цвела, переливаясь всеми красками, она любовалась собой. Я видел это, верьте мне.
Игривая судьба, повторяя свои причуды, не любит все-таки точности, ей всегда скучно от ее занудства. И мама разрешила сыну взять рыжего пса домой. Теперь им вдвоем не надо печалиться с приближением зимних стуж. Два земных существа, вернее, два друга всегда сумеют сохранить тепло, какие бы стужи не посещали планету.
Я рад, я тоже рад, что так счастливо закончилась эта история. Кто знает, может, и наше с тобой, читатель, волнение за судьбу этих героев помогли Чуду осуществиться.
Единственно, что нельзя изменить, так это грусть в глазах отца мальчика. И нет надежды даже на чудо, ведь чудо не возвращается в прошлое, не селится в стандартных мирах, да и помогает оно далеко не всем.
Мне жаль его, но я оставляю его в том старом мире скучных, но нужных для его жизни стандартов, где даже красота Земли имеет второстепенный смысл. Он никогда не верил словам Надежды, и я не стану его переубеждать, в том мире, он прав, чудес не бывает.   
1988 год



КОРОЛЬ НОЧИ
Сказка для взрослых
1.
На дворе стемнело, и я свою пятилетнюю дочку Инну укладывал спать. Инне совсем не хотелось спать в то время, когда мы, взрослые, только собираемся почитать книгу или включить телевизор. Инна хитрила и выдумывала разные поводы-доводы, чтобы оттянуть время.
- Мама, свари мне блинов! - говорила Инна.
Или:
- Ой, у меня мозоль на голове!
Мама смотрела голову Инны. - Об дверь, наверное, стукнулась, - улыбалась дочь.
- Инна, пора спать, - говорил уже не раз я.
Инна показывала на свой правый глаз:
- Вот сюда уже сон залез...
Тогда я уселся рядом с кроваткой дочери и стал разговаривать с Инной, стараясь придать голосу тон снотворного. Инна слушала. Но затем ее личико вновь покрылось милой улыбкой и она уже стала рассказывать для меня:
- Пошли дед с бабкой на охоту. Смотрят - бо-о-льшой гриб! «Стреляй, бабка! - командует дед, - а то гриб убежит». А бабка нагнулась и сказала ласково: «Гули - гули - гули!» Грибы сами к ней и прибежали.
- Инна! - пришла из комнаты взрослых  мама, - тебе давно пора спать.
Мама говорила очень сердито; и Инне, конечно же, было жалко маму за то, что маме досталась вот такая непослушная дочь: 
- Мама, - старалась оправдаться Инна, - у меня один глаз хочет спать, а другой кушать.
Нет же, Инне совсем и не хотелось кушать, и только мама  снова ушла, Инна подмигнула мне - а я ей.
И тогда, чтобы не услышала в соседней комнате мама, Инна стала рассказывать мне последнюю-препоследнюю свою историю шепотом:
- Лопнул у автобуса баллон. Водитель пассажиров всех высадил и поехал в гараж. Ждут его пассажиры, ждут. Вот возвращается он и весь рассерженный. Не сменил, говорит. А пассажиры ждут. Думал тогда он, думал, а потом взял повалил автобус на бок да и надел запасное колесо!.. А обратно поднять автобус никак не может - он же тяжелый, автобус! Правда, пап?
- Правда, - смеюсь я. - Только я и сам уже побаиваюсь, что скоро и на меня мама рассердится.
- Ладно, - говорит Инна, - только пока я буду засыпать, ты нарисуй для меня, пожалуйста, что-нибудь.
- Нарисую, - соглашаюсь я. - Сейчас схожу за карандашами, а ты пока закроешь глаза.
Я вернулся, как и обещал, с карандашами и листом бумаги. Инна улыбалась и, похоже,  совсем не собиралась сегодня спать.
- Ты же обещала, что закроешь глаза!
 Инна прикрыла один глаз ладошкой:
- А вот!.. Ты рисуй, рисуй! Ты ведь тоже мне обещал.
- У твоего Валерки, - с искренней досадой заметил я, - в одном мешке сто килограммов моркови, а в другом на пятьдесят километров больше. Наверное, наша мама ему опять поставит в тетрадке двойку.
И я стал рисовать.
Я нарисовал деревья. На одном сидела ворона. Под другим - хитрая лиса.
- Черные деревья это некрасиво! - сказала Инна. - Я хочу, чтобы они были красненькими!
- Инна, - возразил я, - красненькими бывают только ягоды.
 - Нет, - сказала  Инна, - значит, ты не умеешь рисовать деревья! И ворона твоя какая-то злая! А лиса вовсе не хитрая!
Она была совершенно права. Мне стало стыдно, что я действительно поторопился и небрежно нарисовал.
- Ты, папа, не переживай, - сказала Инна, - ты лучше тогда расскажи мне сказку, чтобы и этот непослушный глаз испугался!
И мне пришлось перебирать по памяти сказки. - Про колобка? - Эта не страшная! - возразила Инна. - Про царевну-лягушку? - Эту я знаю, и тоже не страшная!
Я перебрал все сказки, которые когда-то читал и помнил, и пришел к заключению, что, наверное, по-настоящему страшных детских сказок просто не бывает. Инна ждала. Она держала закрытым свой правый глаз, а левый по-прежнему терпеливо  смотрел на меня.
Художник из меня не вышел, страшную сказку, как выяснилось, я не знал, и тогда я решил выдумывать и рассказывать то, что придет мне на ум. За окном постукивал дождик, из-за туч в окно заглядывала луна. Я погасил настольную лампу и включил маленький мерцающий, словно свеча, ночник. Мой голос зазвучал причудливо и таинственно. На ум стали сами собой приходить слова. Казалось, что ночь моими устами наговаривала нам с дочерью свою историю:
 ... и   повелел король дождю лить сильней! И дождь послушно стал делать дело свое. Он лил, не переставая: он лил и лил и лил. Он лил, не переставая, много лет, как повелел король...

2.
Все вокруг изменилось: деревья, нарисованные только что мной, сделались ядовито черными, лиса хитровато прищурилась, а ворона на дереве стала, мне показалось, злей. Инна притихла. И тут...
Словно рухнула книжная полка и смешались в кучу все мысли и слова ушедших, идущих и еще не появившихся на свет людей. Пространства пересекались во времени, миры, до сих пор соседствующие мирно друг с другом, вдруг  стали тесниться, наползать друг на друга, как айсберги, подминая слабые, ломая хрупкие, реальности сплелись с абстракциями в живой клубок: где начало одних понятий, где других - не  разобрать.
  Все, что прежде подчинялось движению, остановилось и замерло. Все, что до сих пор представлялось статичным, неодухотворенным, стало обнаруживать в себе силу и голос  и даже власть.
   - Он же тяжелый! - отчетливо послышался вздох. Водитель автобуса, негодуя, бросил свое занятие - поднимать автобус. Но пассажиры стояли хмуро, словно они давно потеряли надежду и перестали ждать. - Да, тяжелый, - согласились пассажиры, не  вкладывая в слова ни доли смысла.
Дед с бабкой, окруженные грибами, оглядывались рассеянно вокруг, точно заблудившиеся среди грибов. День ушедший держал порядок. Мерцающий в ночи ночник сменил день.
Я посмотрел на часы и не обнаружил на них циферблата. «Ах, да зачем он нужен!» - успокоил я себя. Стрелки часов подпрыгивали, спотыкаясь на каждой секунде иного времени. И это мне тоже показалось естественным:  главное, чтобы часы не остановились совсем.
По стеклу постучали. Я встал со стула и подошел к окну: «Дождик, дождик, - грустно подумал я, - как жаль... Мама в соседней комнате наверняка поставила Валерке оценку «пять»... Сто пятьдесят километров моркови в одном мешке! Что ж, правильно...»
Я повернулся спиной к луне. В комнате по-прежнему мерцал ночник. В кроватке лежала моя пятилетняя Инна. А рядом с нею... кто-то сидел. Я хорошо видел, как меняется личико Инны: то удивление, то замирание, то сосредоточенное внимание; а я - нет, то сидел не я - а тот, отчего-то на меня похожий, сидел рядом с Инной и убаюкивающим напевом ей что-то рассказывал. Я стал прислушиваться, оставаясь наблюдателем у окна.
И повелел король дождю лить сильней! И дождь послушно стал делать дело свое. Он лил, не переставая, много лет, как повелел король…
И дождь смывал всепроницающими потоками с деревьев их первозданную суть. С предметов он смывал их истинный, найденный когда-то людьми, смысл.
Я никогда не слышал эту историю. Да и не удивительно, ведь он сам - тот рассказчик - как казалось со стороны, не ведал ни ее начала, ни ее конца. Он плелся за только что выдуманными им событиями и персонажами - это они вели его  запутанными  лабиринтами ночной бескрайности.

3.
А кто ответит, зачем людям глаза! Глаза? Был когда-то ответ...
А кто ответит, зачем людям язык, если смыт дождями с предметов их смысл!
И ослепли глаза. И, ослепнув, люди стали немы. Ни к чему стало называть вещи именами собственными, к сути ведущими.
Так почернели стволы. И ушел смысл. Он стал с той поры никому не нужным. Его отстранили от дел. И смысл покинул страну. Страну, где право голоса имела Ночь.
Редкие случайные путешественники порой еще заглядывали в те ночные края, но и они уже не решались спрашивать и не надеялись на поиски смысла.  О нем там никто давно не слышал. Так уж там устроено все...
 А что если хоть на миг прекратится дождь? -  за пеленою дождя  молчаливо вопрошали  звезды.
Ах, если бы!.. Но только огонь памяти в потухших сердцах еще не угас. Его не смог смыть властипослушный холодный дождь. Сама немота, словно заботливая рука, спасала от дождя огонь памяти. Ведь где-то там - там, за завесой дождя - помнится, горели звезды!.. Ах, если бы!.. Но мир это только дождь!..
- Повелеваю дождю лить! лить! лить! -  прокричал в  ярости властелин.
- А что если хоть на миг прекратится дождь, и люди успеют открыть глаза? -  переговаривались  звезды между собой.
- Опять эти звезды! - прогремело громом в ночи.
Так с той поры в царстве нескончаемой слепоты опальными стали звезды, и в первую очередь  сильные.
 Все сумел подчинить властелин ночи, но только ни звезды - так далеки оказались они от его королевской прихоти.
    - Лить!!! -  в безумии метался властелин, промокший от своего же дождя.
    И дождь оглох. Нет, не от королевских кнутов-приказов - он оглох от избытка старания, от шумной угоды - от предрасположенности к повиновению
Слепые люди... Глухой  дождь. И перепуганный король…
И обратился король к самой Ночи:
Отчего, когда на небе еще светили звезды, не было страха? А когда не было страха, не было и тревожного беспокойства, что кто-то от него, короля, скрывает тайну?
 Но не услышал король из-за шума дождя ответ.
 
4.
- Мой верный и преданный друг Страх, - послышался голос, который заставил вздрогнуть. - Ответь, отчего так упорно молчат мои верноподданные? Отчего они стали глухи к словам моим? Быть может, они знают тайну, мне неведомую?
Голос был явным - я замер от неожиданности, что в комнате еще появился кто-то.
- Нет тайн, которых не знал бы Король, - второй голос был чуть с простуженной хрипотцой и доносился из-за платяного шкафа. Захотелось скорее включить общий свет, но чувство любопытства остановило меня от поступка.
- Так верно! - согласился первый голос. - Народ всегда глупее своих королей. Тогда откуда ко мне пришла мысль, что люди скрывают тайну?
- Сомнение - удел королей! - льстиво и поспешно ответило из-за шкафа. - По крайней мере, так должно быть.
Неслышная тень подошла к окну и устроилась рядом со мной, устремив свой безликий силуэт через стекло в ночь:
- Быть может, звездный свет опять привел в мое царство крамолу!
- Ты как и прежде мудр! - отозвался льстец. - Не пора ли навсегда закрыть предательские дыры в крыше твоего дворца!
- Постойте! Постойте! - сорвалось у меня.
- Кто это?! - испуганно отпрянула тень Короля.
Тень второго просочилась из-за шкафа, скользнула через кроватку Инны, и робко приблизилась прямо ко мне. Я ощутил, как ее ледяные щупальцы потрогали боязливо мой нос. Холод электрической молнией пробежал от кончика моего носа до пят. Я потерял дар речи, морщась от боли цепенеющих мышц.
- Это физическое тело, не принадлежащее нашему пространству, - протарахтел хрипатый, - не обращай на него внимания. Он по сути как стол, как стул, как этот ночник - глупый, пустой и подчиненный тебе, Король. Прикажи ему навсегда замолчать.
- Какой, и правда, глупый, грубый, неодухотворенный предмет! - наигранно хихикнула тень Короля. - С каким, должно быть, нелепейшим пространством мы соседствуем! Вот и управляй такими!
И Король бесцеремонно постучал холодным указательным пальцем по кончику моего носа, словно имея дело с гипсовым антиком:
- Молчи, молчи, чурбачок!
Фантастичность происходящего была настолько невероятной, что я, по-видимому, онемел от нее еще до того, как мне это было предложено. Кажется, я действительно выглядел в те минуты бревном, которое привалили к подоконнику. Я был абсолютно отстранен от участия, мне отводилась последняя роль - быть наблюдателем без права голоса: я был нем, я был лишен воли, мне дозволялось только видеть и слушать.

5.
- Папа! Папа! - утром были первыми слова Инны, - а знаешь, чего больше всего на свете боялся Король? Он боялся, что иссякнет дождь!
- Верно. Ведь, если бы хоть на миг прекратился дождь, и люди успели  открыть глаза, они увидели бы перепуганного Короля, - взял на руки я дочь. - И на их устах появился бы смех. Смех, который прогоняет страх. А ведь без страха и всесильных ночных королей не бывает.
- Ненавижу! - ворвался в распахнутое окно ночной отголосок.
- Пап - смотри! А дождь превратился в обыкновенную лужу! - рассмеялась Инна ночному отголоску в ответ. И тут же она стала не по-детски серьезной:
- Папа, а люди совсем-совсем не смеялись?
- Смеялись, наверное. Но про себя. Каждый, и про себя.
- Смешные люди... А скажи, мои сказки лучше!
- Лучше, - согласился я. - Ведь их сочиняет день.

6.
- Ненавижу!!! - бесновался в уходящих раскатах ночной властелин.
Он действительно ненавидел День. День, что всегда приходит на смену Ночи. День, что возвращает людям утерянный смысл. Смысл, который возвращает вещам имена. А людям - глаза.

7.
Я до сих пор - уже по прошествию тех событий - не знаю в точности, была ли воля Короля причиной моей «неодухотворенности», или что-то иное сделало меня таким, что-то, что находилось во мне самом в какой-то скрытой предательской привычке к подчинению. Я не задумывался об этом никогда ранее. Я научился задумываться только спустя, когда чувство вины за молчаливое соучастие прилипло омерзительной пиявкой к моего сердцу.

1992 год



СКАЗКА БЕЗ МОРАЛИ

Как-то однажды к розе подполз жук-скарабей. Прячась от летнего зноя, жук остановился под стеблем розы.
- Хи, хи! - услышал жук.
- Кто здесь?
- Хи, хи! - повторил тонюсенький голос.
- Да кто здесь!? - рассерженно зашипел жук. - Прекратите играть в глупые прятки!
Жук слыл в округе действительно серьезным жуком, и он действительно не любил подобных шуток.
- Это я, Роза...
Жук удивленно повел усами и посмотрел на стебель, под которым он так славно устроился:
- Да, но ведь ты же цветок? А цветы, как известно, молчуны...
- Да, молчуны, - согласился цветок. - У нас, у цветов, слишком много забот, у нас просто нет времени разговаривать. Но сегодня такой чудесный день, и у меня такое прекрасное настроение, что я не могу, чтобы не говорить! И потом мне ужасно надоело быть одной - мне так хочется с кем-нибудь поговорить! Когда розам хорошо, они всегда говорят. Поговори со мной, жук! Ну, пожалуйста!
- Время! Время! Времени нет! Торопиться надо! Извини - дела! - неодобрительно пробурчал жук.
- Ну, жук! Ну, жучок! - не унималась роза. - А посмотри, нет ты только взгляни, какая я красивая!
Жук лениво покосился на стебель:
- Зелень ты. И что красивого в тебе? Для меня навозный шарик куда красивее, чем ты. Навозный шарик - вот красота! - мечтательно заключил скарабей.
- Вот так всегда. Пришел, испортил настроение. Теперь мне уже совсем-совсем плохо... Уходи! - сказала роза. - Я закрываю свой цветок. Мне уже не хочется смотреть на солнце. Уходи...
И жук ушел.
А закрытая роза стояла и думала: «Видно, прав жук, ведь он так много ползает. А я, глупое растение!.. Глупое и никому не нужное. Никому!»
И от этих мыслей ей стало совсем-совсем плохо. Из закрытого цветка упала на землю слеза.
Прошел день. За ним еще один. Как-то на лепесток нашей знакомой села бабочка. Ей сегодня было весело и хорошо, и хотелось очень с кем-нибудь поболтать.
Но она была так зачарована собственной воздушной легкостью, что только и могла говорить о себе. Бабочка так тараторила о себе, что роза с трудом остановила ее. О чем думала, о том и заговорила роза:
- Мне сказал один авторитетный жук, что красоту имеет лишь... навозный шарик. Я никогда не видела его, мне очень бы хотелось взглянуть на это совершенство. Он, видимо, хорош удивительно!
Воображение уносило розу все дальше и дальше:
- Я представляю Его как звезду, от которой исходит множество трепещущих лучей. Он немного чем-то похож... Как вы думаете, -  обратилась она к бабочке, - я могла бы стать похожим на него?
Бабочка никогда не интересовалась навозными шариками. Она любовалась только своими легкими крылышками. Они были совершенны! Нет, они были удивительно совершенны! Бабочка посмотрела на толстые лепестки цветка... Но она была деликатной бабочкой.
- Несомненно, - ответила она. - Но это гораздо было бы проще устроить, если б кто-нибудь вам помог.
С того дня роза только и мечтала о своем будущем:
 - Ничто мне теперь не мило. Разве само солнце сравнимо с этим совершенством!
Она рыдала от обиды, что уходили дни, а она оставалась прежней.
И все же  каждый день розы  отныне был наполнен смыслом. Она хотела! она просто должна! - повторяла роза себе - стать как это Великолепие! «Я не пожалею ничего, чтобы хоть на миг стать Им! Ах, хоть кто-нибудь бы помог!»
Скоро и соседи по поляне, на которой  росла роза, знали о ее желании.
- Надо лишь очень сильно захотеть и тогда непременно случится, - повторяла роза.
И от этого большого желания роза открылась вся. И не было на поляне краше и ярче цветка, чем роза.
Корова, равнодушно проходившая мимо, услышала голос розы.
- Да, да, - промычала со знанием дела корова, - дело это нужное, нужное. И ты молодец. Спрячь-ка свои колючки, я, пожалуй, тебе помогу.
И помогла...



СРЕДИ  ЦВЕТОВ
Впечатление

«Мы из детства» - под таким названием выставка детского творчества очаровала посетителей в галерее «Вернисаж ИН-ЭКС». В экспозиции были представлены работы волгоградской образцовой изостудии под руководством члена Международной федерации художников Александра Покатило.

- Глянь в окно, там январский снег!
- Это неважно. - Солнечный Лев на ковре-лужайке любовался бабочкой.
- Глупый, глупый, ты глянь в окно, там январский снег водянист, там туман!
- Это неважно. - Желтый Кот в голубом пруду ловил золотистых рыб.
- Звук в тумане теряет форму, он становится похожим на мокрый снег - нет легкости в нем!
- Это неважно. - Лис радужного окраса пил прохладу из родника.
- Туманы предназначены, чтобы растворять горизонт. Но какова цель такого предназначения, никто из людей еще не знает!
- Это неважно. - Бабочка любовалась сама собою и очаровала Льва.
- Но туманы пожирают эхо и разлучают людей. Туманы - пожиратели и разлучатели!
- Это совсем неважно, - заключили Цветы.
- А что же важно? - удивился Посетитель.
- Важно, что Солнце это много-много зайчиков, - ответил Лев.
- Важно, что все-все-все бабочки появились от зайчиков, -подтвердила Бабочка
- Важно, что в пруду живут золотистые рыбы, - добавил Кот.
- Важно, что в прохладе родника живет Радуга, - улыбнулся Лис.
- Важно, что Солнце игриво, оно хочет играть! играть! - рассмеялись Блики в голубом пруду.
- Важно, что цветы напоминают детей, - прошелестели дружно Цветы, - и важно, что дети не рисуют туманов! Неужели так не будет никогда у взрослых? А ведь как это просто... Впрочем, если вы так привыкли доверять стеклу, смотрите в окно.
- Да, но о коварных свойствах туманов сказано еще слишком немного, - молвил обеспокоенный Посетитель. Впрочем, у него на этом иссякли слова.
Январь 1994 года



КОГДА ТЫ СТАНЕШЬ РЕБЕНКОМ, ТЫ БУДЕШЬ ПИСАТЬ

В выставочном зале Центра культуры и искусства состоялась выставка «Папа, мама и я» семейств художников Г. Чумичевых и А. Покатило. Языком ярких красок спорили взрослые и их воспитанники. И дети даже чаще оставались правы.

На прекрасной выставке стало грустно. На прекрасной выставке встретил плачущего:
Одни рисуют небо - и становятся птицами. Другие рисуют сначала птиц, потом небо, а став взрослыми - плетут сети. Если птица - то в клетке. Если небо - то под тяжелым стеклом. Если радуга - то мое! на гвозде. Взрослые все время боятся, что небо без рамы изменит им. И, заключив радугу в раму и под стекло, сами изменяют, не замечая, небу. Прирученные линии. Прирученный смех. Взрослые рисуют темами. Взрослые знают правила. Так становятся необратимо взрослыми. Но кто пишет картины кистями и красками, тот не пишет вовсе картины.
Туда, где рождается новый мир! Придите посетителями, придите ценителями, просто придите в зал любителем красоты! И убедитесь. Чтобы создавать Светлое, линии на холсте должны петь! Краски должны смеяться! Солнечное пишется так:
Возьмите чистыми руками кусочек небесной сини, пучок лучей солнышка, запах зеленой травы и трели птиц и синие цветы и эхо высоких заснеженных гор. Смешайте с ними красные цветы и синие цветы и веселый луг. И если еще подкрасить дуплистость ворчливого леса пудрой выжатых беззубых туч. И если все это как следует перемешать! Теперь поставьте ваш букет в вазу, прозрачную и живую, как икринки рыб. Абра-кадабра! - взмахните волшебными словами Добра. Отойдите на шаг, на два - и любуйтесь! Любуйтесь! Любуйтесь! Смотрите: от ваших взорных ласк букет раскрывает бутоны! Слышите музыку: заиграли виолончели и скрипки! Что бывает чище наивности! Если на свете есть райский лес и райские птицы - так вот они! Солнечное пишется именно так. Как на прекрасной выставке.
И утешая плачущего, Солнечное сказало ему:
- Когда ты станешь ребенком, ты будешь писать.
Придите посетителем, придите ценителем, просто придите в зал. И убедитесь.

1994 год



В ПРОСТРАНСТВЕ СО ЗНАКОМ ПЛЮС
Впечатление с прошедшей выставки

Порой я думаю, что все окружающее нас - это наполовину выдумка. Фантазия к фантазии среди фантазий. А сами мы живем между мирами - и эти миры без границ. Истинное или вымышленное? Одно и другое так рядом. Оба качества «географически» так близки, что я постоянно опасаюсь перепутать и впасть в сочинительство.
И этим я оправдываю сейчас сам себя. Так фантастично звучало тогда для меня случившееся, что я отказался поверить. Вот та причина, что рукопись в первом черновике пролежала в моем столе много дней Теперь же, оторвавшись от того события на расстояние в 7000 земных часов и имея возможность взглянуть на происходящее со стороны, я знаю - я не выдумал ни единой строки. Мои чувства звучали там, в зале, в полный такт происходящему в чужой душе.

1.
При первой встрече с полотнами волгоградского живописца Елены Самборской разочаровывает бледная, словно затушеванная излишне, яркость красок: колорит сдержан, цветовая гамма проста. Предельная простота живописи настораживает и вызывает беспокойство: срабатывает житейский стереотип - чем сложнее, тем лучше.
«Вечер в Гаване» - полиптих Елены Самборской с прошедшей выставки. Восемь живописных полотен, имеющих смысловую связь. Среди кричащей, спорящей, амбициозной живописи коллег-мужчин она занимает скромный уголок зала. Впрочем, и сам сюжет до скромности прост:
Вечер. Ресторан. За столиком мужчина и женщина. По соседству такие же столики. Вино и фрукты. Уединенность и камерность. Внешне - вот и все.
И автор не торопится говорить со зрителем. Он словно ждет, когда зритель, набегавшись по броской пестроте выставочного зала, наконец успокоится, сам вернется. Вернется, чтобы начать разговор.
Кто-то заявил однажды: живопись надо созерцать. С тех пор так и заведено.
Не созерцайте живопись - слушайте! Настоящий зритель всегда тот, кто научился слушать. А если зритель чрезмерно болтлив - живопись молчалива.
Живопись не монолог - всегда диалог. Вслушайтесь в живопись!
У Елены Самборской очень выразительная и смыслонасыщенная линия: движения! движения! мир переполнен движением! чужая галактика! чужой космос! Мир необычен и полон неожиданностей. Не стоит пугаться - в сторону сомнения и ложный страх!
Погружение в область незримого - это попытка прикосновения к пространству, в котором привычных ориентиров-слов нет. Именно здесь человеческий рассудок начинает свое колдовство, приводя бессловесно-неясное в привычно-знаковое - в материал, из которого в дальнейшем строится то, что называется Мыслью. И нередко удивительнейшие находки встречаются только здесь.
И, размышляя о Творчестве, я брожу сейчас мысленно по граничной черте, разделяющей молчаливое Чувственное и словоохотливое Рациональное, черте, за которой скрывается и раскрывается тайна.
Глаза здесь беспомощны, логика - опора ума - превращена здесь в ничто. Все привычное, надежное отказывается работать здесь. Только чувства. Только чувства! Они зорче глаз, они надежней логики! И далеко не сразу я начинаю различать смысл круговорота цветов и линий.
Взгляд, пробежав по линиям рисунка, наконец спотыкается слепо - на Мысль! Мысль, что вложена аккуратно, чисто по-женски в сочетания «пятна-линии-цвета». Это и есть тот ключ, что открывает воображению зрителя все остальное. За внешней простотой и сдержанностью внезапно приоткрывается замысел - и преобразуется вокруг озаренного зрителя вмиг буквально все.
Сила этих полотен неожиданно оказывается так велика! Вы только вслушайтесь - зал гудит! Предельное напряжение!!!
Самборская! Самборская! Удивительная Самборская! И полиптих из восьми полотен - ее удивительнейший сюжет!
Чарующий скоротечный миг, ради которого не жаль отдать все! Сумасшествие, ради которого только и достойно жить! Тот великолепный порыв, когда в одночасье переворачиваются и сталкиваются с треском и звоном соседствующие пространства. И даже Время, такое консервативное в своей неумолимой инерционности и пренебрегающее вольным обращением со своими порядками, вдруг портится вместе со старыми часами на руке. Будущее, настоящее - где кто? - не разобрать.
Возможно, именно в такие минуты писателям приходят на ум лучшие на свете слова, а поэтам поющие рифмы. Точно Провидение завладевает устами ораторов, и ораторы в такие минуты ошеломляют толпу. Живо-писцы отрешенно и торопливо пишут! пишут! И не видят, не слышат... Там! Там! Там! В такие минуты все они Там! Здесь они только отсутствуют.
Последующее, что произошло со мной, можно вполне определить как утрату способности обрисовать ситуацию. Логические подходы, какими я обычно пользовался, оказались непригодными. Проверенные понятия отказались служить. Терминология не соответствовала. Вся аналитическая метода словно растеряла по дороге свой арсенал. Я мучительно искал объяснения. Кричащий восторг и необъяснимое беспокойство слились единым чувством во мне. Два взаимоисключающих начала вопреки физическим законам соседствовали друг с другом реально, образуя вкупе Нечто, что пришло впервые ко мне, что вливалось волнующим потоком в меня. Немая мука объяснить нахлынувшее терзала меня.

2.
Я отчего-то всегда был уверен, что женщины-художники подражают в своем творчестве коллегам-мужчинам. Что непременно в этом таится для них ловушка, их беда.
 Утверждение абсолюта внешней Формы! Вера в чудодейственность Внешнего! Беспредельное любование Внешним! И все это итог подражания. Прелестный натурализм! - предвзято торжествовала победу во мне доморощенная формула женского творчества. И вооруженный  непробиваемым бронежилетом таких убеждений, помню, я вошел в этот зал.
Уже более двух часов находился среди полотен я - так замечательно было открытие, так велико было впечатление! Но тайна необыкновенности чувства не открывалась мне. Нет, здесь в женской живописи все не так.
 Так если в живописи мужчин я вполне различаю, где художник руководствовался подходом логическим, а где у него произошел всплеск эмоциональный - и он, доверившись случайной радости, в миг забросил теорию всякую; то здесь как-то все разом, все единым разом, все сразу и вместе, все в неразделимой целостности: в синтезе взаимоисключающих начал, в совместимости несовместимых частей. Но и не это главное. Главное, что отдельно взятые устремления здесь, в этом «пространстве», как бы имеют свой неповторимый специфический знак. Если ум мужчины совершает непрерывный поиск, то ум женщины как бы все время ждет. Если интеллект мужчин, образно говоря, движим навстречу Истине, то в варианте женском сама Истина движима навстречу ловцу. Женщина нетороплива, точно она догадывается о силе собственного притяжения.
И ведь действительно: женщина на полотнах Самборской - владыка Вселенной! Незрима и неоспорима ее власть! И ироническая простота живописи  удесятеряет этот самый главный смысловой пафос.
- Это же Женщина! - осенило меня. - И забудь рядом с ней все слова...

P. S.
Объяснение неординарности впечатления появилось позже:
 Я, мужчина-зритель, почти физически оказался в тот день на месте женщины. Я смотрел на мир знакомых вещей глазами художника-женщины. А умом привычно оставаясь самом собой. Для иллюстрации можно предложить такую картину: вы, житель пространства со знаком, допустим, минус, вдруг, оставаясь самим собой, попадаете в пространство со знаком плюс, где все понятия имеют, разумеется, перевернутый знак, где все процессы имеют как бы обратный ход. Именно такое приключение и произошло со мной. Естественно, что все стереотипы-представления, что сохранили по инерции свою незыблемость в моей голове, неожиданно и как бы без моего ведома пришли в абсолютное несоответствие. С ног на голову перевернулся понятийный аппарат - с ног на голову, соответственно, перевернулся и окружающий мир. Субъективный «перевертыш» явился в обличие дискомфорта (мы так привыкли все объяснять), а удивительное слияние душ (художника и зрителя) переросло, резонируя, в восторг.
 
1993 год


Н - ФОРМА

Однажды я выгнал из жизни Форму.
Да - да, я взял и просто сжег все рукописные страницы. В час творческого дерзновенья, казалось мне, что это добрая и настоящая сказка. Помню, я промучился с ней впоследствии целый год.
Не скрою, я любил ее. И даже гордился тем, что я, никто другой, создал ее. Но форма оказалась плаксивой, и часто жаловалась, виня в своем несовершенстве  весь белый свет. Я жалел, хотел ей помочь. Но чем больше я старался, тем печальнее становилась она. Она мучила меня, точно капризная женщина. Она терзала меня, и этим все больше и больше убивала себя. Вместе с ней, мне казалось, умирал и я. В ней стал доминировать цвет печали.  И наконец я с ужасом увидел, что пальцы мои, что и мысли мои перепачканы ее чернотой. И я возненавидел ее - Форму, которую сам создал. Я, негодуя, бросил ее в огонь! «И это из-за нее, - злорадствовал я и кровожадно смотрел на пламя, - я расстроил все свои дела?! Да я чуть было не развелся с женой!»
Рукопись скорежилась и послушно обратилась в пепел. Тайну своего упрямства унесла с собой.



ОДЕРЖИМОСТЬ
Литературная экспрессия

Здравствуй, Тот, к кому обращаюсь я!
Молчал, молчал - вот пишу.
Кто я? - неоднозначный ответ. Скорее пишет сейчас Тебе ужасное существо - у него свирепая внешность, а в голове опилки, перемешенные, бог знает, с чем и как. И пишет оно Тебе не для тебя - оно пишет всегда себе о Себе, оно разговаривает всегда и поныне само с собою.
Я ужасаюсь своим портретом!
Я ужасаюсь собственной одержимой сути!
Я - Чудовище! подчиненное одной лишь страсти. Я ХОЧУ! - вот она, моя страсть.
Кто дал такое право ему?
Может Бог? - но такового господина для него нет.
Может Талант? - но тогда объясните, что есть талант. Может это вымышленное ничто! Может это звук пустой! вибрирующий в пустоте.
Я ХОЧУ! - вот Бог и Дьявол и Звук звенящий, что поселились в нем и правят его рукой: рука выводит каракули и чернит листы - это! называет Оно письмом к Тебе.
Здравствуй, Тот, к кому обращаюсь я!
О, если б я не смел бумагомарательствовать, я бы сейчас лучше б выл - я хочу громко выть!!!
Мои зубы стиснуты - а взгляд свиреп! Опилки в голове, прелость которых я доныне величал рассудком своим, пересыпаются и извергают единственное - к Себе неприязнь: я ненавижу в эти минуты Себя!
Я ХОЧУ сильнее моего Я МОГУ - и оттого я сейчас разбитое корыто, не пригодное к океану по имени Творчество. Если бы рядом со мной находился в эти минуты мой двойник, я, не теряя ни одной секунды, растерзал бы его в мелкие клочья: мой кулак не знал бы устали и не знал бы жалости - негодование и нетерпение и мой кулак дорисовали бы этот портрет. О, какое невообразимое уродство поселилось во мне! - беременность творческая и неспособность к творчеству.
Здравствуй, Тот, к кому обращаюсь я!
Это я пытаюсь к тебе стучать.
Я остался все тем же, но степень моих притязаний изо дня в день растет. Я сам, и вполне сознательно, поливаю это растение, прекрасно сознавая, как опасно давать свободу тому, что произрастает в тесноте и темноте стен. Лелеять свои желания в тесном горшке возможностей - самоубийство. Но уж лучше так.
Все люди, у которых на знамени «Я ХОЧУ» - прирожденные самоубийцы. Всех типов, на лбу которых «Я ХОЧУ», ждут  нетерпеливые психлечебницы - и поделом.
«Ты не любишь людей, - окружающие сказали мне, - все люди быдло и только быдло в твоих глазах».
Я не люблю людей: всех, у которых на лбу отсутствует «Я ХОЧУ», я величаю нелестно. Так требует моя Страсть!
Пусть искатели добропорядочных истин рассудят нас.
Пусть почитатели добрососедских нравов осудят меня.
Я знаю одного только Бога - Я ХОЧУ!
И если вдруг завтра выйдет декрет и запретят Творчество, то пусть запретят и Меня.
Запретите Меня!
Запретите истерзанного желаниями Меня, распугивающего всех своих приятелей и друзей!
Запретите бесноваться таким, как я, и тревожить чужие сны!
Здравствуй, Тот, к кому обращаюсь я!



ОСТОРОЖНО!  ВЫСТАВКА
Реплика

Сколько раз зарекался: не ходи ты на эти выставки. И вот. Посетил. Видит сверху Бог, без умысла - случайно вышло. Все, амба! Терпению моему конец пришел: сами того хотели, само меня довели. Хоть и учил меня один мудрый человек быть терпимей к ближнему своему, да как терпеть, когда сама терпимость уже по башке бьет? Терпимым стану как-нибудь в другой раз.
Вышел с выставки - точно в комиссионном магазине побывал, где на полках старый хлам пылится. Так и хочется с себя осевшую пыль стряхнуть да затхлый воздух отогнать, коим там, в зале Союза художников, надышался. Отсутствие свежей мысли, оглядка бесконечная друг на друга, местами тупоумие и скука, скука, скука!.. Работы «очень старых мастеров» - так  хочется определить. Старых и дряхлых: интеллектуальной плесенью там пахнет. Завшивели, мужики! Баня, баня нужна. Да с горячим веничком, да по натруженным попкам! Кстати, складочки на попке у одной из нарисованных мадам - прелесть...
Вот Чаплыгин - неплохо. Да только вчера это было.
Жестоко? Да. Но и нас, зрителей, уважать надо. Довольно нас кормить тухлыми яйцами. Коль чей «поезд ушел», то и на «перроне» не пристало торчать. Время имеет свойства над людьми  подшучивать. Особо, говорят, над теми, кто на перроне остался.
Рамы! Есть интересные рамы! Это безусловно удачи творческие. Отдельные рамы так замысловаты - думается, вся творческая энергия автора в них и ушла. Я бы такую раму купил. Без полотна. Мечтаю на стену повесить - и долго-долго удивительную выставку вспоминать. «Ню» называется.
Наберите в легкие побольше воздуха и вместе со мной протя-яжно произнесите: ню!.. Правда, напоминает что-то? (Повыть захотелось вдруг).
Сам-то ты что умеешь? - могут спросить. Сам? Кое-что, наверное, смогу. Не умею только больше серость да день вчерашний лицезреть. Аллергия у меня еще с тех пор, когда наша экономика должна была быть экономной. Надеюсь, излечимо это.
Ладно. Бог им судья - пусть теперь Время их всех оценит. Оно мудрее. Ну а мне за мои злые слова все равно кто-нибудь спасибо скажет!
 
Январь 1992 год


Фотосессия
Л И Ц А

Бывают натуры слабые. Бывают сильные. Бывают, которые сильнее тебя.
Есть, которых жалко. А есть, которых  после встречи начинаешь откровенно презирать.
Бывают трудные лица. Бывает, вовсе нет лица. Именно такие лица читаются труднее всего.
Нет лица. Маска! Маска! Как страшно расстаться с маской!
Хаос, нагроможденные амбиции, заглушенные желания, панические попытки спрятаться от самого себя, чувства, загнанные в темницы и там заблудившиеся. Страшно! И нет лица.
Мучительно портретировать такого «актера». Видишь, что и роль ему дается тяжко и игра насквозь лжива, и даже диалог между тобой и им - привычно неоткровенен. Ведь  вместе с удобной маской можно потерять все: место в обществе (которое давно не твое), а с местом - и себя (без места нет тебя: прирос ты к месту!).
Можно через Внешнее проникнуть в чужие двери. Можно заглянуть через лицо в душу. Имя ключа - Искусство.
Перед портретной съемкой испытываю  своего рода страх. Пугает неизвестное: что встречу на этот раз?
То, как нахлынувшее безумство! И тогда мои впечатления кричат эмоциями - пусть это слабость. О, есть прекрасные лица! Эти редкие встречи переполняют и заставляют бурлить! Слушайте! - хочется распахнуть окно - я тысячу лет не дарил комплементов, а сейчас желаю!
Впрочем, все слова так и остаются невнятным лепетом, а все эпитеты - бормотаньем. Скудно, так скудно по сравнению с виденным.
Я просматриваю отпечатки и не устаю восхищаться. Что это? Игра? Какая разница! Но гамма оттенков так богата! Так приходит восторг.
Дурак, говоришь себе, завтра ты будешь смеяться над мимолетной фантазией. Ты выдумал то, что хотел выдумать. Ведь кроме тебя никто не увидит Этого. Но я то автор, я как бы прикоснулся к живой душе -  в том и заключается мой прекрасный секрет. Что за прелесть это лицо! Оно просто чудо! Оно - живое!!!
Время спрячет в свои глубины всплески-эмоции, и тогда я стану мудрым плесом, но сегодня я - водопад! 





ИВАН АДАМОВИЧ
Портрет современника

Старый купеческий дом. Дому лет двести.
Когда-то жил в станице Нижне Чирской один человек, который умер. Умер в возрасте. Так он рассказывал, что помнил тут все дома и где кто жил. Этот же дом принадлежал одной богатой вдове-казачке. Достался ей по наследству. А до того, как вселился Иван Адамович Буканов (в 54-м году) в доме размещался сельсовет.
Под плодовитой грушей огромный кактус. Кактусу лет двадцать. Ровно столько Иван Адамович на пенсии. Старый кактус летует на дворе. «Кактус - цветок, а попробуй сядь!» - шутит с гостями Иван Адамович.
Развесиста  груша во дворе: рвите, ешьте, гости, сколько хотите! «И не стесняйтесь. У меня тут есть. У меня и дров запас старый, года на два. У меня даже водка есть! Но я ее вам не дам. Почему не дам? Меня могут обвинить в порче людей», - шутит с гостями  Иван Адамович.
Дед Иван, сколько тебе лет? Восемьдесят пять. А выглядишь! «Смотри, не хвали, а то начну этим  преимуществом пользоваться, нахвалишься!» - смеется Иван Адамович.
 Гостей много. Он рад гостям. Любит Иван Адамович когда людей много. Жить без людей, вне людей плохо.
«В первую мировую я был ребенком. В гражданскую я был подростком. А во второй мировой участвовал сам. Такие экземпляры, как я, - редкость. Вы теперь государством распоряжаетесь. Мы - только свидетели его конца».
Ржавая подкова над приступком красуется. Кто знает, кто повесил ее. Если б не поинтересовались, Иван Адамович о ней бы и не узнал. Должно быть, внуки.
Пока то да се, пока готовится ужин, гости допытываются у Иван Адамовича. Вопросы обычные: и про урожай, и про колхоз.
«А про урожай что: хлеб и колхоз убрал, и фермеры убрали. Это лучше у Администрации узнать, не знаю, скажут ли всю правду. Всяк по-своему теперь живет. Вот колхозники протестуют: колхозы, мол, ликвидируют. А протестуют, знаете, почему? Люди говорят так: кому темная ночь пользу приносит? Влюбленным да ворам. Потому и протестуют, что воровать будет негде. Народ стал другим. Выйдешь - народ как вроде еле живой. Колхоз не развалился - его развалили. И даже климат испортился. Дождь: побрызжет, побрызжет, да перестанет - вот такие в этом году дожди. Или народ испортил климат - так он не мог испортиться: и зима не зима, и лето не лето, и осень не осень. И ничего предсказать нельзя: хаос».
Дед Иван, ты вот жизнь прожил - ну что ты нажил? «...Кота убили соседи. Он их цыпленка гонял. Мурик - я всех зову Муркой, Муриком. Был щенок - украли. Две недели назад. Детдомовские обычно воруют: навел справки - нет. Еще есть у меня приемник ВЕЕФ - 112, который принимает весь мир».
Дед Иван, о чем ты еще мечтаешь? о чем мечтал? «У меня всю жизнь была мечта увидеть Байкал. Так я его уже и не увижу...»
Запах деревенского дама (городские квартиры не знают уютного запаха). Крашеные полы. Беленые стены. В центре комнат голландская печь. Просто в патроне лампочка. На круглом столе (модном когда-то) конверт. Пишет из Германии внучка Анна:
«Здравствуй, любимый наш дедушка! Мы часто вспоминаем тебя, очень по тебе скучаем. Твой заказ выполняем: мама привезет тебе бритву и лезвия к ней, на картинке нарисовано, как ею пользоваться.
Что сказать о той стране, где мы теперь живем? Можно сказать, что себя они обеспечили и живут в свое удовольствие. В магазинах все. У каждого есть машина. Выходных и праздников у них больше, чем можно представить. Дети нарядные, на пожилых людей смотреть одно удовольствие. Все бабушки с прическами, с маникюрами. Дедушки с тросточками, с фотоаппаратами. Гуляют большими группами, путешествуют.
Дедушка, а коты здесь жирные, ленивые и привередливые. Подойдет, понюхает и поморщится. Сюда бы Мурзика запустить.
Обнимаю, целую. Твоя внучка».




РЫБАЛКА - НЕ ДАЙ БОГ!
Интервью с браконьером

КОРР. Капитаны теплоходов, и рейсовых, и грузовых, рассказывают, мол, в устье Волги ужас что делается: рыбу портят, икру забирают, на берегу рыба гниет, тухнет.
БРАКОНЬЕР. Съешь кусочек рыбы, а потом расскажу. Папироску положи и съешь рыбу. Если не нравится, скажи: мне не нравится. Бери и ешь. Ешь!
КОРР. В Астрахани тоже, говорят, острова все забиты «чехлами», там такой  трупный запах стоит!
БРАКОНЬЕР. Пока не съешь кусок, не расскажу. Потом пять минут покурим - и я тебе расскажу, провожу - и все - и ты пошел.
КОРР. Ну что, обязательно надо съесть?
БРАКОНЬЕР. Ешь!
КОРР. В Калмыкии на берегу и гаишники на «Опелях», «мерсах», и ОМОН машины на дорогах переворачивает днем и ночью. А толку: как ловили, так и ловят. С островов, из-за кустов выезжают лодки одна за одной! одна за одной! Милиция оцепила берег, а на воде-то они что хотят, то и делают. Там, говорят, чтобы выйти в Волгу снасть опустить, надо очереди три дня ждать. В прошлом году ОМОН там месяц простоял и уехал - и все опять. Калмыки говорят: «В том году ОМОН купили и в этом купим!» Ну, значит, рыба-то есть? Только сюда она не идет. Тут, под Волгоградом, рыбы было всегда полно. А теперь ее нет.

Браконьеры, они разные. Отсюда и приемы задержания разные. Одни молотки швыряют в инспектора. Другие веслами дерутся. Мотор таранят. Неопытный, удирая, будет по прямой лодку гнать. Опытный дело знает: волной мешает к себе приблизиться, виляет - сбивает ход инспекторской лодки. Кто поперек лодки преследователя норовит переехать. А кто сам переворачивается на собственной волне. А есть, что из обреза палят в упор. Есть такие, что соглашаются с гостем незваным из газеты поговорить.

БРАКОНЬЕР. Ешь!
КОРР. Ну мне нравится просто с вами сидеть.
БРАКОНЬЕР. Ну и сиди. Да чо ты, ты ж ничо не ешь!
КОРР. Да ем!
БРАКОНЬЕР. Ееее! - там ешь!..
КОРР. Вот народ.
БРАКОНЬЕР. Народ. Чем отличается американец от русского? Была тут передача по телевизору. Значит, сидят выпивают. Ну, этот выпил, этот не выпил - это американцы. Сидят русские: да выпей! Да не могу. Да выпей! Все - сразу видно - русский.
КОРР. Как раз: ешь рыбу! ешь рыбу! Это русский! Лучше о рыбалке расскажи.
БРАКОНЬЕР. Рыбалка - не дай Бог. Десять зарплат за снасть. Пятнадцать - за голову осетра. Штраф, да. И все. Не веришь?
КОРР. Что мешает рыбе нереститься? Казалось бы, пришла да нерестись?  Сети, снасти под Астраханью, под Цыган-Аманом ей мешают?

Браконьеры, они разные. Есть, что поднабив мошну в застойные времена, перекочевали на демократические берега, став коммерсантами, президентами фирм, «новыми русскими». Есть разочарованные в пиратском промысле: мотор - пять миллионов, канистра бензина - двадцать тысяч, запчасти не по карману, и рыбы не стало. Есть, что ловят рыбу, чтобы напиться, проспаться и опять поймать, чтобы похмелиться. И есть - чтобы прокормить семью в пять-шесть человек, - он на заводе работает, зарплату ему полгода не выдают, его аргумент: «А что мне делать, когда мои дети жрать хотят!»

БРАКОНЬЕР. Последнее условие, которое я предлагаю, а если нет, то прям прогоню нахально, если не съешь. Рыба - не мясо. Если не съешь - все.
КОРР. Так про рыбалку ничего ты не рассказал. Все засекретил.
БРАКОНЬЕР. На голову! Вкусней головы ты ничо не найдешь. На ешь. Ешь. Ешь! Ешь! Ешь! Ты бери  и ешь.
КОРР. А на реку с собой возьмешь?
БРАКОНЬЕР. Со мной ты никогда не будешь рыбачить.  Я люблю один. Ха! Я поймаю одного леща, а ты придешь с милицией. Ты сам приходи и хоть мешками лови - я отношения к тебе не имею.
КОРР. А при чем тут милиция? Я про рыбалку, про ее секреты...
БРАКОНЬЕР. А секрет - только  милиция. Съешь! Еще кусочек...

1995 год


  ОХОТА НА САРАНЧУ
Рейд оперативной инспекции Нижневолжрыбвод

Три лодки идут на малом ходу. Мелко – ребята всматриваются в мутную весеннюю воду. Углубляются среди топляков в тополиные рощи, заходят с тыла. Передняя «Казанка» дает отмашку: лодка есть! Три лодки инспекторов рыбоохраны глушат моторы:
- Одна. Вторая... Вон видишь!
- На снастях сидят.
- Отрезать! Иначе уйдут! Заведутся и нырнут в протоки. В кусты их пустим – и мы их потеряем. Там их миллион проток.
- Оп-па, все – верхняя завелась и «села в корму» - значит, заметили!
- Ну что, в бой, ребята!
«Казанка» срывается с места. Следом вторая. Третья. Волга – километры воды – тут решает исход мотор и дерзость.
Четверо бракуш. Лица тяжелые, угрюмые, хищные. Четвертый молодой, явно попавший на пиратский промысел за компанию, и перепуганный.
- Как звать?
- Юрка. Со Светлого Яра.
- Лет?
- Двадцать.
Красива Волга в своих просторах, вольна, на солнце ласкова: для кого ласкова, а для кого сегодня другая.
Но еще две лодки упущены. Тут – напротив Райгорода – их как саранчи на краснорыбицу.
Май 1995 года



ВОЗДВИЖЕНСКАЯ  ЯРМАРКА
С натуры

ВОЗДВИЖЕНИЕ КРЕСТА ГОСПОДНЯ - праздник христиан, отмечаемый 14(27) сентября. И лейтмотив которого в том, что человек, подобно Христу, проходит в жизни крестный путь, ведущий к спасению.
Лица гордые, одержимые - вот прелесть-то! Вот где она, желто-красно-голубая страна!
- Пошто без формы?
- Мне можно.
- Нет, здесь это не можно.
Храп коней под лихими всадниками: расступись православные! Дозвольте станишнику нагайку-плетенку спробовать! Щьюуух!.. Ладная!
Казаки подтянутые - форма обязывает: сегодня и их праздник!
Курени, трактиры, торговые ряды. А в самом центре площади высокий столб: сапоги яловые да коньячок - заманчиво!
Зазывалы, запевалы, пересмешники да дым костров.
В трактирах уже песни поют, наливают задарма - любя. Воздвиженская ярмарка рада всем гостям!
- Эй, сударь, ты что же скучный, как я! Пойдем!
Свадьба не свадьба, базар не базар - тысячеликий гул!
Частушки, хороводы, смех  взрывной.
- Ну-ка, казачки чирские, бабоньки крепче за руки - не то разобьют, уведут!
Сарафаны, косы, губки яркие, глаза озорные - не растаять бы, как эскимо.
Детям - карусели. Женам - беспокойство: ох, он, паразитина бесстыжая!..
Буйство и пестрота. Шутки и игры. Бабку старую уронили невзначай, чуть дух не выпустила - водочкой отпоили. Прямо из чайника: чо там, чо там - пей!
С седобородым пошутковали: сорвали фуражку - обиделся. В морду сразу - трах!! Бать, не по адресу! А то! Заводные станичники - только пыль из под каблуков! Любо! Любо! Казаки!
Гостеприимно, добродушно - смех по поводу и без повода.
- Здорово дневали, девоньки!
- И здоровее встречали.
- Ээ! А еще в очках: интеллигентная!
В небе вертолеты. В небе парашюты. И вежливая милиция на земле: пропустите, граждане, автомобиль!
- Ну, на парашютах - к нам! Каймак бабы Шуры из хутора суровикинского, такого нигде не попробуешь! И нехаевским степным медом угостим, и нальем из четверти всем, кто спляшет! Пей до дна!
- Гля, собака как мучается, аж язык высунула. На!
- Не жреть. Упаковка не та - загранишная.
Молодежь петушится. Эмоции. Драчунов к нам - в хоровод. Праздник!!!
А какая гульба без задорной песни! Хороша песня - за душу берет!
Не налюбуешься. Не насмотришься. Спасибо всем!

Трижды переселялась на разухабистые косогоры окружная станица Нижнечирская. Первый раз неудачно устроилась среди степей. Последний раз искусственное море оттеснило ее на холмы: старая Чирская так под Цимлой и осталась.
А над нею простор - не надышится грудь. А поодаль, под холмами - там, где Чир сливался когда-то с Доном, - острый церковный купол прямо в синь: радостно!
Но серый камень встал на перекрестье времен, сердце видом напоминающий. Порубанная клинками зла память под этим символом: красные, белые - всех убиенных за землю  и веру русскую «вместила» глыба.
Желто-красно-голубая страна Казачества. Скорбь, трагедия и надежда в ее знаменах. «Спаси, Господи, души усопших» - высекает слова молитва. Те слова обращены к живущим.
Широка душа русская, как и земля: много в ней добра. Тем и живы.

 1993 год 



ТИМОФЕЙ  да  ИВАН
Зарисовка с натуры

«Говорят, в Глазуновке в тысяча семьсот каком-то году пять с лишним тысяч населения было. По тем временам это очень даже. Станица была уездной. А с бугра: как Глазуновка хорошо была распланирована - вся кварталами, улица так и улица сяк. И подорожник повсюду - вроде аллеи даже.
Нет, не то что теперь: техника ходит - брызги на заборы летят. От хаты до хаты избили все - грязь! Говорят, и люди изменились. Чувствуется - ну не то. Раньше свадьба по три дня шумела. Праздники какие - так два-три дня. На всю станицу. Щас: если кто пойдет, песню заорет - смеются люди. Или: вот разорались!»
Как-то на прощеный день Тимофей с Иваном выпили. Ну там, у Ивана - выпили бутылку-другую. Иван песни поет. И Тимофей поет. Ну - выпили изрядно. Тимофей и говорит: ну пойдем, Иван, проводишь меня. Иван отвечает: ну пойдем. Пойдем токо с песнями. Песни казачьи ему и Тимофею нравятся. Ну повел Иван Тимофея.
А далеко идти. А светло еще. И вот представляете: по всей станице люди с заборов выглядывали! Тимофей  хоть и пьяный - а видел. Что такое: песни поют? Кто такие? Что вы за дураки, что песни поете?
«А ведь раньше как. Так ведь это красота была! Всей компанией. И по всей станице обязательно. Вспоминать приятно. Как обычай. Сегодня праздник - у нас. Следующий - у кума. Вот так вот чередовались. А нынче все уже. Не серо стало - черно.
Или время на людей повлияло? Или водка такая стала?» Раньше пенсию получал Тимофей 127 рублей - и говорил: «Отлично, мне достаточно» - бутылка стоила 5 рублей. Ну, сейчас бутылки Тимофею одной мало будет, понятно, нужно брать две, это значит 10 тыщ только Тимофею.
Сын приехал к Тимофею в субботу. И говорит: «Ну вы чо ж, пенсию получили?» Сын работает на двух машинах - и не на одной нет работы. Нет работы. Вообще нет работы! Тимофей чувствует, что ему помочь надо.
Обидно! Старшее поколение только-только стало узнавать, что такое курорты. Детям бы поехать: то Ленинград, то Севастополь посмотреть. Старшие-то поглядели, поездили. А потом раз - и все! А теперь куда?
Раньше Тимофей одному сыну помог машину купить - думал и второму купить. А теперь, бог его знает, машину или что? Может оно и лучше будет когда-то, но сейчас-то?
Коз Тимофей водил - секрет простой. Козы у Тимофея были. Пух в Казахстан возил. Ну три тысячи он всегда брал. Три тыщи - это большие деньги. И он думал: Ну еще раз-два я съезжу и машину второму сыну куплю. А тут - бах! - по самую грязь. И готово.
«Нет, все-таки зажили последние годы люди. В колхозе и доярки стали на курорты ездить. Куда-то на Украину что-то купить. Привыкли люди в колхозе жить - и вот. И как рубанули.
 Ну жили в колхозе! Ну тракторист, комбайнер мог машину взять. Льготы давали. А щас, ну? Все обозлились. Обида, естественно.
 Вот и живут селяне только своим хозяйством. Ухитряются! А тут куда? Ни Совета, ни милиции, ничего ж. Раньше райком все делал, а нынче куда пожалишься? Убили тебя или обокрали, кому жаловаться - казакам? Нету и казаков: форму-то они сшили, форма-то снаружи, а под формой ничего нет. Он скотником работает, он сутки отдежурит, какой казак там из него? Ну? Какой из него казак? Вот и все.
Вот Дума сидит. Ну и что? Вот они каждый день буквально думают - и что они надумали? Ну что они надумали? Для России всей? Только убытки.
Ночью в Глазуновке нет совсем фонарей. Лампочек нет - раз. Платить никто не хочет за лампочки - два. Лампочки вешают - лампочки бьют. Последняя лампочка от силы час провисела. А в темноте воруют курей, козлов, овец - удобно, понятно.
Хозяина нет. Сталина поднять бы. Правильно делал. Да порядки великие были. И никто не жаловался.
Трудные годы были, но какое веселье было. Люди, ну какие добрые в те годы были люди!..»

Апрель 1995 года

 


Блокнот журналиста

МАЛЕНЬКИЕ ЧЕЛОВЕЧКИ

- Ты видел? - ломает паутину моих мыслей Андреев и показывает на огонь костра. - Да ты не видел...

Мы сидим под стенами разрушенной колокольни и варим суп.

- Андреев, ты своей жизнью, судьбой доволен? - в свою очередь задаю вопрос.
- Доволен я, Ген.
- Ты ведь совсем не любишь, чтобы жалели тебя?
- Боже упаси! У каждого своя судьба. И не дай Бог, ты человека начнешь жалеть. Он тебя может убить! За сожаление... К сожалению, - отвечает Андреев, и смеется. - Да, Генуль.
- Андреев, а зачем ты иногда молишься?
- Ген, на всякий случай. А может!.. А может да!.. А может быть! Ген, да мы все равно умрем. Все равно ты умрешь и я умру, какая разница? Но попробовать-то нужно! Понять! Хоть понять, да. Хоть понять. Чуть-чуть.
- Значит, любопытством живешь?
- Да! А как же, Гена! А как же, миленький ты мой! Попробовать-то хоть нужно! Попробовать. А вдруг? Ты понимаешь - а вдруг! А вдруг...
- Что вдруг?
- А вдруг - все! А вдруг - правда! А вдруг правда?
- Ну правда...
- Ну это для себя. Ты даже никому не расскажешь, тебя никто не поймет. Ты станешь рассказывать - над тобой смеяться будут. Как надо мной.
- В этом мире много бессмыслицы.
- В этом мире бессмыслица во всем. Во всем. Бессмыслица. Я вот считаю так.
- А гении?
- Да кто они такие есть? Они смысл жизни нашли? Нет. А смысл в том: откуда Мы пришли? и куда Мы идем? Этого не дано понять. Никому!
- Философия твоя мрачна, Андреев.
- Ну, конечно. Можно придумать любую философию, любую. Любую философию можно придумать и внедрить ее в жизнь. Даже религию можно придумать любую. Сейчас. Новую. Нового Господа можно придумать!.. Главного я не могу понять: откуда Мы пришли? куда Мы идем?.. Ген, мне нужно, мне нужно! Я хочу знать!
- Из обезьяны, конечно. По всем признакам.
- Неправда!
- Почему про обезьяну неправда?
- Нет!.. Ты Блавацкую читал, нет? Оказывается, были люди до нас! Люди - до нас! Люди с колоссальной физической силой! Сто тонн они могли спокойно передвигать. Сто тонн! Вот почему они жили как раз при динозаврах - они их били. То есть - приспосабливались. К той жизни. Но у них не было - мозгов!..
- Мало ума? Как у нас?
- Да... А может, и у нас мозгов нет. Просто живем - и все. А почему живем? Вот живем, может, ради этого - Космического Разума. А что он нам преподал -  неизвестно. Кто знает?
- А наша воля! А наш выбор!
- Ну, как же! Да, воля. Пожалуйста: мы можем с тобой напиться, нажраться! Это наша воля, - Андреев смеется. - А об остальном - извини!..
- Ген, Генуль, не ломай! Не ломай ты голову! Ты ее сломаешь. Не дано.
   
Чудной Андреев, с причудами. Мы сидим с Андреевым у костра. Только он и я.

- Если не дано знать, то значит не дано.  Принимай просто как оно есть. Если начинаешь задумываться, ты понимаешь, когда начинаешь думать, это уже - ничто! Нужно эту жизнь принять как есть. Вот пришло - пришло. Ушло - ушло. Когда начинаешь задумываться, ты можешь башку сломать, с ума можно сойти! Прими как есть. Как оно есть, так и прими. Вот козявка полетела, видал? Вот букашечка. Ген, Генуль, когда-нибудь хоть один человек дошел до истины?
- Но...
- Да логики нет! Нет, Генуль, да седой ты мой! О чем мы с тобой говорим! Мы сейчас с тобой можем знаешь какую логику сделать! Логика - знаешь, что такое логика? Щас мы с тобой начнем размышлять, мы щас можем с тобой такую пирамиду сделать! А в принципе она карточная. Ее - фу! - раз, и она упала. Она упала вся. То есть не надо ничего. Ничего. Просто. Просто! Захотели - поехали. С тобой вот. Не захотели - не поехали. Да? Это просто, Гена! Это ерунда все! Любую философию можно разбить в пух и прах. Любую! Я ее разнесу любую. Ты ее щас мне дай - я любую философию разнесу в пух и прах. Не дано. И не надо.
- Так что ты разглядел в костре? Расскажи.
- Ген, я не буду. Я не буду говорить ничего. Это все ерунда. Да я знаешь что: я просто сидел и смотрел. Ну может, что-то у меня там схимичило, что-то, может, я там увидел по-своему, ты понимаешь чо? Ну это просто мне интересно. Мне интересно. Вот мне вообразилось, я сижу и смотрю. Я на них. Они на меня. И сижу и все. Вот так вот. Мне просто интересно было.
- На нас похожие? - я догадываюсь, о чем Андреев хочет сказать.
- Да! Абсолютно такие же. И маленькие-маленькие! Знаешь, какие... Ген, но, может, ты это... Но я ж не дурак...

Чем мне нравится эта дружба? Отчего именно с ним, с Андреевым, я сошелся так близко теперь? Он сам напросился на командировку со мной. А я ценю эту дружбу. Он человек, которому действительно что-то надо. Этим он отличается. И он не лжив перед самим собой - и этим тоже отличен от остальных. Он - одержим.

- А хочешь знать, кому я молюсь? Мож, я и не прав. Но у меня так, - обращается ко мне Андреев. - Есть Высокий Космический Разум. Есть Светлые Силы Иерархии при этом Разуме. Мне до лампочки: есть ли, были ли мессии. Христос-мессия, может, и был. Все вот эти Будды - вот. У меня есть одно: я молюсь Высокому Разуму! А знаешь, почему? Я сам рассуждал. Может, я и не прав. Вот смотри, я щас тебе расскажу... Нет, может, я и не прав. Но я молюсь так. И я, когда ложусь, говорю: Высокий Космический Разум, Светлые Силы Иерархии, ваша правда и сила - всегда! И во всем! И святится Имя ваше и придет Правда ваша - во веки веков!
А знаешь почему Разум есть? - продолжает Андреев. - Я тебе скажу. Вот смотри, Генуль: вот атом. (Андреев пододвигает ближе к себе коровью лепешку.) Оболочка там. Ну, не знаю, что там вращается. Ну это просто, знаешь что. Ну как тебе сказать. Это - абстрактно! Ну, это - придумали!.. А вот другой атом. (Андреев показывает на вторую лепешку.) Один атом от другого стоит на каком расстоянии? Примерно как наша Земля от Солнца. Согласен? Вот. А пустота? А пустота должна быть чем-то заполнена? Между! Между все равно чем-то заполнено! Природа не терпит пустоты! Не терпит, Генуль! Не терпит. Все равно что-то между ними (Андреев показывает на коровьи лепешки.) есть. А заполнено чем?  Разумом!

Андреева я знаю давно. К его фантазерству я привык:

- Так что ты видел в костре, Андреев?
- Я маленьких человечков видел! Там целый городок у них был. Целый городок. И такой, знаешь: тучи свои, климат свой. И вот я сидел и смотрел, ты представляешь чо? Домишки свои маленькие - маленькие-маленькие! - вот такие вот, микро. Вот. И ручеек. И мост через ручей. И вот они вот так наклонились туда. Я думаю: что вы там хотите? рыбу, что ли, ловите? (Андреев смеется.)
- Андреев, иди к черту...
 



МУТЬ
Беседа с Федором Малышкиным,
певцом и композитором

ТО, ЧТО я от него услышал, было во многом непривычно для слуха. Но, главное, в его крамольных мыслях кричала живая боль. Как и моя, та боль существовала в нем. Это и стало моим открытием. Среди Непонятности - я не один. Сильное чувство. И тревожный ракурс:
«Мы - русские. Как народ, мы должны понять: МЫ - РУССКИЕ. У нас свое государство, своя громадная историческая культура, огромная территория, большой генетический пласт, и мы достойны нормальной жизни.
Я против крайностей. Перечеркивать ничего нельзя. Но коммунистическая идея нивелировала всех нас. Коммунистическая идея и предназначалась для нивелировки народов, чтобы они забыли себя: вы все равны, пролетарии всех стран, соединяйтесь!
А мы хотим выразиться как нация. В Европе, в Азии — мы везде унижены. Мы — аморфная масса. Советский народ какой-то. Размазано. Хотя нация очень многочисленная, генетически устойчивая. Она способна встать с колен, способна построить красивые города. У нас самые красивые женщины в мире, самая красивая территория, ресурсы огромны.
Народ, народности — их много. Понятие нации возникает, когда у народа появляется идейная цель, побуждающая этот народ к определенному действию. Появляется сверхидея, сверхэнергия. Вот тогда формируется нация. У нее глобальная цель. Тогда народ превращается в нацию. Русская нация формировалась на основе православной идеи. Нация смогла размножиться, захватить определенное пространство.
А нас втягивают в американизированную модель, в ловушку, чтобы вновь нивелировать: МЫ - НИЧТО. Среднестатистический тип американского оболтуса (существует даже такой термин) кому-то нужен. Тип человека, ценности которого четко вычерчены, он управляем: жвачками, машинами, квартирами. Ценности, которые вложены в этого человека, регулируемые. Поэтому сейчас их задача - разрушить наше самосознание, нашу государственность, завести нас в стандартные рамки, что и происходит. Разрушить нашу духовность - духовность нам не позволяет быть управляемыми. Разрушить все ценности, на которых мы сформировались как нация. То есть дискредитировать идею православия: тогда у нас почва под ногами теряется, мы становимся простыми — и связи между нами уже нет. Мы станем американским оболтусом. Дадут нам жвачку в рот, чтоб мы жевали. Дадут тебе автомобиль, квартиру дадут — и ты будешь зависим полностью. Не только материально, но и психологически: сломают твою психологию, и ты: уже не будешь рассуждать о высоких материях. На конвейере будешь пахать. Потом придешь с конвейера, впялишься в ущербный фильм, который сломает тебя. Кинушку-порнушку тебе будут крутить, будешь думать о каких-то суженных ценностях. Новые формы эксплуатации человека человеком. Когда человек думает, что он свободен, а на самом деле он крайне эксплуатируем. А он думает, что он свободен. Нас могут тоже сделать «счастливыми американцами».
Удары эти производились давно, в частности революция. Генетически был срезан верхний слой, был вырезан носитель мысли, генов, чести. Мысли всех классов были убиты: дворянства, чиновничества, армии, кого угодно, интеллигенции, мудрых людей, казачества. Все, что в течении тысячелетий формировалось, было срезано и фактически уничтожено, брызги которого сейчас остались. Муть, которую мы сейчас наблюдаем. Удар был произведен. Удар сильный. Потери огромнейшие, неимоверные.  Великая Отечественная война - все те же игры. Я не углубляюсь в частности, я стараюсь говорить масштабно. Мы теперь должны очень-очень большой период прожить, чтобы снова восстановить в нас, русских, тот верхний слой.
На текущий момент мы находимся в новом разгаре этой жестокой войны. Насаждается профанация публики, зомбирование. Народ этих  вещей во многом не понимает и фактически живет хаотически. Хотя внутренне, подсознательно, может быть, он до чего-то и дойдет.
Согласен, порядок в мире должен быть. Мир должен быть управляем. Но как часть особи русской, я не хочу, чтобы это происходило за мой счет. Лучше сделать порядок, в котором бы мы играли ведущую роль. А не то, чтобы за счет нас этот порядок существовал. Значит, мы должны противостоять силам, которые хотят нас ввести в прежнее состояние.
У нас свой путь. И самовыразиться мы должны по-своему. Какая идея может консолидировать нас? Я скажу: нам нужен всего лишь Наш Идеал.
Вот такая муть, и очень много всего. Вот в трех словах».

Апрель 1994 года




БЕСЕДА С НАСТОЯТЕЛЕМ ХРАМА ВСЕХ СКОРБЯЩИХ РАДОСТЕЙ, ОТЦОМ ВАСИЛИЕМ
(Встреча первая)

ИСПОВЕДУЙ, СВЯЩЕННИК, МЕНЯ

Святой отец. Говорят, над Россией Бога нет. Говорят, его живьем изжарили большевики на своих кострах. Верно ли?

А кто говорит? Те, кто не верит в Бога. Россия это новый Израиль. Русские - новый богоизбранный народ. Те испытания были испытанием Бога. Не все его прошли.

Нательные кресты, в которые не вложен подобающий смысл... Крещение... Мода на Бога. Если и меня окрестить, разве от этого на небесах Бог появится? Меня разочаровывают люди, еще недавно молившиеся   другому. Пластилиновые души. Я думаю о россиянах... Откуда во мне такая злость?

А ведь Господь учит любить не только близких. И у того, кто злится, есть тоже слабости, значит и на него должны злиться, и его осуждать...
Озлобленность сейчас у многих. Нет христианского мировосприятия. Мы потеряли идеалы христианства. Идеалы выбили из нас. Что осталось от прежних десятилетий?  Пустота.
И все же в какой-то мере каждый человек верит. Верят все. Не обязательно в Бога - в Природу. Природа это и есть Бог. Креститься же идут по традиции и, дай Бог, может, и придут к Храму.
Мода?  Да. Особенно это заметно у отдельных начальников: вера без дел мертва...

Мы целиком состоим из прошлого. А перестройка - это смена понятий. Мы словно стадо растерянных существ. Так нам не выбраться из перестройки. Что дала на текущий день перестройка? По разумению человека «низа», она легализировала лишь пока воровство. К честному труду я начинаю все чаще испытывать неприязнь, как к занятию бессмысленному, угнетающему в человеке веру в разумность и справедливость.

Апостол Павел говорил: «Вера без дел мертва». Мы ведь работаем не только на себя - и для людей. Нечестный труд - грех, за который придется отвечать. А если человеческая душа бессмертна, значит, отвечать придется вечно. Не ищите легких путей - легкий путь ведет в никуда. Человек рождается, можно сказать, в труде и должен заниматься им честно.
 Злости нет. Досада есть. Все это пройдет, когда люди начнут думать о будущем.

Марксизм - отмирающий идол. Он стал ненужным. Гораздо утешительнее выглядит религия, где за послушание Богу обещан рай, где просьбу «дай» удовлетворят. Но мы состоим из прошлого. ДАЙ - вот слово из лексикона раба! Вспомните: Дай зарплату! Дай квартиру! А дачу в придачу! Так в идеальной теории выглядел Счастливый День. ДАЙ - вот, восклицаю брезгливо, слово из лексикона раба!

Раб. Раб Божий! Мы можем только у Бога просить. Но не просто просить, нужно заслужить делами добрыми. Можно, конечно, просить авансом, но, мне кажется, толку в этом мало. Дай - не только из рабской речи. Богатые тоже говорят это слово, и даже чаще, чем рабы. Не просто «дай», а по делам своим проси.
Наше прошлое не только советское. Мы созданы Богом, и человек способен думать. Есть предки, род наш, и предавать веру  предков не по-человечески.

Жизнь учит нас остерегаться власти над собой. Путь к Богу пролегает через Себя. Но большинство людей, мне представляется, обходят Себя на пути к Богу и теряют Себя навсегда, подчиняясь чужой воле.

Есть люди, которые, обходя Себя, приходят к Богу, и тогда их жизнь наполняется смыслом. Разные пути для разных людей.
И человек всегда находится в подчинении. Это тоже опасно, если над человеком нет контроля и власти.
Не признавать власть Бога над людьми не логично.

Люди не любят, если ими управляют другие люди, но они с удовольствием позволяют это проделывать тем лицам, кои не принадлежат напрямую к человеческому разряду. Люди верят не оттого что верят, а оттого что хотят верить. Бог - сила. Бог - соломинка. Что будет с людьми, если они разуверятся еще раз?

Разуверятся? Ой, наверное, тогда и будет Суд Божий. Каждый грешен. Безгрешны только Иисус Христос и его ангелы.
 Сколько приходят - и все разные люди. У каждого есть грех. Натура определяет характер грехов.   
Разуверятся - но как? Сколько всего сменилось - а христианской религии уже более 1000 лет.
Не разуверятся - не будет этого.

Бог - сила для слабых. Сильному  она не нужна. Религия, таким образом - культ силы. Что это - старая идеологическая сказка: новая власть через религию над людьми? Чей голос так порой говорит во мне: сильного? слабого?

Правильно, должна быть защита у слабого. Но в религии христианской нет насилия. Господь сказал: ударят в правую щеку - подставь левую. Насилие не проповедуется.
 Использование же религии - страшный грех. Есть такие люди, которые запугиванием Богом или Дьяволом  стремятся удовлетворить свои потребности. Они будут отвечать. Будут! (Может, сказанное не всех удовлетворит.) И неизвестно, кому придется отвечать больше: сильному или слабому.
Чей голос говорит в Вас? - ищите ответа Вы. Слабого. Нет веры в Вас, которая должна быть. И многие из ваших действий греховны. Сила - в вере в Господа. Человек верующий знает, куда идет, куда придет. Человек без веры мечется: он слаб.
Вы - маловер. Мы все маловеры. А верят, повторяю, все. Корабль в море ушел - и человек на берегу верит, что он вернется.  Крестьянин зерно в землю бросил - и верит, что оно урожаем взойдет.
Атеисты это заблудшие, они думают, что они не верующие...

Рай или ад. А дальше?
Рай это тот же тупик, как и ад. По крайней мере, то и другое явно финал.
Я иногда пытаюсь вообразить свою жизнь в раю, и мне становится тоскливо: там нет забот.

Там тоже есть свои заботы. Ведь человеческая душа создана, чтобы постоянно совершенствоваться. И в раю совершенствоваться, чтобы быть ближе к Господу Богу. Иных дел в раю нет.

- Спасибо, отец Василий, - прощался я.
- Да не за что, - ответил священник и, взяв мою руку в свою, добавил:
- Спаси, Господи! - имея в виду мою душу.
1993 год




БЕСЕДА  С НАСТОЯТЕЛЕМ ХРАМА  ВСЕХ СКОРБЯЩИХ РАДОСТЕЙ ОТЦОМ ВАСИЛИЕМ
(Встреча вторая)

ПУСТЬ БУДЕТ ТАК, КАК ЕСТЬ

Святой отец. Вы обратили внимание, в городе стало больше собак. Это оттого, что человеческое общение стало небезопасно. Встретишься со старым приятелем, расстанешься после разговора с ним - и словно тебя ограбили. Другой раз встретишься со священником - и ясно видишь, что и у священника нет той правды, какая зовет и вдохновляет жить. В людях остается все меньше живого. Собаки, да-да, только собаки спасут эту обездоленную часть человечества!
    
А священник ведь тоже человек. И все священники разные. Да, есть. Да и были. Кто будет отрицать. Священник только служитель в храме. Но не к священнику идет человек - к Богу. Вот и вы, вас никто не тащил к церкви - вы сами пришли. Путь ваш тернист и не все идет гладко в ваших делах.

Я буду откровенно сразу с порога. Мои мысли дерзки, но я не стану внешней благопристойностью круглить их углы. Пусть будет так, как есть.
Предыстория моя знакома каждому: я жил, как все, - я был, как то теплохотливое существо, что величается с известных пор вчерашним человеческим типом. «Бога нет!» - учили меня. Я поднимал глаза к небу - Бога нет, убеждался воочию я. И эта истина меня устраивала.
Но вернулись вы. И вернули забвенное. Мир стал пестрей. А мне не стало от этого легче жить.
Но пререкаться и спорить наскучило. Деление на два цвета перестало устраивать. Мне захотелось полюбить пестроту. Пусть в моих убеждениях Бог умрет. Пусть в чужих убеждениях Бог воскреснет. И пусть такое соседство не станет преградой на моем пути. Через сомнения я хотел бы вернуться на былую тропу.

Человек стал задумываться - в душе сомнения. Но хочется чего-то удобного: захотел - согрешил. Мы думаем так много о теле - почему о душе мы не думаем?
    А ведь надо планировать дальше: что будет с душой? Человек не вечен - душа живет вечно. Бессмертие души - вот самое основное.
Вы думаете только о том, что сейчас. Вам так удобно. Вы думаете только о теле.
Но то, что легко, не всегда правильно. Разве мы живем по заповедям Господа?
Человек должен верить. По вашей вере да будет вам.

Глаза мои видят одно, уши слышат второе - а сердце говорит: не верь. Вернув Христа, люди стали еще больше лгать. Но Бог воздаст, говорите вы.
Богатые проживут свой век в роскоши. Бедные - в бедности. У бедного грехи смехотворны. У богатого куда посерьезней. Что Бог воздаст? Мне импонируют скорее взгляды, где человек надеется на свои кулаки.

Не всегда побеждает правый. И сильный не всегда прав. Справедливость есть только Божья.
Из-за неверия мы считаем: наказать, так здесь. Нам только здесь давай. Только здесь нам нужна справедливость.
Опять же о душе: богатый проявит себя плохо - стало быть, Там он будет вечно мучиться. Стараться надо. Старание ведь тоже впустую не пройдет.

Я плоть. Я бегун. Я охотник за удовлетворением. Все, что случится после, уже не мое. Какое мне дело до той души? И то, что я живу один раз, и то, что я умру навсегда, меня устраивает. Жить «после» представляется мне занятием скучнейшим.
А, согласитесь, отнюдь не так уж плохо знать, что тебе отмерено от сих до сих. А как бы хотелось успеть! И эти границы - дистанция и возможности, которые достойно вложить в мечту, - разве не они дают то чудесное жизненное напряжение, тот очаровательный тонус, имя которого Удовольствие! Если б я знал, что вечен, разве б я стал так одержимо жить? Перед вами бы сейчас стоял скучнейший субъект - а вы  страдали бы от его неторопливой размеренности.
Выходит, счастье не в цели. А ваша религия предлагает рай?

Есть два начала: душа и тело. Надо просто усвоить, что душа существует. Надо только поверить, что она есть. Вам если б дали возможность ее пощупать - тогда да, было бы понятно для такого рационалистического ума. Но не все можно пощупать.
Вас жалко. О своей душе вы и не думаете.

Я атеист не буйствующий. И понятие Бога присутствует в моих воззрениях. Бог, как понятие, приемлемо мной. Я не соглашаюсь лишь с религиозной трактовкой.         
Чем настойчивее я думал о Нем, чем чаще в последнее время это слово произносил и писал, тем меньше оставалось в нем для меня манящего смысла. И переболев эту моду, я окончательно решил оставить о Боге свои прежние представления. Все идеальное берет свое начало в человеке и, совершив круг, в человеке заканчивается. Таков исходный тезис моих рассуждений.
Бог есть нечто Общее. Бог есть образ, вобравший характеристики Общего. Бог - абстракция. Бог - продукт интеллекта. Он символ-знак, изобретенный человеком для решения отдельных задач, например, философских. Он ничем не лучше, чем математический интеграл. Он - вещь, человеку принадлежащая. Он рукотворен.
Не понимаю одно: зачем молиться «Ему»?

Умы затуманены гордостью: мы выше всего! мы самая высокая тварь на земле! А на деле не так.
Ухо человека не слышит ультразвука. Глаз не видит инфракрасных лучей. Не можем мы принять Господа сразу.
Но не всегда правильно, что человеку хочется. Кому-то не нравится, что Господь всесилен.


Я не знаю наук, которые не смог бы постичь человеческий ум. Почему возникают великие сложности, когда речь заходит о религии? Почему я затрудняюсь принять? И почему я должен поверить?

А я всегда удивляюсь: человек произошел от обезьяны? Почему тогда остальные обезьяны не превращаются?


Попробуем представить, что Земля покоится на трех китах. И мы на эту проблематику  потратим впустую жизнь. Стало быть, самое сложное то, что примитивно в сути?

А я не считаю, что тут должна быть сложность. Смысл религии понять Господа - понять то, что уму доступно. И постараться жить как завещал Господь. И сложности большой тут нет.

Но нация и без того забуксовала в стадности. Даже воруют, подражая друг другу. Я говорю о дефиците развитых индивидуальностей. К чему мышлению осваивать отвергнутую простоту?

Кто здесь говорит: вы безликая масса? Каждый за свои дела должен сам отвечать. Каждый ответственен за свою судьбу. Потому что Господь дал волю ему: куда ты пойдешь, к хорошему или плохому.

PS:  Мы спорили через Стену о том, какого цвета Стена: с одной стороны она была белая, с другой - черная. И каждый из оппонентов остался при своей правоте.

1994 год




ДА  ЗДРАВСТВУЕТ  РОБЕРТ  ОУЭН !
Утопия
1.
Уж много летописей переписал о переходе из социализма в коммунизм организованный, и рационализм затем. Придется повторить и повторять не раз еще новым читающим. Что даст нам рационализм?
Начну с распределения благ.
Как переселимся в Дом Нового Быта коммунистического (ДНБк), начнем со столовой распределять. Бесплатное питание. Комплексные обеды. Завтраки и ужины сбалансированного меню. Желающим вегетарианские столы сыроедные, обезжиренные, травные, салатные. Мечтаю хлореллных котлет попробовать. Китовых бы еще. Овсянку каждый день мне подай! Любители-кружковцы с грядок будут поставлять щавель, редисы, огурцы. Молочко по потребности можно пустить с первой коровенкой, козами. Мясо лошадиное, верблюжье, буйволиное заимеем для деликатесности. Ну, в дальнейшем овцебыков приласкаем носки вязать и таймырские сычуги творить. Уже не говоря о варениках из разных творогов. Сами в рот лететь будут кубанцами, украинцами сметанными. Татарская кухня. Узбекские блюда. Испанские даже. Все кухни в гости к нам в ДНБк! Пикантные блюда уже по заказу ресторанному. Можешь с пылу-жару шашлыков объесться, люля-кебаб на коньяке. Пожалуйста!
А ведь до революции при рационализме жили уже. Внизу лавчонка, трактир, фабричонка, мастерская ли. А наверху в двух-трех комнатах сами жили. Еще и номера с харчами сдавали приезжим. Обедали вместе. Суть рационализма в сближении работы, жилья и отдыха.
Тут женщина в «Салоне Красоты» скончалась в очереди. Скорой помощи красавица не дождалась. А в ДНБк и охнуть бы не успела – тут как тут наша Наташа из санцеха прискакала бы. Бегом! Через минуту! А то еще быстрей. Доктора, сестры, братья милосердия будут жить же среди нас, в одном холле, коридоре, за одним столом приличной столовой. Вот вам и весь коммунизм-рационализм ведомственный, заводской, фабричный, колхозный. Чистота, светлота и услуги на каждом шагу.
При рационализме сократятся наполовину родственные переезды. Прочие перейдут на ведомственный транспорт: в музей, на футбол, за грибами, на рыбалку, в Суздаль, Ташкент; в своем «Интуристе» с остановками на ночь в любом попутном ДНБк; или на недельку, месяц опыт перенять или передать; или в астраханских бахчах помочь отгрузить вагон арбузов в наш ДНБк; в Полесье картошки себе накопать; огурцов на всю зиму собрать в Калининской области, славных издревле пупырностью региональной.
В новой общности все гармонично. Вверх поднимется и здравоохранение и культура. Образование непрерывное. Искусства с увлечением для души. Духовность вверх пойдет. Каждый день песни, танцы. Лепку будем выставлять во дворе парка-завода. И стены цеха разрисуем фресками по влажной штукатурке не хуже Сикстинской церкви.
Я вижу завод;  и секторами от цеха идут огороды, сады. Ферма и поля. И сектора зерновых. Пахать по кругу  можно механическими тракторами. Плугами электрической тяги троллейбусной. Карой ли. Кранбалкой «Кубань». Поливальной ли энергией. Карусельной техникой.
Из фермы по радиусам удобрения вывозить в поля. Отходы овощеводства тут же рядом скармливать скоту. Отходы столовой тоже по радиусу электроконтакта доставлять. Фрукты срывать – и в хранилище. С песнями старушек добрых и детей ласковых.
У каждого цеха свои цветочницы, садовники, которые на виду общины охотно грядки делают, груши сажают, черемуху. Лидеры ценно указывают. И поливают некурящие. А курящие только похваливают и советуют. А потом и стол протрут, домино принесут. Смех. Улыбки. И полный расцвет.
Ветрогенераторы в закольцованной электросети. Тепло централизовано. Горячая вода постоянно. Дом Нового Быта. Город мира. Приветливый уголок для перелетных туристов.
В ДНБк ведомственном будет больше времени для досуга. И лекции полдня в зале, беседке. На все темы бытия и сознания.
В ДНБк общинная Академия будет. Хоть российская, хоть армянская. И будущие Ломоносовы со своими горшками под стол будут приходить и слушать накал страстей  и мотать на ус. Штурм коллективного мышления! Атака извилин! Без званий и мнений академических. А «за» – в дело: сказал – докажи практикой. Лучше автора никто не сделает. Озаряет один. Престижные потребности отпадут. Престижность личности проявится в натуральном виде.
Что сейчас самое неприятное в бытие людей? Езда на работу и магазин, приготовление пищи и стирка, уборка и дети. А в ДНБк бытие будет на такой научной основе, что голову ломать не придется где достать, что готовить. И знать не будем кто когда марафетит у нас, стирает, штопает, гладит и на вешалки готовое платье дает. Как в универмаг каждый день будем заходить и менять штаны, платья по эмоциональному биоритму.  На биопике во все красное, розовое. На биосплине во все серенькое, коричневое прятаться. На свидание белое, желтое, голубое выставлять.
Детвора стайками, стадами будет жить за гармоничными мамами, как пингвинята или котята на Тюленьем острове, подальше от склочных родителей (то скупают, то бьют добро, то рвут дубленки на себе, потом штопают со слезами всепрощения).
После стадного периода с трех лет будут в племена первой социализации сколачиваться возле родителя избранного (мать уже надоела за два года со своими ласками, сюсюканьем: ты мой хороший, ты самая ненаглядная, золотко, серебро).
К мужскому общению потянет ребят первой социализации личности (дай молоток, я гвоздь забью! дай это, то! все перепробовать! и кисти, краски, стружки ароматной дай понюхать и влюбиться в столярное!).
Спать будут в общей комнате со сказками страшными на ночь. Бабушки, дедушки будут ходить меж рядами кроваток мальчиков и девочек. То один малыш потянется к бороде поискаться, то другой - да так и уснет с пучком усов в руке четырехлетний богатырь, с копьем оруженосцев в углу от злых волков и тигров полосатых.
Надо для ДНБк уже планировать кружок, клуб, общество евгеников, факультативное продолжение уроков биологии, генетики. Надо улучшать. Спасать человечество. Отчасти от природы зависящей. Отчасти от незнания. От незнания  здоровья партнера, наследственности, типоличностного сочетания, сезонности зачатия, селекции, законов гибридизации, если хотите. Гении на заказ будут являться. И вся недолга.
Пушкины, Марксы, Ульяновы (евгенику им в душу) вылуплялись случайностью. А мы научностью будем гения выводить!
Сейчас уже нам надо выращивать человековедов. Где у нас душелюбы, душеведы? Гибридизацию на физиков надо делать. Какие нам нужны мозги? Какое полушарие? Повысить яйценоскость! грядность! извилистость! Счет! Линейка! Эх, братцы!
В Америке  карту генотипа Человека уже хотят воссоздать. Чтоб разобрать индивида по косточкам, по хромосомам, по каждому гену. У них это уже во всю проворачивается. Все возрастные особенности жития: проблемы отцов и детей, братьев одной семьи, мужа и жены.
Вот молодые съедят  медовый месяц, и разбегаются интересы: кто главный, кто старший, кто кого породил, и кого должны слушаться. Отсюда непонимание, скандалы , поляризация. Как достичь бесконфликтности? Все все знают, но подоплеку научную (я бы даже вякнул – теорию!) мало кто понимает в таком глубоком разрезе.
И молодых перед браком надо предупреждать: что приятное искривление отношений вещь только временная! Только на первых порах. Только при ухаживании. Ведь и самец в лепешку расшибается или дует красный зоб до небес птахе своей. Но как только оперится и улетит продолжатель рода, все становится снова на свои места. И самке достанется, если она наперед  Яшки сухумского конфетку посетителей схватит. И муж на жену рыкнет, если та не так посмотрит на кого. И та вцепится в карманы, если муж не всю получку принес.
Можно и в улей заглянуть, в термитник, муравейник: да – все стадные. Стайные вот только интересно отличаются. Если стадные: делай, как я зарычу. То в стае, массе: делай, как сосед. Он хвост вправо – и я туда.
В ДНБк все проблемы пола снимутся, как их и не существовало. Как патриархат в стае следит за половым порядком, так и матриархат новой общности будет обеспечивать гармоничных мужчин. Без проблем, излишеств и комплексов. Но об этом  отдельная тема будет. Книги уже строчатся.
Еще до рождения, до свадьбы нужно разобраться кому надо рожать. Ведь и в стаде не все самки рожают. Хороших ребят от хороших девчат, мам!
Преступность соцритма упадет вниз. Одни рудименты в пятых углах бытия будут красоваться наглядными пособиями отрицательными, как хата вора в селе. Преступничать не из чего. Собственность коллективная, групповая. Разве что в другой ДНБк сходить коврик принести к своему подъезду, а свой там оставить. Как в той поговорке: вор у вора дубинку украдет и успокоится.
Дисциплина. Порядок. Воспитание. Чем воспитывают? Наказанием. Поощрением. Контролем. Законами.
И слово «хулиган» в ДНБк забудется. Самосуд. Самовоспитание по необходимости. Увлеченности. Самоснабжение. Самообслуживание.
И в ДНБк новой общности хорошее будет доступно с пеленок: кисти, краски, перья, балетки, аккордеоны, спортзал, бассейн, лекции «Познай себя».
Лошади. Сани. Велосипеды. Доски парусные. Карусели. Музеи. Труд на все вкусы. Увеселения возрастные. Ни магазинов. Ни автобусов. Ни дождя за шиворот. Ни вьюги под носом.
При рационализме будет такая планировка, проектировка, что и снег убирать не придется. Разве от порога ДНБк. Работа - за стеной. Магазины - только в музейной комнате, где дети повторяют игры в социализм, капитализм, в бытие дележное.
Овощи, фрукты под нами в подвалах будут. Фермы под боком. Так что снег с крыш только на цветочные клумбы снимать придется.
Лучше всех мелкие страны живут сейчас. Люксембург на первом месте по уровню жизни. Сингапур. Ну за Швейцарию и говорить не приходится, в золоте банков купаются. Остров спасения.
Надо и нам спешить. Разобрать весь этот Союз по кирпичику. Свердержавы распадаются. Весь мир в долгах, как в шелках. Войны уже никакой не будет. Вот только СПИД подсуропил.
«Без карантина не входить!» - и ноги будем вытирать на коврике перед ДНБк, смоченном всеми мазями от всех болезней. Коммунами, племенами, родами цивилизованными будет жить человечество, на круги своя возвратясь. Имения, владения частно-коллективные появятся в мире. Фирменные наделы, цеховые поместья. Сдается, что капиталисты быстрее перешагнут через коммунизм в рационализм и коллективную собственность. В Японии, США и по миру по нитке шьют все-таки коммунизм без нас.
А стыдно  внукам будет нашим. Да и нам уже краснеть некуда. Синеем голубым пламенем. Кто нами правит? За что наказание историческое такое? Не сама машина ходит, тракторист ее ведет. А куда ведет, спроси, и сам не знает. Лишь бы перед соседями покрасоваться. Хоть без штанов и мыла. О коммунизме ни слова, ни полслова. Как дети. Сломали, позабросили игрушки - новые давай. Хоть в перестройку играть. Кто виноват? А никто. Неграмотность в законах общественного развития, природе человека, социологии групп, государств.
И надо начинать с биологических законов стадных. ДНБк коммунистического. ВДНБ - ведомственного. УНБ - усадьбы нового быта в селе.
Дома же в ДНБк надо строить вращающимися, пирамидальными. Чтоб коммунарам не обидно было, кому квартира солнечная, а кому несолнечная достанется. Коммунизм, коммуны, новый быт - стартовая площадка, откуда надо начинать обновляться нам.
Думайте, думайте, что, как и где устроить нам новую жизнь. Без очередей, без автобусов муторных, без продавцов гестаповских. Да здравствует Роберт Оуэн! Первый практик коммунизма. Ура!
Так стоит ли нам догонять и перегонять другие страны. Когда мы можем запросто переселиться в ДНБк. Где все на столах самобраных. И в каждом углу наставник: хватит лопать, пошли упражняться, двигаться, бегать вокруг ДНБк! Коммунизм. Рационализм. Оптимализм. Автоматизм. Ни о чем не думать. Все само собой развивается.
И только слесарю придется походить по квартирам, комнатам, номерам, докручивая социалистические еще недокрутки на пару ниток: испозорили коммунизм социализмом!

2.
 Среда. 7.30. + 5 / 750, и что-то капает за окном по жести. Слезы мои, наверное, по ушедшей работе. Ну вот и я вольный казак. Последний день отработал вчера.
Начальник цеха со свитой пришел прощаться со мной. Я как раз выгребал стружку из банки. Хотел как обычно издали его поприветствовать. Но он пригласил на сухое место, пожелал мне дальнейших успехов и пенсионного отдыха. Надумаешь, приходи обратно, примем. Работаешь ты хорошо и тд и тп, сказал.
 И станок хорошо работал. До обеда мне норму выдал. Все трубы порезал, что лежали на стеллаже горой. Выключил  его, он закрыл свои разноцветные глазки, всхлипнул слезой эмульсии мыльной. Я протер его, погладил, и распрощались.
Планов теперь у меня! В первую очередь подучиться бы. На биофак в МГУ побегать по средам на семинары. А то и на лекции: на зоопсихологию, политику, эстетику, историю до гомо сапиенсов. Изучить этологию животных стадных, стайных, общественных. Потом в социологию вдариться. В Народный университет журналистики надо побегать в четверги. Послушать риторику, логику и политический мар... (сейчас посмотрю в конспект как его правильно писать еще)… кетинг. Ну это вроде политической рекламы себя. Самозванцев нам не надо.
Неплохо бы элитарность еще возродить. Кто есть кто и что кому. От чего бежали формации, к тому и на небесах возберемся. Кесарю кесарево, диогену диогеново.
В ДНБк для сыроедов быстро коммунизм настанет: бесплатные обеды, котлеты из хлореллы хочется скорей попробовать, о китовых мечтаю. Ой, и любил же я китовое мясо! Какое жаркое с картошкой творил!

(В статье использована частная переписка 1982 - 89 гг. В. А. ГОЛОВКО, лектора общества «Знание»)




ДАРВИНИСТ
Беседа с дрессировщиком, заслуженным артистом России
МИХАИЛОМ СИМОНОВЫМ

1.
 ...э, значит, хотите водочки? Весь день сегодня пью водку, поэтому с вами без церемоний.
Давайте с вами шлепнем. Я за вашего интеллигентного волгоградского человека, хорошо?
Я - москвич. Приходите ко мне в любой день, я вас всегда приму.
Сегодня ко мне зашел один человек. Он зашел, я говорю, вы очень похожи на Геббельса. Я ему сказал.
Оказывается, он педагог крупного масштаба. У него детская группа, он этим озабочен. Вы чо не шлепнете?
     Он о зоологии имел самые примитивные представления. Но я преподал ему теорию Бронштейна. Если вы масон, если вы еврей, вы сразу меня поймете.

А вы что считаете, что национализм связывается с физиологией?

Вот лучше пиво. Материал, так сказать, для борьбы с национализмом. Ха! ха! ха! ха!!!
Действительно, наглый я. Вы пришли в гости, а я вас еще давлю. Нахрен. Это плохо.
Как тебя зовут, юноша? Расскажи теперь мне, что ты хочешь. Вообще, смысл.

 Меня заинтересовали ваши зооэксперименты. Мне захотелось встретиться с вами. Вот и все.

Ну, это уже хорошо. Ху! ху! ху! Водки, это самое, естественно?

Это не главное.

Это не главное. Так. Пивка? Ну, это дрянь, конечно.
Э... я считаю, что ни черта вы не понимаете ни в дарвинизме - ха! - о другом я уже не говорю, да.
Э... дело в том, что Дарвин это мое - мой фактор. Да, я дарвинист.

Нынче все вокруг критикуют Дарвина.

Хм, коричневые глаза, седые волосы, и такую глупость порите. Дело в том, что процесс естественного отбора он естественен. Если куча ненужных калош  будет лежать на прилавках, это уже является фактором естественного отбора. Не понятно?

Но...

Гм, гм, гм. Хотите, я вас задушу элементарно, прямо на ваших глазах. Хотя вы мне очень, ха! ха! импонируете как человек, ха! ха! ха!!!
Но!.. Вот и коллеги мои будут смотреть: куда ж он ушел? неужели он его задушил? Нет! Я не буду тебя душить. А они вернуться и еще принесут тебе бутылку пива.

У меня подозрение, что вам неинтересно уже объяснять.

Ты прав. Старею. Точно. Ха! ха! ха!!! Ну, мон шер! Естественно, что уже понимаешь, что кому-то трудно доказывать, уже бесполезно.
Вот смотри - мальчик. Что ему надо? Только девочек. Эй, Дога! Что у тебя водки нет?
Это клоун у нас. Второй клоун из двух. Нет, первый клоун из двух. Думаю, он не понимает мои общие... Концепцию вы не можете объяснить, говорит! Концепцию. Старая задница. Хороший мальчик, а всегда иронизирует. Я люблю его Джуну. Это тоже мой дэфэкт. Ха! ха! ха! ха!!! У него прекрасная девочка. А - а он говорит, что это не этично.  Мон шер, где вы берете эти костюмчики с погончиками?

2.
...я хочу подумать, о чем я буду говорить. Хорошо?
Ха!  Во-первых. Во-первых, вы мне нравитесь вот так! Это можно сразу записать и крупными буквами. Вы знаете, в вас что-то есть такое, чего не встретишь в провинциальном городке, однако.

Вы, москвичи, просто высоко себя ставите.

Ха! ха! ха! ха!!!

Это постоянный ваш недостаток.

Да, да, да, да. Позволю поиздеваться, у вас не хватит в диктофоне пленки.

А у меня еще кассета есть.

Это хорош-шо! Ха! ха! ха!!! Скажите, Геннадий, так вы масон или еврей? Или одновременно?

А откуда такой вопрос возник?

Ну, из статьи. Которая вами создана.

Из фразы? Ну причем тут масоны, я вообще-то смутно представляю, что такое масон.

Ну, масон, у него жена масониха, и его сын масоненок. Мне нравится это определение.
Проблема заключается не только в вашей раздвоенности...

 Наверняка у нас куча всяких внутренних противоречий.

Сам я от двух родителей: у меня бабушка читала французские романы без перевода, а папа - в деревне под Курском  пил самогонку. И я теперь нахожусь в двойной наследственности: с одной стороны пойти по линии самогонки, и с другой - читать изящные романы французских авторов. Да?
 Так вот, я высмотрел маленькую вещь, я взял ишака (я брал однажды метисов), так вот интересно, он то орет по-ишачьи, то орет по-жеребячьему, и после этого становится в некоторой задумчивости. Я подумал: бедняга не может найти себя.

Знаете, это не совсем трагедия, это просто незнание своего главного «Я».

У вас прекрасно работает башка. Я вас обожаю. Ха! ха!

3.
А вот ты видел мой лабиринт? Оптимизация! То есть короткий путь для нахождения варианта.
Существует логика рационального выбора. Мозг является органом выгоды. ВЫГОДЫ !
И вот вам мысль, которая основная: мысль есть фактор энергетической выгоды.
Если ты, допустим, хочешь бабу найти, ты же уже на второй этаж не побежишь за ней. Потому что лучше на первый этаж. Потому что это меньше нагрузки. Естественный вариант, нет? То есть оптимизация! оптимизация! А, конечно, когда я роскошным был!... Ладно, я бегал и туда и сюда. Но!
Ни одно существо, будь то обыкновенный ребенок, будь то Маугли среди волков, должным образом не сообразит, если его немножко не подготовить воспитанием.
 Даже нету речи. Если он ничего не имеет в голове, то ничего и иметь не будет.
Не может быть ни одного элемента рационального без предварительной подготовки. Значит обязательно нужен элемент воспитания. Разум - штука приобретенная.
И все же ученые для испытания берут сырое животное. Интересно, что ни одного «сырого» ребенка для анализа брать нельзя, потому что ребенок явно психологического материала не даст.
Кстати, обычные дети до трех лет не могут провести мяч в лабиринте.
И Маугли не может делать умозаключений, потому что он не тренировал свой мозг на предметах.
Если бывшие папуасы надевают фрак, и говорят о профсоюзах и прочих вещах, это естественно. Хотя они поколение назад бегали без штанов. По прериям. По джунглям. Это просто смена предметов. Конечно, они ограничены, они не способны предвидеть многое.
И вот он до тебя - педагог - он не понял эту вещь. Он думал, что существо рожденное разумное в себе несет сразу. Ни в коем случае.
Животным люди ставят задачи. И если дать животному какое-то образование, развитие и ориентацию, дать животному свои способности проявить, тогда мы сможем получить от них результат.
Направление, которое хочу осуществить, я назвал - зоопедагогикой.

Чем меня поражает Иван Петрович Павлов (он так называемый пассивный физиолог), он не сказал ни о движении, ни о выгоде. Он фиксировал собаку в станке и животное не имело возможности выбора.
Но однако, он ставил и психологические понятия. К психологии он шел через физиологию, поскольку его подкупала четкость эксперимента: пожалуйста - раздражитель, пожалуйста - реакция, все взвешено. Он даже довел опыты до такой степени, что у собаки возникал рефлекс пятого порядка: загорается лампочка - у собаки возникает рефлекс, он подкрепляется; затем к лампочке присоединяется метроном - он не подкрепляет, но подкрепляется лампочка. И собака уже реагирует на метроном как на лампочку, потому что знает: сейчас загорится лампочка, а потом - пища. До метронома - звонок. И так далее. Пять раздражителей.
Хотя это только в условиях отсутствия выбора. Павловская собака в зависимости настолько, насколько связаны звонок, метроном и тому подобное. В сущности голова теряется от бессмысленности навязывания. Собака не раскрывает себя, потому что нет движения. Отсутствие движения это отсутствие выбора.
Кстати, Сталину именно такая наука была нужно, он поддерживал Павлова.

Н.А. Бернштейн, русский ученый, заактивизировал павловскую науку.
К примеру, глаз. Глаз, оказывается, не только фотокамера, но также совершенно другой организм. Глаз это еще ощущение движения. Шесть мышц глазного яблока, совершая прыгающее движение, создают информацию о форме предметов. Форма определяется мышечно. Фотокамеры нет - есть действенное ощущение всего. Пассивного анализа нет. Активный анализ существует и в зрении. То, что хотел сделать Иван Петрович благодаря связыванию собаки, отсутствует. Наоборот, движущаяся собака перерабатывает информации в сотни раз больше, чем пять павловских раздражителей. Собака в движении может сравнивать, взвешивать, и иметь субъективный анализ. Само движение вокруг предметов, обнюхивание, осматривание, это дает информацию ей о свойствах окружающей среды. Без действия невозможна информация. И действие оказалось единственным способом оценки.

Сам процесс выбора рационального является фактором эволюции. Мы эволюционизируем ежеминутно, ежесекундно. Вот ты щас смотришь на меня, а я  смотрю на тебя - уже эволюция есть. Если какая-то глупость - она проста. Если  интересное - тогда умно. Это умно и глупо делается ежесекундно. Я - дарвинист. Поэтому в Дарвине мне понятно, почему каждый день происходит убивание одних и выживание других. Естественный вариант.
Но! Страшная вещь. Эталона нет. Куда развиваться? В какую форму?
Эталона нет. Эталон это относительная оценка. Существует только процесс оценки. Выгода на настоящий момент. И весь эталон. Если ты бежишь, то тебе нужно в ту сторону, где меньше нагрузка.

Это только философский аспект.

Ничего подобного! Я работаю с животными, я вижу, они выбирают тоже. У них нет общего критерия, оценки высшего варианта нет. Они берут то, что доступно!

Тогда в чем отличие человека?

А человек такой же м... чудак как и животное.

Человек это сила.

Да. Но - религия! философия! физиология! - которые забрасывают в мозги этих бедных людей, делают из них такое г... , что они вот-вот друг друга добьют. И в Югославии, и в Абхазии, и в Чечне, и везде. А мы ничего сделать не можем.
Вот у тебя хорошая и красивая морда, ты ж драться не будешь ни с кем. Зачем без смысла? Правда?

Разум - штука приобретенная. Ваша фраза.

Больше того: зверем может быть только зверь. Вас удивило?
Сила еще не является фактором силы. Правда? Там должен присутствовать элемент разума. Медведь только тогда бросится на вас успешно, если он уже имеет опыт. На ком-то другом. На другом медведе. Если медведь не имеет опыта (даже большой, взрослый медведь), то без предварительных проб он талантливо бросок не сделает. Даже имея внутреннюю ярость. Самый первый его бросок не продуктивен. Испуг, страх, много смешанных чувств - и полное отсутствие координации, вот что самое главное. Ему непременно нужно несколько проб с успехом.
Мы снимали кино. В одной из сцен волки должны были загрызть лося. Они это делают в природных условиях. А здесь волков воспитали в вольере. Выпустили сырых домашних волков. Прыгал лось, бездарно и беспомощно кусались волки - но продуктивной работы не произошло.

4.
Если говорить о перспективах развития, то критерия, к которому бы надо стремиться, в сущности нет. Мы пользуемся налицо теми средствами, которые есть, и только взвешиваем какое наиболее лучше. Если б, допустим, мы б выбирали дворцы, виллы на берегу Средиземного моря и так далее, то мы б выбирали, конечно, поуютней. При наличие высших возможностей мы выбирали бы, конечно, виллу, тщательно б смотрели достаточно ль фонтан бьет, есть ли бассейн, пляж. Но, к сожалению, такого выбора мы не можем позволить. Мы делаем тот выбор, который предоставила нам судьба. А в данный момент идет речь  о хижине, о гастрономе, о тех вещах, которые под силу нам. То же самое у животных.

И все-таки они отличаются.

Свободный рынок. Это самый верхний фактор оценки. К сожалению, масса самых малоимущих наших людей погибнет. Зато калоши на прилавках будут лежать никому не нужными.

5.
Чем мне нравится биология - в ней нет места мистики. Настолько она проста. Мистика может быть, знаешь где, она может быть в сложностях биологии, в ее высших формах. Там можно встретить невероятные вещи.
Например, люди, которые совершают глупость, приходят к успеху. Витиевато идут, идут, идут - и хоп! А ведь был полный дурак.
Впрочем, почему бы не позабавить кучу глупцов. Больше того - иначе у них нет смысла в жизни. Куча дураков, которые не имеют смысла в жизни!
В силу того, что я постоянно нахожусь в цирке, мне параллельно приходиться иметь дело с провидцами, медиумами и прочими. Мы меняемся на одной и той же площадке. Порой киряем вместе. Это как в пионерских лагерях организатор. Ну, хороший пионер, мощный парень. Заставляет всех становиться! кланяться! включая садизм. И здесь «пионерский парень» расставляет этих дурачков. Причем набирает этих дурачков: если чувствует, что морда не та, он их не берет. И легко управляет. Даже под балдой. Я с ними десяток раз уже работал.
Мистика сейчас лучший фактор для создания Кашпировского, Чумака и Джуны.

Удивительно, но люди сами провоцируют эти явления. Ведь когда им говорят: вот истина, берите, радуйтесь! - они отворачиваются. Когда им предлагают черт-те что - они радуются.

Ты совершенно прав. Сейчас нужно давать им дерьмо. Потому что если ты расскажешь им о теории Дарвина, о теории Бронштейна, о теории тонких мыслей и о том, что все рождается только благодаря опыту, практики и действию, они не поверят, они скажут, что все рождается благодаря наитию, сверху, божьему. И даже нищая, которую обокрали, подле свечи скажет: это меня Бог покарал.
Я рано потерял родителей. Воспитывался у одной дамы. Она из балета. Она говорила: Миша, а почему вы вот так радикальны, вы читаете Дарвина, вы читаете Павлова, а ведь мистика это интересная вещь, вы теряете, вы заслоняетесь от людей, от романтики, от всего. Я отвечал: для меня в этом нет смысла.
Уже компьютеры существуют! Уже существует передача через космос! Мы создаем совершенно невероятные вещи в смысле создания биологических основ! Больше того, со СПИДом уже начинается борьба радикальная! А мы все ищем бабушек, которые «хотять» нам поведать Истину. Твою мать!
Это смешно! Если большая часть человечества голодает, и вы меня хотите убедить - ох! ох! - в сверхчеловеке, который нам даст жрать - нет этого! Я убежден, что мистика это мистика, что это безобразие, что это не имеет никакого реального отношения к жизни мелкоимущих людей, которые бедны, которые собирают пустые бутылки для того, чтобы купить кусок хлеба.

Но парадокс. Вы - дарвинист. А тут, когда естественный отбор налицо, вы начинаете проявлять чувства жалости? Разве вы способны вмешаться, помочь? Вы не способны.

Не думаю. Дело в том, если ясно будет представлена картина трагедии части людей, то кто-то займется их организацией. Надо чтобы эти люди нашли среди себя своих лидеров, может они отобьют кусочек еды у главных жральщиков, которые жрут все и не отдают ничего никому. Вот весь вопрос.

6.
Вы не верите в Бога?

Не.

А мне не понятно, в каком отношении я с Ним нахожусь.

Вы знаете, Бог в вас внутри. Только это. А внешнего Бога нет.
Религия! Вот эти самые попики, которые живут за счет мелких людей, это... это... это не божество. Божество это вы. Это ваше. Ощущение. Вот сейчас. Завтра. Вы ж верьте в то, во что хотите верить. Хорошо?

Сомнения.

Я вам скажу, у вас страх. Вы боитесь, если вы Богу не полижите задницу, он вас убьет.

Нет, нет. Я пытаюсь других понять. Почему другие иначе себя ведут?

От страха. От страха.
Я приближаюсь к этому странному новому миру. Но! Ты хороший человек. Не бойся Бога. Ха! ха! ха!!!

Я себя больше боюсь, чем Его.

А страх все-таки существует. А вдруг он как раз над нами? А вдруг он займется тобой? Да? Потому что мы даже не знаем, где он может нам напакостить. Ха! ха! ха!!!
 Щас мы принесем еще водки и снимем стресс.

7.
Мон шер, ты мне каждую секунду приятен. Знаешь, почему? Во-первых, ты похож на всех этих самых: и на Миклухо-Маклая и на...

Я, пожалуй, пойду.

Ну куда торопишься! У меня пустой час. Два пустых часа! У меня вообще весь день свободный. Кроме того, мы так и не доплыли до истины.
 Вы пишете, мон шер? Давайте вместе напишем. Я вам дам мысль, а вы напишете. У вас прекрасно работает башка. Я вас обожаю. Ха! ха! Щас нам принесут водки, мы раскроемся в чем-то еще. Ха! ха! ха! ха!!!

1994 год 




БЕСЕДА
С ЗАВЕДУЮЩИМ КАФЕДРОЙ ПАСТОРСКО-ПЕДАГОГИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА ЦАРИЦЫНСКОГО ПРАВОСЛАВНОГО УНИВЕРСИТЕТА ГАРМАЕВЫМ АНАТОЛИЕМ ЦЫДЕНДАМБАЕВИЧЕМ
(ОТЕЦ АНАТОЛИЙ)

СИЛЬНОМУ НЕ НУЖЕН БОГ

Святой отец. Бог - сила? Кому нужна сила? Слабому? Сильному не нужен Бог?

Сильный - это самочувствие. Это на фоне восприятия самого себя. Внутреннее, собственное самопредставление. Ну а в действительности-то, если вы внимательно посмотрите свою жизнь, то обнаруживается, что на самом деле не так. Болезнь может вас скосить, какие-то чрезвычайные обстоятельства могут выбросить вас за борт. Есть какая-то сфера жизни, в которой сильный вовсе не сильный. И человек слаб не потому что он на фоне сильного слабый. А он потому слаб, что внутренне себя ставит в сравнении с Богом. И когда он ставит себя рядом с Всемогущим, то оказывается, он не просто слабый - он вообще никто.

Выходит, что «я сильный» это вообще не состояние, а только желание, да?

Да. Фактически это самообман. Но он открывается на обстоятельствах где человек не властен - в случае жизненных коллизий, которые наваливаются на него. Тот человек, который имеет отношение с Богом, оказывается, он все это выносит, потому что у него есть на что опереться. А человек, который опирался только на самого себя, вдруг попадает в обстоятельства где он бессилен что-либо изменить, у него теряется опора. Но трагедия вся в том, что человек в этом самообмане еще и устойчив, упрям. И немало людей, которые даже будучи битые жизнью, продолжают упорствовать. И это оборачивается уже тогда коллизией внутренней. Начиная с невроза, затрагиваются структуры и физиологические и психологические, в результате человек к старости становится желчным, развинченным во всех смыслах - он полностью проигрывает.

У верующих Бог точка отсчета? Жизненная установка на внешнее?

Да - на участие Бога во всех обстоятельствах. То есть самые трудные обстоятельства это наибольшая близость Бога. Чем ближе Бог, тем труднее обстоятельства, которые он задает. Почему? А потому что Он, задавая трудные обстоятельства, одновременно настолько приближается, что дает силы человеку перенести их.

Так Бог есть сила? Можно так назвать?

Можно.

А религия есть культ силы?

Культ силы божьей.

Внешне это ассоциируется с культом личности?

(смеется) Никак. Потому что культ личности это дутый культ. Реально то личность не имеет  такой силы, которую придают поверившие в нее. Но это тоже обнаруживается.

Сталин в каком-то смысле был заменителем Бога?

Ну в этом то и трагедия. Что народ подменил реальному Богу дутых идолов. Замена цели. Вместо соединения с Богом человек, соединившийся с Личностью, ищет как обеспечить свое человеческое благополучие. Начинается чистое человекоугодие, корыстные отношения, тем паче, что этот данный человек, стоящий во главе, не может всем дать. Он не Бог. Он может дать лишь ближайшему окружению. Тогда за это окружение цепляется другой порядок людей, они уже держатся не за самого главного, а держатся за его окружение и от этого получают что-то. Следующий порядок людей держится за этот второй ряд, затем четвертый ряд держится за этот третий ряд. Получается, что все фактически друг от друга зависимы. И чем сильнее этот культ, тем острее эта зависимость. Чисто человеческая зависимость друг от друга.

Вокруг кормушки.

И ладно бы это было только отношением вокруг кормушки, это же еще и отношение вокруг власти: тот же, кто имеет возможность что-то дать материально другим, он же еще имеет возможность властвовать, владеть чужими судьбами, владеть чужими жизнями. И получается, что Бог владеет судьбами людей от любви, и имеет на это могущество и силу и власть, возможность направлять человека и подавать человеку. А человек у власти  не имеет этого. И все идет от корысти. Все это иерархия корысти. И только у Бога все идет от любви.

Бог нужен грешнику. Чистому не нужен Бог.

Да, об этом Христос сказал: я пришел к грешникам. Чтобы грешных призвать к покаянию. А кто ж тогда те, кто не считает себя грешником? Это гордые люди, которые во внутреннем самообмане. И полагают, что они сильные, чистые. Подходит такой человек к батюшке: батюшка, я не знаю в чем исповедоваться, вроде бы ни в чем не согрешил? Ну коль не знаешь, что ж пришел? Да, говорят, надо приходить. Ну, когда узнаешь, тогда придешь.

Бог средство или цель?

И цель и средство. Он вообще все.

Я атеист. Бог для меня как Абстракция. Как  интеллектуальный вывод людей.

Мое же собственное впечатление до 30 лет. Это обычное состояние голого рассудка. Такой рассудок он не подозревает о присутствие Бога. Поэтому - если и воспринимает - то как Идею, как некое производное себя же самого. Рассудок не может взять Бога. Логика может. Логика может прийти к Богу: что все-таки да в мире что-то есть. Но главное - это чувство.

С чем это чувство можно сравнить?

(пауза)... гм, у многих людей в опыте это есть. Когда  человек из десятков людей неожиданно кого-то выделяет, как друга, как супругу. Это выделение друга. Оно происходит чувственно: вот мой друг.

А из чего выделять то? Из солнца? Из неба?

Он выделяется внутри. В сердце. Сердце начинает знать, что Он есть.
Тут по-разному. Или сразу. Или этапно. Есть такой этап, как сумеречное состояние веры: человек чувствует, что в мире что-то есть. В этом состоянии одни суеверными становятся, другие верят в наличие космических стихий, космического разума. Отсюда появляются ложные учения: Агни-йога, Белое братство. Это сумеречное состояние веры: человек не ведает еще Бога, но чувствует, что что-то есть, начинает создавать собственную иллюзию. Это самоизмышления, личные построения. А более пробудившееся чувство Бога оно уже знает, что Бог есть Христос. Оно узнает его уже.

Быть может Бог есть мои желания? Собственное «Я» - есть Бог?

Так именно. Для Вас.

Именно так? Я не ошибся, значит?

Это называется внутренним Идолом. И много людей, которые поклоняются внутренним идолам. Они воздвигают в себе, как ценность, какую-то свою потребность. А чаще всего эта ценность - Страсть.

Но Творчество! Когда ставишь цели! И победа радует! Потом хочется, как наркотик, еще и еще! И доза растет.

Это не Бог. Это служение Страсти. Страстям. А страсть есть производная дьявола. Это то, что уводит от Бога. Так то человеку даны большие способности, большие свойства, его души и духа, чтобы он служил этим Богу, то есть чтобы лепа то была от Бога, лепа Любви. Но человек вместо этого начинает любить свои страсти.

Ну а  что плохого? То, что создает творческий человек, все это он раздает людям.

Оттого что не в Боге ценность, постепенно происходит подмена качества. Происходит  подмена смысла: смысл любви, происходящей от Бога, сменяется смыслом корысти.

Опасность в перспективе?

Но и первый этап уже не нормальный: корысть она всегда корысть. Другое дело, что она на первом этапе не воспринимается как корысть, человеку кажется, что он служит своей страстью людям, а в действительности, оказывается, он служит страстям людей.

Страстям людей? Уточнить бы... Наверняка этим порой страдают и сами священники?

Мир весь грешен. Всяк грешен. В церковь человек ходит, чтобы однажды услышать в себе нестрастную природу. То есть ту действительно душу, которая, оказывается, в нем есть. Он ищет свободу от страстей. И вот это желание жить свободно в любви - в той настоящей любви - оно и пробуждает человека к Богу. Чувство это возникает всегда по наитию Бога. Бог же и оживляет человека. Это вера. Это чувство веры. Это чувство. Это желание иных смыслов. Как бы даже тягостность от прежних смыслов, от корыстных смыслов. Причем явственно чувство корыстных смыслов как корыстных.  До этого человек никакой корысти не чувствовал, он полагал, что служит людям, то с какого-то момента он начинает слышать в этом явную корысть, он чувствует подмену, и одновременно идет желание Бога. Единовременно.

От корысти трудно избавиться, мы обязаны зарабатывать деньги своей работой.

Так а ведите ль как: смыслы любви, они требуют зарабатывать. Требуют. Любящий, он самоотверженно  трудится ради того, чтобы подать нуждающимся. Поэтому, когда человек вступает в область церковную, то труд умножается. Удивительно, что самые крепкие хозяйства были у  людей верующих. И когда безбожие начало раскулачивать, то оно раскулачивало как раз людей верующих, которые не от корысти нажили богатства, а от великих трудов они имели хозяйство и с этого хозяйства еще кормили столько монастырей, строили столько храмов. Нет, не от корысти - от щедрости души.

Кстати, о нищих. Меня само желание подать нередко коробит.

От корысти. Вы не свободны от корысти.

Мне кажется, я унижаю нищего.

Это от искажения смысла.

Я думаю, он мог бы научиться зарабатывать сам, я вижу среди нищих людей способных к работе.

Вы имеете профессиональную найденность, но если вас жестко заставить перейти в профессию, которую вы не желаете, то вам придется очень туго. То есть в действительности у человека жизненные обстоятельства складываются не потому что они не таковые, а оттого, что он внутренне расположен не к таковым обстоятельствам, и попытка перевести его в другой стиль жизни это фактически насилие над его внутренним состоянием.

Он переболеет и приспособится.

По внутренним свойствам его души он не способен на изменения.

Выходит, я равняюсь на себя, на свое сегодняшнее  состояние?

Да. Причем вы увидите, что он совсем недавно был в вашем положении, совершенно уверенным, что у него ничто не поменяется.

Есть вероятность, что и я там окажусь?

Да-да. То есть эта самая область, где человек не властен. Он полагал всегда, что он властен, что он может подняться собственными силами и все сделать, а вдруг оказывается что есть предел. И сколько бы он не пытался призывать свои силы и все свое былое могущество, он обнаруживает, что в нем уже ничего этого нет.

К нищему надо относиться как к факту?

Который нуждается только в милосердии.

Выходит, Бог есть Любовь?

Любовь она ведь любит, поэтому она раскрывает всю глубину и весь потенциал того, кого любит. Божья любовь чем дивна, она раскрывает глубинный потенциал  человека. Вся духовная красота, которая в человеке заложена, под светом божественной любви раскрывается как дивный цветок.

Но Бог есть и зависимость.

Бог - свобода. Пока мы без Бога, мы зависим от страстей. Мы во власти страстей, и повязаны ими.

И последний вопрос, святой отец. Вы могли бы резюмировать мои вопросы? В чем, по Вашему, тут ошибка?

Точка отсчета здесь неверная. Это все рассудочные построения. Поэтому изначально не принимающие Бога. Изначально отвергающие. Поэтому дальше остается лишь одно - утвердиться.

Я утверждаюсь как атеист все больше и больше?

Да. Но если, задавая эти вопросы, человек вслушается в ответы, то с этого момента он начнет свое развитие. Вы не случайно задаете эти вопросы. Для вас они значимы. И значит, вы не в плане утверждения задаете свои вопросы, а в плане ответов на них.

Спасибо.
Июль 1995 год

Командировка в село

ВЫНОСЛИВЫЕ  ЛЮДИ

ПОСЕВНАЯ
1.
Температура в салоне автобуса быстро повышалась. Форточки и люки были закрыты наглухо и для пущей важности подбиты деревянными клиньями. К тому же салон подтапливался. Видно, для кого-то зима в середине апреля еще не кончилась. Неудобства они и в Африке неудобства, что уж говорить о нашей России.
 За окном мелькали новые вывески: ТОО... ТОО «Луч»... Что-то вчерашнее оставалось в тех свежеокрашенных указателях. Ах, ну да: при неизмененном пока содержании поменяли только слово «колхоз» на слово «ТОО».
- Вы слыхали, Ельцин подписал Указ, чтобы разогнали все колхозы и совхозы до посевной? - мужик с дипломатом, глядя в окно, прожевал последний свой бутерброд. Пошутив и не вызвав ответной реакции пассажиров, он развернул газету и принялся читать статью с длинным, как дорога от Волгограда до Суровикино, заголовком.
Кислородная недостаточность отвратительно дополнялась раскаленной стенкой: автобус жался к светилу своим обшарпанным радикулитным боком. Но эта старая дребезжащая развалюха все же отличалась ровным тоном мотора. В духоте салона родился образ: старушка Россия и ее упрямый, живой вопреки всему, пульс. Необъяснимое во все времена отличало мое отечество. Живуче оно. И безалаберно. Ну такое уж.
- Где мой папа! - на руках матери проснулась ребенок.
- Его украли, - пошутил сосед-пассажир.

2.
На парадном входе Суровикинской администрации два флага: российский и флаг Войска Донского.
Обеденный перерыв закончился. Но наше дело простое: конфетку-леденец в рот и все в порядке: ждем.
Жду 10 минут. Жду 20. До обеда, говорят, «он» был.
Ох, уж эти обеды. Похоже, они обедают не торопясь.
По длинному коридору, шаркая подошвами, бродят люди. Они толкают закрытые двери. Потолкав одну, вторую, третью закрытую дверь, они уходят. Уходят спокойно, как так и надо.
А мне хотя бы секретаря! Черт меня без предварительного звонка принес.
На обложке моего блокнота изображен петух. Он смотрит удивленно на свой петушиный зад будто собирается вот-вот снести яйцо... Иронические ассоциации начинают в этой командировке посещать меня.
Наконец, не дождавшись главы, решаюсь на самостоятельную поездку в станицу Нижне Чирскую.

3.
- Меня Геннадий звать! - знакомлюсь с водителем «Нивы», согласившегося подбросить попутчика.
- Александр.
- Как живете здесь?
- Да как вам сказать: кто живет, а кто существует. Много безработных - это же страсть! Хорошую жизнь дали. Еще хуже стало.
За окном боронил красный «тэшка». Стайками, следом за трактором, перелетали черные, как деготь, грачи. Зеленели озимые. Раздобревшие за годы экономической анархии фазанчики разгуливали вальяжно под защитой рыжей травы.
От Суровикино до станицы Нижне Чирская по спидометру все шестьдесят.
- На днях тут у нас гроза была. Радуга двойная какая-то. Гром в апреле, на голую землю! Люди сказывают, это плохая примета.

4.
На здании администрации казачьей станицы казачьего флага нет...
В поселке жгут мусор. Собаки под колеса с лаем кидаются. Пыль проулков.
В «Белом доме», то бишь конторе колхоза «Заря», на видном месте (никак не пройдешь) висит Указ президиума Верховного Совета РСФСР о мерах по преодолению пьянства. Нет уже давно ни президиума, ни Совета - остались этот Указ и пьянство.
С пьянством в этих раздольных краях - прекрасно! Отдельные хутора даже «специализируются» на пьянстве. И даже виды на будущее порочным мерилом мерят:
«Вот если ваучер вложить в сахар (один ваучер по стоимости равен мешку сахара). А тот сахар - в самогонку пустить. Это ж скоко самогона получиться!»
Смеются над собою селяне. И тут же с грустью:
«... грешим, грешим. Такая жизнь. Чтоб честным быть? Не может такого».
Поведали попутно, как казачки-станичники собирались поселковую администрацию идти громить да атамана в кресло сажать. Хотели, был такой у них разговор, а потом передумали.
Но флага не по этой причине, конечно, нет.
«Ну, может флага у казаков просто нет. А может флаг и есть, но не хватает к флагу желаний. А может казаков настоящих не стало. А может его украли. Для личных нужд, так сказать. Не знаем».
- А вы рыбную путину не хотели бы посмотреть? Может вам путину все-таки? Это более редкое дело. Это уникальный материал, - видно, не без основания обеспокоился незапланированным визитом репортера  Евгений Трофимович Рычков, поселковый «мэр». - А вообще-то просьба. Щас ситуация в селе тяжелая. Мне кажется, лучше вообще ничего не писать...
Путина. Здорово. Только тема моя конкретная - ПОСЕВНАЯ.

5.
Во дворе конторы колхоза «Заря» с приездом городского корреспондента зашел разговор. Вначале неохотно и недоброжелательно, пренебрежительно:
«Что тут выуживать! Что, кто-то может быть новое скажет? Оно же битое- перебитое! Что, правительство не знало, какие вопросы по сельскому хозяйству стоят?»
«То застойный, то застольный. А это подстольный период. Как говорили: вот 500 дней пройдет и будет все нормально. А теперь что будет: девятый лень, потом сороковой?»
«Ельцин, как он сказал - если в три-четыре раза цена поднимется, больше не будет. И все. Я тогда на рельсы лягу. Что - рельсов нет?»
Колхозники - люди выносливые. Пять месяцев зарплаты не видели, а они работают. Скотина же голодной стоять не будет. А так же в поле: земля подошла - сеют. Сев пройдет - сенаж пойдет. Сено кончится - пошла уборка.
Постепенно разговор оживлялся. И мой репортаж исподволь превращался в рассказ колхозников о самих себе: взгляд на село глазами сельчан.
«Как будет выглядеть посевная? Что-то страшит нас: посеять как-нибудь посеем, как убирать?
Комбайны не ремонтируются - и денег нет. Придет человек, целый день проходит - ему нечего делать. В моторе колец нет, вала нет, вкладышей нет. Кинется подшипник искать - проходит, и все. Все старое. Все валится. 22 комбайна - и все  обновлять надо».
В прошлом году колхоз «Заря» ни одного гусеничного трактора не приобрел. ДТ-75 больше 10 миллионов стоит. Денег у колхоза нет. Тракторная цена в 5000 раз возросла, зерно - в 700. Цена на горючее выросла в 3000 раз. Эта диспропорция и задавила колхоз.
«И, главное, толкуют: надо пережить. Как это так? Отчего б мы переживали? Стихия ли на нас напала, война ли была у нас? Нормальная страна была, потом раз - и все».
Государство выплатило колхозу практически все. Если б, конечно, вовремя выплатило. Если б... колхоз смог бы и технику взять.
«Говорят, надо пережить, надо ждать. А скоко ж переживать и ждать? Вот в 90-м году будет легче! 91-й прожили - все хуже, хуже. 92-й... 93-й... 94-й. Хлеб довели - 240! А у нас за 40 рублей берут. Неужели готовый испечь хлеб - и он стал уже 240 рублей? А тут: и спахать, и культивировать, бороновать, посеять, и убрать его, и отвеять, в машину погрузить и отвесть - это только 40 рублей. Как это можно? 40 рублей - и то не берут».
 «Только-только про агрария заговорили, кредиты дали. Что, они не видели положение в августе, в сентябре? Канада с Америкой накормит нас? Ага».
«Ну дали кредиты. Ну взял колхоз 20 миллионов. А что щас на миллион возьмешь? Да ничего не возьмешь. Сейчас поршневая СМД-18М - 450 тысяч. Ну это какие деньги надо крестьянину?»
«Если гиганты стоят: тракторный стоит, ЗИЛ стоит, «Красный Октябрь», моторный, алюминиевый - ну что ждать сельскому хозяйству? От кого какой помощи. Пока город не поднимется, нас вообще задушат».
А тут еще общая неопределенность. Давит на настроение это безденежье. Лучшие механизаторы в фермерство ушли. Одна треть ушла, вместе с пенсионерами.
«Ну жили как-то при Брежневе. Пусть он в золотом пиджаке ходил, хрен с ним. Но жили. На зарплату 120 рублей человек мог и обуть детей и сам обуться, и что-то купить - и жили. Застойный период - а мы жили лучше».
Крайнего колхозники искать замучились. Крайнего тут среди нас не будет, говорят. И перестали почти думать про это. И все же разговор к этому сам собой повернул.
«Кто просил: эту землю, отдайте ее нам? Никто не просил. Зачем она ему, человеку, нужна? Мы знаем, что такое земля. Мы коллективом в 500 человек на ней с трудом управлялись. А что такое один возьмет? Что он на ней  один сделает?
Вот мы с Запада берем чо не надо. Сначала надо посмотреть, как Запад укомплектовал, чем снабдил - а он своего фермера снабдил всем.
Потом они ж спокон веков жили самостоятельно. Если б не коллективизация, может, и мы б так жили. Досталось бы мне от деда это все, мне б легче было: дед вложил, да я б пришел на готовое, начал помаленьку, и дело б шло. А то сразу - вот на голом месте. А главное, вот она, техника из колхоза, бери - она же побитая вся. Взял - а ее надо ремонтировать. Ее еще надо купить. Ее не за что купить. Трактор есть - комбайна нет. Свалилась идея как дождь на голову. А человек бегал-бегал, зима пришла. Все накрылось. Некоторые фермеры не убрали зерно - нечем было.
Вот фермер набрал техники. Он ее грохнет. И опять вернется в колхоз. Год-два».
«Фермеры друг у друга не тянут - у колхоза тянут. Запчасти, зерно, все прут. Что можно. Что плохо лежит. Как начали организовывать фермерство, так и пошло».
Спорим. Да что спорить. Плохого в фермерстве, конечно, ничего нет. Но в целом плохо. И для страны, и для самих людей. Когда их много, когда фермеры идут на пустое место.
«Когда в районе было полсотни фермеров и государство давало деньги, когда каждый фермер купил пять-шесть машин, в том числе две легковые, по шесть тракторов на сто гектар - когда государство давало, - вот тогда они легко работали: весной поработал, неделю осенью - и целый год он спокойно живет.
А в среднем в колхозах, совхозах, к примеру в Суровикинском районе, на 6 человек один трактор, на 10 человек - автомашина. То есть нельзя сегодня по фермерским хозяйствам всех распустить. А в Суровикинском слишком много их вышло. И фермерам здесь тяжело. И они опоздали, как говорится, в первую струю не вошли».
На весенне-посевную нынче колхозу горючее в долг дают.
«Бензин - в долг. А потом, когда урожай уберем - расплатимся».
«Если уберем».
«А расплатимся - зарплаты опять не будет».
«Да - весело. С зимы смеемся!»
В «Белом доме» доска показателей не заполняется с 89-го. Кому нужны показатели: всем сегодня деньги, деньги давай!
- Нету денег! - Будничный диалог в кабинете председателя колхоза Валерия Ивановича Дугина.
- Не верю!
- Не веришь - иди к Ельцину.


ХУДАЯ ГРУША
1.
Знакомлюсь. Молодая гостеприимная семья Антошкиных. Елена и Александр. Дети Дима и Оксана.
Александр в колхозе водителем был. Когда работы не стало, пошел скотником. Последний год на работу особо плохо: в этом году он завгаром. Жена Елена работает продавцом.
На базу: Мишка - бык. Яшка - баран. Дашка - коза. Гришка и Пашка - козлики.
- У нас хоть устал, хоть не устал - надо. Иной раз чуть ли не на четвереньках возвращаешься в дом. Вот чуть пойдет пора.
Во дворе: Рома - кот. И кошка Даша. Собаки - Джуля и Люся и писклявый Кошмарик. Последний «волкодав» пока еще размером с ладонь.
- У нас хорошо: выйдешь, луна, звезды. Утром встанешь: соловьи в балках поют! Красота.
Еще у Антошкиных корова была, но та «сломалась» - упала в погреб.

2.
- ... выпросил пакетик ваты, - Федор Малокаевич Бузин, отец Елены, говорит медленно, придавлено, тяжело расставляя слова. - Ходили, искали, насилу нашли. Одно ухо - слух потеряло, второе заболело. Вот с осени мучаюсь.
Приехал врач, с худой грушей - а? - давление смерить.
Как не совестно людям? Ну да ты же на своем посту, да что ж ты едешь с таким худым инструментом?
Федор Малокаевич на пенсии без малого 15 лет. Кем он работал в колхозе? Не работал только председателем: и бригадиром был, и учетчиком, и весовщиком, и кладовщиком, солил вместе с супругой Лукерией Максимовной капусту и помидоры...
- А худо-бедно - отвыкли работать. Приучили, чтобы не работать!
Вспоминаю 58-й год, 67-й, 72-й - засуха. Как люди работали!
Вот сегодня грядки копал и, значит, подсчитал: колхозник всего-навсего только 34-й год получает деньги, с шестидесятого. А до этого он же не получал. Страна была сыта, обута, и работали люди. Ну как же без труда? Вот целый день копался и все думал.
Ведь смотрите, два внука пришли из армии. Один без работы - а ему 21-й год. Нет работы!
Второй пришел больше года. Ну, тому сказал: «Петька! Не отрывайся от земли, вот прикипел к земле!..» Вот, значит, уже этот чему-то научится. А тот чему научится? К фермеру нанялся. Ай-я-я!
И вот третий внук осенью придет... Все!! Прочмокали державу! Прочмокали. А главное, потеряли совесть. И никакой ответственности не несем.
Левая рука солдата Бузина на войне осталась. Сталинградский фронт. Южное направление.
- Про войну не хочу. Гена, не хочу! Все это, знаешь, что - ушло. Все опорочили, и все - нету. И на День Победы пойду, беду излить.

3.
Старики Антошкины, Михаил Петрович да Мария Ивановна, тем вечером обсуждали прогноз:
- Если верить святкам, нынешнее лето холодное: ветра, туманы.
Мараковали посевные дела в своем огороде:
- Луна стала наполняться - сажать что над землей: огурцы. Луна пошла на спад - корнеплоды: картошку, лук, морковь. Лунный календарь.
Есть, а как же, и свои приметы: земля сырая, на лопату липнет - сажать огурцы нельзя.
- Я - Распутин! - беспардонно вмешивается в наш разговор телевизионный рекламный тип.
- Он - Распутин, и все! - смеемся. Смотрим телевизор. И пьем чай.

4.
Председательский «козел» считал ухабы.
- Центральная! Центральная! - временами, отстраняясь от роли моего гида, вызывал по рации диспетчера председатель. - Больше урожая прошлогоднего район зерна не произведет. Это был хороший урожай. Озимые были хорошие. В этом году озимые хуже. Семена некондиционные. Тенденция прогрессивно идет к снижению.
От животноводства тоже большой продукции не жди. Колхозное поголовье за 2 года сократили на 35 процентов: частично выдали тем, кто из колхоза вышел, как имущественный пай и частично зарезали. Поголовье личного скота возросло в 4 раза: козы, коровы почти у всех, птица. В колхоз теперь идут заработать зерно.
«Человек ведет себя просто, - припомнились слова зам. председателя Виктора Николаевича Землякова, - где невыгодно, он не будет работать. За так человек работать не будет. Плати человеку - он не боится ничего: ни грязи, ни пыли. А сидеть на этом  тракторе в пылище, в жарище, особо когда уборка идет -  о! Там чо токо не летит. А он сидит. Знает: что я смену отработал, у меня вот такая зарплата, я обеспечил семью, свое хозяйство и буду жить».
- Обстановка тяжелая, конечно. Хозяйство распускать: у нас же здесь и школы, и садики, и хутора, колхоз здесь огромную помощь поселку оказывает. Потому и фермеры говорят: фермер без колхоза не проживет.
В полях бороновали. Колхоз «Заря» один из первых в районе начал заниматься севом.
По обочинам горела сухая трава. С высоких холмов виднелся Дон. Острова «Дурные» с любопытством смотрели на нас. Происхождение их имени председатель не знал.
Наконец «Центральная» отозвалась.
- Шура! Где ты ходишь, я тебя уже полчаса вызываю!


ВОЗВРАЩЕНИЕ

БЕРЕГИТЕ ЛЕС - уже на въезде в Калач плакат напомнил про грустную реплику председателя о гробах... В колхозе «Заря» строительного леса только на гробы осталось. По 5 тысяч для колхозника. Для неколхозника - по 35. По этой логике в колхозе лучше. Дурная логика.

P.S.
Что-то было этими людьми не договорено. Что-то, что самое важное. То, что между ними, что повязано их совестью. Повязано по кругу, порочному кругу.
 Когда случайно ночью мы заехали с Александром к дому председателя, в свете автомобильных фар высветились новенькие добротные постройки в его личном дворе. Эта добротность и  подсказала мне причину негостеприимности хозяина колхоза.
И вот что тогда подумалось:
Крысы бегут с корабля. И каждая крыса тянет с собой кусок, соразмерный возможностям. Этот колхоз больше  не накормит страну. Эти руководители больше не решат проблем села. Все это вчерашний день. Муть. Пена...
Колхозная форма под символом серпа и молота в современных условиях прогрессирующе отрицает саму себя. Самосъедание. Панический упор на личное выживание. В глазах этих людей растерянность. Инерция. И вина...
Вина руководства, извлекающего из развалившейся на глазах вчерашней схемы  куски личной выгоды. Они прекрасно понимают, что новое село будет уже существовать без них. И они тянут время: перед смертью ведь не надышишься. Вовлекая в разврат и людей. И страну...
 Так везде: на селе и на фабриках городов. Это и есть формы саботажа реформы, прикрытые словесами о заботе, на деле таящие главным деле последнюю выгоду. Урвать. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Вот что заставляет умирающий организм советских колхозов еще дышать. Это не новейшая мировоззрение, это не недопонимание - это психология «совка», живущего  недальновидностью в своих делах.

Апрель 1994 года


КОНИ И ЛЮДИ
С натуры

Свист. Крик: «Давай! Давай! Гони сюда!» Буря впечатлений, ураган эмоций. Вот! Вот - наше! Это наше. Неподвластное слову. Летящее на высоте крика. Вот - наше, похожее на восторг.
Ржание возбужденных коней - и Чир. И песня. А в песнях удаль и скорбь.
И солнце палящее. И лица - а глаза прищуренные. И пот. И пена со рта коней. Дикое. Чистое.
И еще  - слово «брат». В нем наша сила и несокрушимость. Боевое братство - дух казака. Братство, сражающееся за лучшую долю.
Ух!!! Вот это вещь! Галя Михайлова на Поэте преодолевает барьер. 160. 170. Хватит! Не хватит! (В азарт вошли.) Поднимай на 190!
Запомнились простые лица. Запали в самую душу кони - коней нельзя не любить.
Конь - любовь. Земля - любовь. Бог - любовь. Любовь всеохватывающая. Гармония неба, земли и на земле живущих.
Неважно, сколько мы будем жить, - важно: по-человечески.
За это мы поднимем чарки: за лошадей! Лошади сближают нас.

Июль 1994 год

Люди. Земля. Встречи

ПУТАЕТСЯ  КРУЖЕВО

БАБА ДУНЯ
В хуторе Донском, именовавшимся когда-то Нижне-Гнилой, коренного населения человек под сто шестьдесят. Впрочем, коренным кого-либо из живших и проживающих до настоящего времени назвать можно только чисто условно: в пятидесятых годах появились в этих степных краях первые переселенцы из Орловской и Липецкой областей; и стали обустраивать и будить ото сна молодым трудолюбием придонскую целину.
Евдокия Афанасьевна Устинова, а по-простому теперь уже баба Дуня, с переселенцами из Ельца на хутор совсем девчонкой приехала. Тогда в Нижне-Гнилом только два дома и было. Пятеро детей, бабка со свекровью, да она с мужем - так всем семейством и оказались здесь.
По молодости, еще в Ельце, баба Дуня работала кружевницей в артели. Спрос на кружево в те годы значителен был, вот и трудились мастера художественного промысла на продажу да на радость людям. Ручное кружево  - дело терпеливое и выполняется оно сложным переплетением нитей, намотанных на деревянные коклюшки - круглые палочки, перебрасывая которые мастерица и создает нужный узор. Скатерти, салфетки, ажурные дополнения к одежде - то было модно. Особенностью же елецкого кружева во все времена считались тонкость и необычайное изящество узора.
Но не только труд ради красоты познали эти набухшие руки: и окопы рыли и пахали за ушедших на войну мужиков. Шесть годов Евдокия за колхозными ягнятами ходила: кормила - поила.  Работали почти задаром - за трудодни. А про сборы не забывай: картофель в огороде посадил - плати за него государству; яйца, молоко, мясо, шерсть - отнеси, и еще сельхозналог и облигации - это для всех обязательно.
- И все же как-то веселей было на душе. И молодежи было много, клуб был, так весело, так хорошо. И водку не пили так... А теперь уже и бабы больше мужика пьют. Тогда работали здорово, говорить нечего. И все было. И совесть у людей была.
Бабе Дуне восемь десятков почти, на прожитую жизнь она не в обиде. Да и на настоящую особо не жалуется:
- Я так живу и пусть так будет. Чтоб только хуже не было. А жить щас можно, кабы еще и цены полегче. В магазине хлеб беру, сахар кое-когда, крупу; магазин наш - не сказать, что он  порожний. Живность у меня есть: куры да собака. Радость есть, когда дети приедут. Вот только дед мой рано прибрался.
Хутор Донской виден с асфальта благодаря ряду последних построек, да еще броской веренице строящихся в два этажа особняков, вызывающих резкий контраст своей добротностью и современностью архитектуры с бледным патриархальным окружением.
- Вот, чисто советское! - иронизируют отныне  при удобном случае хуторяне, - снаружи позолота, а внутри гнилье.
И если полюбопытствовать на этот счет и свернуть с асфальтированного шоссе в поселок, то можно без труда понять отдающий горчинкой смысл сказанного: скособоченные домишки и перелатанные халупы во всей однообразной численности предстанут взору. Бывшие механизаторы, совхозные доярки и скотники, отдавшие сполна родной державе свой труд и здоровье, живут-доживают свой век уныло в окружении шикарных прибежищ состоятельных горожан.
- Им, конечно, жизнь хорошая, какие на халяву живут. Вон домины строят какие. Не за свой счет, за твой - я уже не работаю. Тут один купил дом вроде дачи, а сам в городе живет. Спрашиваю его: а ты почему доски ночью привез? Мнется. А потому, что ты их украл!.. Пусть живут как хотят. А мы - как знаем. Я свой век прожила... А мож, чаю попьешь? Ну, гляди.
 
ФЕРМЕР  ГЛАДКОВ
С Владимиром Александровичем Гладковым, еще до знакомства с  Евдокией Устиновой, свел меня случай. Тем ранним утром рейсовый автобус сократил свой маршрут и отдалил меня  непредвиденно от Донского. Либо семь  километров пешком, либо с надеждой найти попутку - а Вертячий. Выбрал второе.
«Принести трехлитровую банку Анне», - мимоходом прочел я пометку в пишущей машинке отсутствующей секретарши и постучался в директорский кабинет совхоза «Память Ленина». Здесь  с фермером Гладковым и встретился. Из кабинета выходили уже вдвоем.
Работал и жил Владимир Александрович когда-то в городе. Трудился на заводе. Но вот удивительно: горожанином так и не стал. В поле работа заставляет работать, а там - начальство. И стал он к земле прибиваться. Сначала выращивал совхозные арбузы и тыкву, много ли мало, а десять лет бахчевником в «Паньшинском» проработал. Что привлекало? Сам образ жизни - он ведь родился в нем. Еще дед его Григорий Андрианович в Саратовской области арбузы растил, и Владимир, мальчишкой тогда, - вместе с ним.
- Я землю люблю. И трудности мои не в поле - в конторах, с бумагами. Вроде и помогают, а в то же время... Думал в этом году ток построить, электричество уже подвел, но - денег нет: дали, а потом и те отобрали. Вот и бегаю, добиваюсь. А тока своего нет, значит, вези на элеватор, значит анализ - за свой счет.
Секрета большого нет, что фермеры бывшей страны Советов изначально различаются по двум признакам: фермеры от кресел и фермеры от земли. Первым, как правило,  и земля получше досталась, последним, соответственно - неудобья.
- А почва моя - голый песок. Раньше эти земли числились у совхоза как пастбища. Вот и приходится все паровать, навоз вносить. 150 гектаров подготовлены к обработке, 12 остальных - овраги, канавы, зыбучий песок.
Верткий «Москвич» пылил среди полей к Донскому. Перестройка разделила историю этого поселения на две главы: до и после. Со слов старожил, вздыхающих часто по первой главе, до восемьдесят пятого года здесь зарабатывали, а значит, и жили неплохо. Многие успели приобрести автомашины. И молодежь, видя такое, стала возвращаться из городов. Прежде, поработав от души сезон, сельчанин мог вполне, к примеру, мотоцикл купить. После восемьдесят пятого подобное превратилось в недосягаемое.
Стала реже слышна на селе гармонь, к жизни присоединились тревожная  неопределенность - да людские вздохи по ушедшему прямо на глазах привычному порядку вещей. И хотя по-прежнему на улочках хутора гуляют гуси, цепляя отвислыми килями придорожную пыль, и как  прежде озираются на понурых собак глупые бройлеры, и свиньи  все также подозрительно косятся на пришлого чужака, и 850 голов крупнорогатого содержит совхоз, и улица Молодежная продолжает строиться - но только чаще и громче в разговорах селян проскакивает беспокойное: нет, так мы не выживем. И обращаются невольно взоры назад - к оставшемуся в свежей памяти и уже легендарному прошлому. ДО и ПОСЛЕ. А между ними бесцеремонная перестройка проложила свою межу.
Вот и Донской. Усадьба фермера. Навстречу сын:
- Слышь, бать, солярку двигатель на комбайне в картер погнал...
И, замечая в кабине пассажира, здоровается.
Фермер морщит лоб, закуривает:
- Вы проходите в дом, располагайтесь... Фу-тты! Твою мать! - срывается у него.
Сразу после прихожей - рабочий кабинет. На письменном столе лампа, калькулятор, телефон, пишущая машинка, бумаги и много книг.
- Все сам, - отгоняя заботу с лица, улыбается Владимир, - и бухгалтерию веду, и отчет... Эх, твою дивизию!
И тут же - за телефон:
- Михал Михалыча!.. А до скольки он будет проводить? Извините...
И как бы с самим собой:
- Бубенчиков - молодец мужик, помогает, как может.
Нынешние проблемы фермеров напоминают кружево бабы Дуни. Только соткано это хитропереплетение не из нитей, а сплошь из противоречий: цены на горючее отпустили, а на зерно не поднимают. Сегодня трактор соляркой заправить -  21 тысяча рублей бак. Этого бака на день хватает. А цена на зерно - 40 рублей. Не политика, а полнейший разбой. Именно в таких выражениях излагают собственное положение пионеры фермерства.
В соседней комнате кашляет во сне малыш.
- Нас шесть человек. Четверо работают и двое подрастают. А хозяйство наше «Баски» называется. Там когда-то хутор стоял с таким названием.
Первый трактор Гладковы купили за 14 тысяч, второй - уже за 360. «Не инфляция, а большой обман». Но сколько отечественной техники фермер ни получал, самое большое - новый трактор без поломок неделю отработал. Специалисты по сложному ремонту - в совхозе. Запчасти нередко - опять в совхозе. Ремонт - в поле, зимой - на морозе.
Техники у Гладкова побольше, чем у иного американского фермера: три трактора, зерноуборочный комбайн, КамАЗ, подвесные и навесные орудия. Но нет мелочей: косилки, граблей. И выходит, что фермерство без совхозов никак не поднять, все нити от фермера так в совхоз и тянутся. Вот и набирает фермер, избегая зависимости, себе в убыток однотипные машины: трактор зачихал - второй в запасе. «Если б у меня был второй комбайн, я бы день сегодня не упустил...» На 160 гектаров один комбайн излишен, а Гладков вынужден о втором мечтать. Порочный круг. 
Да и на 160 гектарах и севооборот невозможно наладить правильно. Было бы 400! Ведь что 400, что 160 - затраты на обработку немногим отличаются.
Баба Дуня, баба Дуня, что ж ты наплела? «Шуму вокруг фермерства много, людей за уши втянули, а потом и бросили на произвол судьбы. Большая раставщиловка, кормушка для кого-то опять. И теперь кричат: фермерство не оправдало себя! В наглую»
Работы в фермерском хозяйстве хватает всем. В июле, в настоящие дни, - уборка зерновых. Потом уборка соломы. Затем начнется пахота. В августе сеять озимые, а там и бахчи пойдут. В приусадебном еще поросята, куры, гуси, сад молодой да огород большой. Летом Андрей, друг сына Виктора, помогает; жена Людмила и сноха Татьяна домашнее хозяйство ведут, мужчин кормят. И еще есть внук Володя и внучка Юля.
Фермерствовать нынче невыгодно. Оттого и появляются на свет фермеры-коммерсанты, у которых вовсе не крестьянское хозяйствование становится источником дохода. Продавать, перекупая, выгоднее, чем производить. Нелепо? Зато не противоречит Порядку!
Вот выписка из заявления одного фермера на имя руководителя совхоза, где горе-собственник просит помощи. А именно:
«скосить ячмень,
скосить пшеницу,
подобрать и обмолотить,
отвести урожай на ток,
произвести первичную обработку,
подготовить семена пшеницы и ячменя,
произвести хранение».
За услуги «фермер» обещает расплатиться деньгами или натурой. И подпись, датированная 06. 93 года. Красноречивая иллюстрация к вышесказанному...
В доме из четырех комнат все просто: телевизор, магнитофон, шкаф, остальное - кровати. Все самое необходимое. Чисто, организованно, излишеств нет. И так три года, с тех пор, как стали Гладковы фермерами.
В «кабинете» Гладкова снова раскален телефон:
- Михал Михалыч! Я уже надоел вам как горькая редька. Но, как говорится, гонят в двери - лезь в окно. Михал Михалыч, выслушайте меня одну минуту!...
Да только ли фермеру сегодня тяжело?
- Ай, да чего угодно пишите, дело ваше, - как бы подытоживая весь разговор, говорит бригадир «Пашьшинского» Иван Дмитриевич  Хитров и обречено рубит горячий воздух тяжелой рукой, - но так мы не выживем!
И соседствуют уже рядышком аж два вопроса: выживут ли фермеры? выживут ли предприятия?   И тем, и другим тяжело.
И поскрипывает хозяйственная телега - и стоит на месте, как известный крыловский воз. Чисто по-советски, с палками в каждом колесе.

ЗНОЙ
А на совхозном поле - десятки комбайнов в клубах пыли. Час-другой, и целого поля пшеницы нет. Напористо! Задорно! Здорово!
И припоминается фермерская мечта. На фоне гудящих машин романтическая миниатюра выглядит забытой пасторалью: своя усадебка на собственном поле, маслобоечка, мельница.
Коллективное и Индивидуальное. К первому я привычен, второе видел только в кино, что однозначно представлялось утраченным. И вдруг... Интересно. А может Будущее это и есть сближение вчерашнего с позавчерашним?
Но только как такое понять: вчерашние совхозы акционерами стали, а их работники распорядителями своих доходов - однако, как и прежде, комбайнер за бутылку водки способен бункер зерна отдать. Бутылка стоит 700, а бункер? Поэтому и разговаривают люди на разных языках. Поэтому и фермерство - «гадкий утенок» среди хозяйственной системы старого образца. За это и не подпускает «стая», за это именно и клюют. В жизни переплетения, а значит, и в умах. Поди разбери, какая из нитей в «кружеве» уже ненужная.
А за вереницей городских «пантеонов» чуть через степь - деревенское кладбище. Не ощутить аромата в знойной степи. Солнце в зените и режет глаза. Колюча под ногами степь. Но горит сиренью чабрец, а его вокруг - глаза разбегаются. И вольный ветер с Дона.
Рву пахучую траву и вдруг непроизвольно оглядываюсь на большие дома, поймав себя на мысли: а что, если это уже чья-то земля? а на ней - чей-то чабрец?.. И усмехаюсь в усы: НОВЫЕ ЛЮДИ!
Есть могилки без имени. Есть без креста. Дарьи, Александры, Романы, Натальи, Егоры... Первые переселенцы. Разные судьбы.
Много чего было. Много чего впереди.
Никто не скажет, что будет. Хочется только думать, что станет все по-другому.
Август 1993 год

Путевой дневник

ПУТЕШЕСТВИЕ  ВДОЛЬ  РЕКИ

ОХОТНИК  РЭЙ
Рэй возбужден. Автобус перенес нормально. В Новогригорьевской отличился - поймал петуха. И, как истинная собака-терьер, принес его мне. Принес и стоит растерянно. Сложное чувство, мне показалось, играло в нем. Он не был уверен, что поступил правильно, он не знал, что с пойманным петухом (дичью!) делать дальше - и он принес петуха на мой суд. Но, как истинный охотничий пес, он, конечно же, все сделал верно. Я для проформы поругал его при селянке, а после похвалил: «Молодец!» Было много перьев, была кровь,  я опозорился перед селом - и потому спешно постарался оттуда убраться. Петух, выпущенный из собачьих зубов, удрал. Во общем - и позор и победа.

РЕКА. ВОСТОРГ.  И НЕСКОЛЬКО ЛИРИЧЕСКИХ СТРОК
Прекрасна река!... Нет, сегодня это не мой восторг. Все проще: вонючка-дым от костра, Рэй, который после купания сожрал огромное количество рожков с тушенкой (Супруга переживала: «Рэй тушенку не ест». Сожрал - всю сожрал. И мои бутерброды он тоже сожрал.  Он объедает меня на глазах. Но это мелочи жизни), что еще? Комаров вроде нет. Вода мокрая. Противные ракушки на дне реки. Нет, не пишется сегодня пейзаж. Думаю о предстоящем. Просто пытаюсь думать. Тут места мыслям не было и нет сейчас. Тут есть напряжение, тут есть забота, тут думы просты: нарубить дров, устроить ночлег, поесть. Красота - да, красота. Но тут и красота без слов. Тут лирика без слов. Романтика тут дика: голяком, в чем мать родила, бултых! в Дон - на том берегу видят или не видят тебя бесштанного - какая разница. Вот какая романтика и лирика здесь. Километры пройденные отмечаются мозолями ног. Солнце здесь встает не для загара, а чтоб высохла палатка после дождя. Подушка - кеды. Ужин - почти из одной миски с собакой. Тут труд. Тут нет романтики. Романтика на том берегу.
 
УРБАНИСТЫ
На противоположном берегу прекрасной реки - урбанисты. Удивительнейшие они, эти горожане, существа. Они привезли на берег Дона свой чадящий и кричащий город. Уйма народу, лающие таксы, гитары, примусы, автомашины и прочее. Мне подумалось, что урбанист это тот, кто не может дышать без толпы. Скрытая боязнь сбивает урбанистов в плотные скопища в городах - толпа, как гарант безопасности.  И оттого по привычке тут, на реке, они трусливо сторонятся незнакомых людей. Песни города поют урбанисты - романтику они тоже приволокли с собой. Они уверены, что их авто, что их примусы, магнитофоны и магнитолы лучше реки и леса... Что я спорю? Я и не спорю. Они остались  на том берегу. А я и Рэй (мой товарищ) на этом.

НОВИЧОК
Рэй ворчит по поводу любого шума в лесу - новичок. А мне это как развлечение: интересно наблюдать существо, в которое природа вселяет трепет. Когда-то и я был очень похож на него. Я пугался всплеска воды - казалось, кто-то крадется к моему ночному костру. Я вздрагивал от треска ветки - коварные невидимки, казалось, окружают меня. Да мало ли. И вот - я те страхи преодолел, они растворились во мне, как сахар в чае. И чудно мне теперь, когда оглядываюсь назад и вижу там позади себя.  И грустно с тем: вместе со страхами что-то невозвратимо ушло. Ай да хватит изводить слова! Рэй прислонился носом ко мне - сегодня он впервые заночует в лесу. Счастливый - как много у него еще впереди. Я даже ему могу позавидовать.
 
ЦЕРКОВЬ СВЯТОЙ ТРОИЦЫ
Церковь станицы Новогригорьевской была построена в 1801 году. В том же году  ее освятили, она стала действующей. Дали ей имя - церковь Святой Троицы.
Задолго до Великой Отечественной войны церковные колокола уже безмолвствовали. Послушаем о той войне рассказ селян:
«В сорок втором немец станицу Новогригорьевскую едва не занял: двух километров до нее не дошел - и сосредоточился на буграх. Июнь был, жара жгучая. Наши станицу собирались сдавать. А в ста километрах Сталинград горел: как темная ночь - за степью зарево.
 А через станицу: танки идут, живая сила идет - и все на Сиротино - там передовая была, и много наших там полегло. Люди говорили: вся земля была покрыта нашими.
Пацаны повсюду свой нос совали: как-то, к закату уже, самолетов над головой! - налетели и давай мост бомбить. А пацанва их из окопа давай считать - девяносто шесть насчитали. Может их когда и больше было, но в тот вечер (запомнилось станичникам на всю жизнь) их насчитали девяносто шесть.
Вот они с луговой стороны заходят и начинают бомбить, и их бомбы в стороне от моста и по всей деревне ложатся. Немец часто прилетал бомбить, но мало он попадал, бомб много в речку падало.
А другой раз «рама» летела. Та бомбу пустила - и точно в мост: хоронили сразу троих...
Пока немец деревню бомбит, в это время наши военные свиней режут, гусей таскают. В такое время все мирные жители в церкви прячутся - ну а военный он и есть военный - он в это время по дворам. У кого-то борова уведут, у кого-то гуся. А гусей это часто: из церкви вернутся - нету гуся. А военные им так отвечают: не немцу же добро оставлять. Все ждали немцев тут.
А немец оборону прорвал - и на Вертячий пошел. Так Новогригорьевку он и не занял».
После войны в церкви Святой Троицы склад устроили, химикаты хранили- прежний запах до сих пор стоит.
А два года назад появился в донской станице священник, отец Петр. Выделили ему разоренный дом, раньше размещались в нем «Бытовые услуги». Ни отопления, ни газа, ни воды. Отец Петр все внутри переделывал, помощников нанимал как мог, но многое своими руками сотворил: и газ, и отопление, и воду.
Сам родом из Новоаннинки, с Бузулука. В общем человек городской. Работал всю жизнь рабочим: был он сначала водителем, затем 27 лет трудился на заводе Красный Октябрь, и фактически, заработав «горячий стаж», собирался уже на пенсию. Он и не думал батюшкой быть. Рукополагал отцу Петру архиепископ Волгоградский и  Камышинский Герман.
Вместе с прихожанами вывез отец Петр из под церковных куполов семь «КамАЗов» голубиного помета. Восемь автомашин щебенки завез, засыпали с бабульками вручную и бетоном залили полы. Потом подштукатурили алтарную часть, полы деревянные настелили, в помещении для панихиды навесили образа. Смонтировали отопительные котлы - Господь послал людей, которые всего за десять тысяч котлы огородили кирпичной стенкой.
Господь-то к отцу Петру щедрый, да вот другой существенной помощи, пожалуй, и нет. Было шесть миллионов из областного бюджета в прошлом году - все на  материалы ушли.  А дальше просто не на что делать: денег нет. В район обращался отец Петр - оттуда ответ: не жди, батюшка, пока нет ничего и не предвидится, даже на получки не достает.
Но тем временем служба в церкви два раза в неделю проходит. Похороны случались. Свадеб не было. В праздники здесь народу много, а в будни мало - десяток стариков, и все. Молодежь приходит только креститься: покрестятся и больше не возвращаются.
Трудно священнику с людьми. Жалуется он на грубость из уст сельчан. И объясняет им, и убеждает, а они в ответ: батюшка, нас семьдесят лет отучали, мы и не знаем, что такое Бог. Трудная жизнь настала, люди не знают даже, что завтра будет.
Два года, как отец Петр здесь. Держит огород и мелкую птицу. Сам батюшка мясо не есть - только рыбу. Хозяйство - забота матушки. Живут в основном за счет пенсии. Был бы на его месте батюшка помоложе, тот бы на жалование настоятеля не протянул.
Трудно, трудно батюшке здесь с людьми. Нынче люди живут иными заботами:
«Травы в этом году много в лугах, а вот урожай с полей собрали неважный: дожди кругом идут, а сюда не заглядывают. Вот в прошлом году был замечательный урожай. Но в прошлом году и дожди: откуда б тучка не шла - обязательно в Новогригорьевке дождик. А в этом году: откуда б не шла - все мимо. Но в целом по району все же неплохой урожай должен быть.
Ай, да и не поймешь, что творится! Прежнего совхоза нет, а людей распускают. Раздают и паи и комбайны - коллективное хозяйство рушится, это ясно, а что взамен? Фермеры? - есть желающие: они бессильны. Как же дальше село будет жить?
И почему у нас демократия такая безбрежная - прямо анархия?
Может товарищи или господа в Москве - как их теперь величать? - не отдают отчета в том, куда они страну ведут?
А когда земля станет предметом купли-продажи, не значит ли, что станет она не нашей - ведь люди не укупят ее? Зачем это нужно? И это главное.
А казаки за то, что как земля была в общинном пользовании, так бы и оставалась. А кто на ней работать будет: кто хочет - пусть трудится. И чтобы так: не то, чтобы решали за каждого, а каждый сам себе должен решить. Вот настоящая демократия. Это казачья демократия.
А власть? Раньше люди знали, что на местах есть власть. За них хоть и в районе думали, хоть только видимость власти была - но все-таки. Как ни как, был Совет, депутаты были - встретятся, посоветуются: что дальше. Правил район. И теперь район правит. Да только как правит: приедет, разведет руками: денег нет! И все. Нет нынче настоящей власти.
Атамана выбирали - два года уже прошло - на том и кончилось.
А как раньше за воровство сажали - хоть как-то боялись - а щас нет: воруют что попадет под руку.
Вот и стоит на перепутье село: ни совхоза, ни частной собственности. Крестьянский вопрос - самый острый вопрос - но не понятно, как он будет решен...»
И снова объясняет батюшка Петр. И что в церковь обязательно надо ходить. И что 2000 год подходит, и что неизвестно, как Господь поведет.
«Спустится Он с облака, с ним свита легкокрылых ангелов - второе пришествие непременно будет! И Он придет к людям, как царь. Придет уже не спасать - придет нас судить! Так в Евангелии сказано! Так все говорят».
«Да верующие мы почти все, - отвечают люди. - Коли мы живем, то и другие миры, должно быть, есть. Правда, из этого не обязательно Богу молиться: так мы и не молимся, а просто верим. Верим во что-то»...

ДАНКО
Ночь... Ночь... Ночь... Ее черная вязкость, ее черная липкость окутывает палатку, берег и лес. Свет костра только усиливает слепоту. Страх - самое важное чувство. И, прикасаясь к Страху, пытливый ум извлекает мотивы поведения живых существ. Страшно, потому что не ясно, потому что не видим враг. Атмосфера сдержанности, как подозрительность, наполняет притихшие реку и лес. Перепугано воображение. Шок. Жизнь вышла из границ проверенных схем. Рецепты удачи больше не существуют. И снова нужен Данко, который выведет на тропу комфорта живые души.

ДЕРЕВНЯ, ЛЮДИ СЕЛА
В палатке перевернулся к выходу - в положение «покурить перед сном» - курю. Завтра ждут новые встречи, житейские разговоры - а с ними открытия. Урбанисты не откроют для себя ничего: они выпьют привезенные «Фанту» и «Пепси», залив ими выловленную в реке рыбешку. Они не собираются этот лес и реку понять - они приехали потреблять: и лес, и реку, и рыбу и свою «Фанту». Они просто ненасытные обжористые существа. На том берегу. И нас разделила река... 
Деревня, люди села - вот, возможно, я стал своими мыслями ближе к ним, ближе чем урбанисты на том берегу. Ведь лес для сельчанина вовсе не тот, каким видит его, идеализируя (о, река!), горожанин. Село не идеализирует. Река для сельчанина - ну, река. Сельчанин не выражается словами «Оо!» и «Ах!». В этом существенное отличие села от города.

РОМАНТИК
Мокрый треугольник над головой - палатка. Чай, дым костра - комфорт. Кофе по утру - вообще шикарно. Да мой приятель комар.

ЖЕЛТЫЕ ЦВЕТЫ
Ржавый металл выступает из обожженных солнцем дорог. Разящий металл - его делали для людей другие люди. Вот и все, мы тоже с Рэйкой покорили эту скорбную высоту. Раскрылся смысл высоты - станица Сиротинская отсюда как на ладони. Отсюда немецкие парни любовались изгибом Дона, трепались о девушках, которые их ждали в Германии - они хотели верить, что вернуться и будут жить. Война для кого-то из них была приключением, для кого-то недоразумением, кому-то она была в тягость, а кто-то, возможно, находил в ее романтике привлекательные черты. Я не забуду парня, который рвался на второй срок в Афган - он притерся к войне, война давала ему особое содержание - вернувшись в войны, он быстро закисал в миру, он все вокруг видел через призму боевых операций. Я думаю, он скучает по войне и поныне. Их много: и рядовых и генералов, страдающего без войны полковника я тоже встречал. Бог прошедшей войны мертв. Но где-то далеко-далеко за холмами спит в колыбели его приемный сын. Я держу в руках неразорвавшийся снаряд - он по-прежнему вызывает чувство опасности: он еще не сказал свое последнее слово, он еще не донес волю его пославшего, не самовыразился, и оттого он затаил злобу - он страшен в молчаливой сути. Война не закончилась - к такому умозаключению я пришел на холме. Спящие под белым мраморов напомнили о себе: их тела растворились в земле - а мысли живут. Когда белый мрамор от старости лопнет, мысли вырвутся. Они станут скитаться по всей земле и выискивать живые души - чтобы переселиться в них. Эффект возвращающегося бумеранга - вокруг высоты то тут, то там посох лес - это признак того, о чем рассказали мертвые. Это знак. И знак этот лежит на всем: на всех проявлениях наших неразумных дел. Чтобы человеку прожить жизнь со смыслом, достаточно дерево посадить.  Тут же десятки тысяч древесных душ загублено - а значит и столько же человеческих душ утратило по различным причинам прежний жизненный смысл...
И только Рэйке окопы в песке понравились. Он их еще чуть подрыл и нашел прохладу. Он тоже соприкоснулся с войной - и нашел в ней маленькую выгоду для себя. Цветы же по краям окопа цвели желтым цветом.

ВАСИЛИЙ ИВАНОВИЧ БУРОВ:

Инвалид войны я, и здесь я председатель Совета ветеранов. Бессменный, как они организовались.
Родился я здесь. (ст. Сиротинская). Жил я здесь. За исключением, когда на партийной работе был. Высшую школу кончал в Волгограде, в районе жил. А так все время здесь.
Воевал на Курско-Орловской дуге, там меня покалечило. В позвоночник.
Эти бои под станицей они связаны с 40-й гвардейской дивизией.

На памятнике мало имен?

А их не всех - токо у кого обнаружили документы. Уже после войны здесь учителя Захаровы - Евгений Иванович покойный и его супруга, она еще жива - они проделали большую работу (он учитель истории был) по установлению имен погибших, и работ по перезахоронению. Буквально они с учащимися протралили всю эту степь, все, что можно было найти, они нашли. Это уже было после войны. Я очевидец был, когда собирали эти кости, гробы.

Как были солдаты похоронены?

А знаете как - безобразней нашей русской армии по-моему в этом отношении нет никого: прикапывали как попало (как собак).
Немцы - тут сохранились кладбища, правда, их щас раскурочили - у них были настоящие кладбища.
Я вот в 43 году был, нагляделся на это дело, там в этой битве (Курск) погибло  людей тоже очень много. Наших. И вот помню, он 5 июля начинал наступать, а через неделю остановили его -  я как раз тогда курсантом был, в военном училище, нас в гвардию на пополнение, мы сходу пошли в первую атаку. Через несколько дней мы вернули его на то место, откуда он начинал прорыв нашей обороны, так вот когда мы шли по этим местам - ну как шли, с боем конечно - вот нагляделись как тела наших солдат валялись полупревшие.

Не хватало сил?

А по-моему,  не хватало чувства оценки что ли людей. Солдатами ведь здорово разбрасывались. Так вот, вспоминаю, были случаи: можно было тактический маневр другой применить, нет, вот прут напрямую. Пулемет - в лоб - в атаку. Люди ложатся - а вперед.
Был у меня - когда не забуду - случай. Одну деревню - наш батальон бросили. Первая рота пошла. Мы видим, все - ложится рота, не дойдя до околице, на наших глазах. Мы ждем сигнала атаки. По кромке балки закрепились, и надо было вставать идти на эту деревню. Командир полка: кто командир роты? Мат беспробудный, обычный. Особенно командный состав - без мата там ничо не делалось (стиль уже). Ну и командир роты подбегает, старший лейтенант - он носил солдатскую гимнастерку, хотя уже погоны были, но он их не носил: химическим карандашом три кубика нарисовал - он, значит, подбегает: я командир роты! Тот поднял за подбородок, выхватил наган: убью! как собаку! ты что роту не ведешь в атаку! Ну тот руки по швам, конечно, висит у него на кулаке: на погибель роту я не поведу! стреляй меня, вот вторая рота вся лежит. Тот бросил: в обход! И мы по этой балке обход с другой стороны нашли и эту деревню без потерь взяли. Крикнули ура - и забрали. Вот до чего эта глупая тактика часто бывала. (рота 100 с лишним человек, 4 взвода). Ну неужели комбату - ну ведь планшет висит на боку с картой: вот так взять и… Не ценили людей. Поэтому и до сих пор наша страна и не знает, скоко же мы людей потеряли. И скоко бы цифр не обнародовали, я не верю этим цифрам. Никто их точно не считал.
МЕДАЛЬОНЫ… Мы их называли паспорт смерти. Я носил. Есть, конечно, смысл, ну тем более я был грамотным, среднюю школу закончил. Тогда не все кончали школу. И меня сразу в пехотно-военное училище. Мы уже заканчивали. А тут приказ: курсантов на пополнение гвардии. И нас туда много отвезли. Через Воронеж ехали. Воронеж был очень побит: просто вот так выжжено было, вот характерно - железные крыши лежат на земле, стен нет.
Вот я представлю - когда мне стали потом рассказывать - и тут такая же тактика была. Высота для боевых действий важная: Сиротино как на ладони, это одно, а во-вторых, наши располагались в лугах - он их бил как комаров.
Мне рассказывали подробности участники боев тут, они у нас часто собирались, особенно на День Победы всегда, мы их очень хорошо встречали, некоторые  как почетные граждане станицы тут у нас. Вот они подробно, уже без всякой шлифовки, а то обычно как после войны: да у меня герои все! мы смело шли в бой! Ну, пропаганда хорошо всегда у нас работала. Сам на партийной работе был.

Память очищается, переосмысление, остаются яркие вещи.

Одно токо правда: несмотря на жестокость войны, несмотря на огромные потери, среди наших людей были многие очень смелые храбрые люди. Хоть погибали - а все-таки задачу они выполнили.

Здесь какое число погибло?

Ну они не называли так вот точную цифру. Несколько тысяч тут погибло. В основном с лугов они шли на эту высоту. Имен на памятнике я не считал.
Возле памятника немецкие траншеи сохранились (где Рэй лежал). Так перед ней (линией обороны), вот мне рассказывали ребятишки, которые щас уже тоже на пенсию уходят, ходили после как немцев выбили, ходили по этим полям, наших, говорят, лежало столько, что - веером вокруг этой высоты. А потом тут мобилизовали местное население, и вот их хоронили, так не свозили ничо, на месте прикапывали. В овражках: вот когда детвора идет искать, вот они идут, смотрят: кость торчит или сапог торчит. После как освободили, это уже через год -  тут же 22 ноября эту станицу освободили, и тут же зима началась, а уж потом эта работа была проведена. Год пролежали  - ну прикопаны и все. А кого где придавило в окопах. Кто их после боев прикапывал. Прикапывали местное население. когда уже освободили станицу. И то была команда такая сверху. Вся степь была.
Там погиб взвод кочетковцев, он герой посмертный, они под танки тут бросались. Вот может в первую очередь памятник ставили кочетковцам? (о датах). Василий Кочетков, командир взвода. Памятник поставили за счет совхоза, город помог. Тут ставили, тут ставили, потом еще в хуторе одном стоит. Потом еще один в степи памятник. Один из участников 40-й дивизии сам изготовил - он где-то там работал на каком-то заводе: памятник в виде огромного автомата - и вот привез, совхоз тоже помог установить. По сути до 20-летия  Победы ничо (памятников) не было. Забыли нас. Вообще в стране у нас так было. А вот 20 лет - и тут заговорили, была первая выпущенная юбилейная медаль, и тут почему-то о нас вспомнили.

Почему?

А потому, что народ - это никто.

Наверное, вас слишком много было, раненных, покалеченных.

Вот в Волгограде, например, 54-58 год я учился и там жил, этих инвалидов столько было полно, они все же откуда-то собирались туда в город, потом что там легче было прокормиться. Такие вот безродные разные. И характерно, что Волгоград тогда посещало очень много делегация зарубежных: как город-герой, значит! Где произошел поворот войны! Так вот милиция уже пробовала гонять их - этих инвалидов - они на самых видных местах же садятся, с культями своими, костылями, руки протягивают, нищенствовали, попрошайки. Так вот милиция попробовала и ничего с ними не сделала. Потому что народ этот такой оголтелый: он войну  не боялся, тут подумаешь милиция. Так они уже так: милиция стала заводить с ними чуть ли ни знакомства: ожидается какая-то делегация иностранная, они приходят к ним: ребята, уберитесь куда-нибудь в затишье, не будьте вы на центральных улицах, пожалуйста, - особенно тут на набережной - много всегда было.
Ну какой из него работник - с одной ногой. Ну пособие - да вот пособие, я вам скажу я пришел, мне дали инвалидность, и вот моя пенсия была 7 рублей 68 копеек. А зарплата, вот самая низкая зарплата, была ну где-то 35 рублей - вот техничка. А так рублей 50-60-70. А эти люди вовсе тем более - ни семьи, ни чо. Они как бомжи в этом городе, и все. Добрые люди они с фронта пришли, целые люди, и на них снова легло восстановление, все эти трудности. Никогда не забуду - как бахнули мне эту пенсию - 7рублей 68 копеек. Конечно, деньги тогда были не те - ну что это. Ну я инвалид, ничо ни специальности, трудится физически не мог. В канцелярии пристроился как грамотный человек, что я и делал.
У меня отец с матерью жили очень бедно - до войны мы жили очень бедно - а тут - собственно отец инвалид тоже колхозе мы были, работать они много не могли - и мне вот эта пенсия, чо им мог помочь? И в общем я не женился несколько лет, пока специальность не приобрел.

Обиды были? Или не принято было обижаться?

Обиды были большие, но говорит об этом нельзя было. Многие спились. На кухнях говорили, конечно, меж собой. Печать говорили совсем о другом. Я, конечно, не то что хочу сгустить краски, я просто говорю истину. То, что мы тогда не говорили. А делать-то народ делал - все же руками людей делалось. Ну причем не договаривалось из под страха. На улицах можно было встретить,  в селе такие лозунги, которые в войну были, потом они так и действовали: болтуны - находка для шпионов. Ну чтоб не болтали много. А чо после войны разве не сажали что ли? КГБ свирепствовало. Даже если недовольство какое проявишь. К существующему режиму - его уже тогда прикармливали. Причем за нами, за участниками войны, надзор был большой. Может кто-то не ощущал - а я вот знаю. Знаю, что слежка была. Потому что здесь местное население поговаривало, мол, как бы там не хвалились, что мы до войны жили хорошо, а все-таки коллективизация она оставила неприятный след в психологии крестьян. Хоть и работали, конечно, - но ее не приняли. Так душой-то и не приняли. И наши отцы, деды, которые еще сохранились, они говорили: вот придут с фронта наши, молодежь, они скажут свое слово. Это знало правительство, знало КГБ. Поэтому, когда мы все пришли, тут-то поглядывали за нами. Боялись, что война подстегнет этот вопрос. Все было. Я говорю о таких подспудных делах.
Вот когда я был пацаном, то я верил каждому слову что говорили Сверху. А потом уж, когда повзрослел, разобрался чо к чему. Особенно когда поучился в партийной школе, там-то кругозор расширился, много почитали. Учились добросовестно, хорошие люди были, там ни школьники какие-нибудь, а ночами сидели. Практика была. На улицах не услышишь - а в коллективах никогда не был народ доволен, как это обычно говорили: и вот мы прекрасно живем, догоняем Америку! А народ-то знал, как мы жили.

О комфортном чувстве в бою.

Было чувство такое, потому что прежде всего это - Родина. Это прежде. И вот ненависть была искренней. К фашистам. Были отдельные люди, которые ждали фашистов, чтобы изменить у нас порядки, но это редкость была. В основном люди шли за свою Родину, потому что это семья, родители, своя земля.

Я знаю случай, когда с Афгана пришел солдат, и он начал скучать с мирной жизни - он стал проситься обратно в Афганистан. То есть война давала ему какой-то положительный заряд.

Вряд ли. Это была война безобразий (про Афган). Там разложили армию. Там упала дисциплина окончательно. Чтой-то за война? Во-первых,  она была совершенно несправедливой. Во-вторых, там погибло 14 тысяч почти за 10 лет. Это была не война, а безобразие. Мы - участники той войны, мы эту войну не признаем. Незваным прийти туда, быть оккупантами, и бить мирных людей. А какая там была коррупция, жажда наживы среди военнослужащих - зачем? - когда у нас тогда и в мыслях этого не было.
Знаете, у  меня от той войны осталась такая память - я нигде там никогда не отдыхал. С утра и до ночи, и так пока меня не покалечило. Мне кажется, что такая война. Мы спали на ходу: мы же как - вот днем деремся, к вечеру начинает он отходить - он на машинах, а мы идем в ночь его догоняем - у него пехота даже на машинах была - а мы пешком. И вот всю ночь, мы уже его у утру догоняем - а он нас ждет, укрепится. Опять катавасия, Единственное, в окопе сидишь, и вдруг затихло - и мы сидим курим спокойно.
А я помню - там есть село Кочетовка (Курская область), и вот пошли мы в первую атаку, на рассвете, первый обстрел, первые крики раненных, но все равно мы - вперед! - но все равно он нас остановил.
К ночи мы назад отошли, на исходную позицию. На второй день снова. Еды никакой. Было по три сухаря, в вещмешке - черные, жесткие. И все. И вот только на третий день, значит, когда мы отошли, а отходить пришлось: стемнело, болотистая местность, речушка - как вечером стали отходить, я последний отходил с пулеметом. Местность примерно холмистая как у нас. Ну смотрю там много лежит много товарищей, потому что он пристрелял это место, видит куда наши уходят-то. Как только ребята туда - он раз очередь. А когда уже стемнела, он уже начал методически стрелять, через минуту-две: тррррр! - очередь по этому месту. Я к этому месту подполз, послушал, чувствую он методически бьет, он не видит ничо. Я - бросок, и в эту балку. Подхожу, а мои товарищи: где ты был? Давай - кашу привезли. Каша с мясом, хорошая, тем более с голодухи. Котелка нет, снимаю каску, выдрал из нее подкладку, подставляю - повар полный черпак бухнул  в каску. И вот мы ее ели. Он потом: подходи! А там от роты уже меньше половины осталось - кому там подходить. Кашу есть не кому. Вот такое было.
Я со вторым номером был - у меня второй номер был. Александр Иванович - старше меня, носил всегда не саперную лопату, а прямо настоящую огородную - ну да он как крот был. Он тащит на себе диски патронные (пулеметный расчет), да еще и лопату. А быстро как копал, здорово. Он меня сынком называл. Мне тогда 17 лет было.
Главное утешение какое: каждый ждет своей очереди - рядом товарищ упал - когда твоя очередь подойдет, неизвестно. А идти надо.
Когда первого немца я убил (с пулемета), ну меня вот так вот всего било. Человека убил. Первый раз. А потом когда глянешь без конца ложаться и ложаться наши - злость - потом аж азарт какой-то: больше убить!
Ровно месяц на передовой был.
Я 25-го года рождения. Вот считай - 18 лет было.
Почти год в госпитале был. Госпиталь это во-первых, спокойно. Первые два месяца мои ноги вообще не работали. Я их не чувствовал. Потом я их стал ощущать. Месяца через четыре я пошел. Я так рад был. Один из врачей говорит: это хорошо, но к старости у тебя это напомнит. Я щас плохо хожу. Ноги - бессильные. Пуля коснулась позвоночника и часть кости выбила.
Паники не было. Было ощущение: «Пока живой. А дальше видно будет». И я долечивался в Алма-Ате. Все дома отдыха были под госпиталя.
Да вы знаете, в чем обида, уже под Перестройку начались оскорбления, что без очереди ветерану что-то взять - это было страшно обидно. Уже начались оскорбления. А сейчас все льготы, что были изданы тем же советским правительством, они по сути  дела шас игнорируются. Только инвалидам - не участникам - сохранили за нами бесплатный проезд в райцентр - и все.
Надо говорит не просто об этой войне, надо воспитывать чувство патриотизма.

Надо переосмысливать эту войну?

Вот нас готовили к той войне. Очень активно. Все, все, и экраны кинотеатров, все было подчинено этой мысли. Сейчас этого нет. Не можно. Если такую работу с молодежью не проводить, то может быть беда, беда для страны. Одними «Сникерсами», «Мерсами» молодежь не воспитаешь.
Я не понимаю, почему у нас какая-то демократия безбрежная, граничащая с анархией.

Она не безбрежная - она управляемая.

По-моему, эти товарищи или господа, не знаю, как их назвать, в Москве, по-моему, не отдают себе отчет в том, куда они ведут страну.

Как же село будет жить? Ясно только одно, что общественное хозяйство разрушается. Это ясно. А взамен им - фермеры? - есть желающие - они бессильны.
Когда земля станет предметом купли-продажи, значит она будет не наша - мы ее не купим. Зачем это нам нужно? Это главное. Казаки за то, что как земля была в общинном пользовании, так и осталась. А кто на ней будет - кто хочет, пусть объединяется. Проблемы казачества только от проблемы земли идут.
Представительной власти нет. Вообще ее нет. На селе. Ну раньше был Совет. Депутаты. Малый Совет - местный совет. Я вот был депутатом несколько созывов. Даже член малого совета. Это было очень удобно: соберемся, посоветуемся что дальше. Щас не ощущается настоящей власти никакой.
И не то что решат за каждого, а каждый сам себе должен решить. Вот это настоящая демократия. Это казачья демократия.
Казаки народ гордый. Они почему и колхозы не очень любили, потому что там надо было идти и дяди подчиняться.
Вообще крестьянский вопрос самый острый вопрос, но он непонятно, как будет решен. И стоим на перепутье: ни колхоза, ни частной собственности.

Руководители из погибающей колхозной системы они стараются вытянуть последнее для себя.

Ну это есть. Они чувствуют, что подходит конец - и не стесняются.
Раньше мы знали, что у нас есть власть. За нас хоть и в районе работали, но у нас все-таки видимость власти была. Как ни как был Совет, депутаты были. Правил район: что скажет, то и будет. Ну какая это была власть - это тоже не власть. И сейчас район правит. Да и правит - то, приедет, разведет руки: денег нет! И все. И ничо не слышно.
 

ПОСТСКРИПТУМ
Когда засеребрился звездной сыпью Млечный путь, я подумал, что, наверное, был не прав по отношению к людям на том берегу. Мне стало стыдно за агрессивные мысли. Я записал эти исповедальные строчки в блокнот - и вскоре уснул. Точка последней записи дня подарила мне спокойный сон.
 
Июль 1994 года

Дневник журналиста

РАЙ  НА  «КРЕСТОВОМ  ХУТОРЕ»

1.                1988 год

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО
От города Урюпинска пошел пешком. Вдоль дороги сады, сады. На правом берегу Хопра  друг за другом, до самой Тишанской, хутора Акишин, Родники, Ключановский, Атамановский, Ольховский, Дьяконовский, станица Бурацкая. Чужой я среди них, этих непонятных мне людей...
То они меня раздражают своей неконтактностью, потому что не задают никаких вопросов, потому что смотрят на меня насмешливо: мол, гляньте, дурень какой, точно лошадь груженая, тащится с рюкзаком по степи. То, уловив, что имеют дело с корреспондентом газеты, торопятся возложить на меня свои неразрешенные больные проблемы, в которых я почти ничего не смыслю. А то вдруг одаривают продуктами и пожеланиями легкого пути: молчаливые и неприветливые -  но хлебнув самогона, преображаются и уже готовы помочь всем, чего не спросишь. Или для них я только прохожий, просто любопытствующий со скуки гость?
Порой поражает неосведомленность селян в знании своей же местности: «Да я ня знаю! Я не была на Хопре. Что мне там делать?» А если спросишь хуторянина, где бы получше остановиться на ночь, то в радушном стремлении помочь он  проводит в такое место, где и палатку невозможно поставить, и дров нет, и искупаться противно - но зато есть рыбалка! Впрочем, кажется, я начинаю что-то уже понимать.
 Вообще в хуторах поймы Хопра встречаются удивительные контрасты: рядом с перекособоченной хибарой удобно размещается шикарный коттедж; рядом с «Жигуленком» и его добротным владельцем неожиданно появляется на велосипеде, разбитом вдребезги, невообразимо ржавом с болтающимся седлом, сосед-пацан в красных рваных трусах. Встречаются дети; какие-то забитые, в ответ на вопросы они съеживаются и в испуге спешат ответить одно: не знаю. Или убегают, чуть завидя тебя.
Внешний облик полузаброшенных хуторов отличается запущенностью, а их жизнь - убогостью. Здесь очень много стариков, больных, глухих, брошенных. Как они влачат существование, догадаться не трудно. В латанных перелатанных, протекающих в дождь домах, проживает еще много людей, бывших тружеников бывшей советской страны. И если объединить все услышанные разговоры-откровения этих людей в одну главу, вполне эту главу можно озаглавить - ЖАЛОБЫ.
Молодежные клубы в хуторах и станицах нередко напоминают большие сараи, а магазины по ассортименту - пусты.
В наше глупое время все чаще то там, то тут, то в газете можно услышать избитое: спасение утопающих - дело рук самих утопающих. Только думается, это не относится к тем, кого топят насильно.

ВСТРЕЧА
Приземистая фигура. На ногах грязно-желтые футбольные гетры; мужские ботинки растоптаны. В руке сумка с ручками, покрытыми засаленной изоляционной лентой, а в другой руке палка, точнее - швабра, применяемая вместо старушечьего костыля. Заношенное пальто с чуть приметной расцветкой в клеточку, с поднятым среди лета воротником. На груди орден Великой Отечественной и две медали с гвардейскими планками: одна за победу над Германией, вторую не различить. На голове пестрый платок.
- Эй, дай закурить!..
Я машинально достаю сигарету из пачки.
- Дай две! - рогатка пальцев подтверждает просьбу.
Я достаю еще, протягиваю... Как ужасно ее лицо! Мятое и исковерканное колесами жизни. Я вижу ее грубый рот, ее руки земельного цвета. Я слышу ее чахоточный кашель. Плоть... Как долго, должно быть, она не знала хозяина. Я заглядываю в ее глаза - там!.. Как перед пропастью - в испуге я отшатываюсь назад. Там! Нет дна. Пустота зовет и тянет к себе... Сумасшедшая! - шарахается мысль. Только сумасшедшие, должно быть, имеют столь пугающий лик!
Рука старухи неторопливо ложится на вздрагивающую в лающем кашле плоскую грудь, чтобы прикосновением хоть немного облегчить страдания тела. Старуха затягивается сигаретным дымом и улыбается сквозь кашель.
- Свиньи! - хрипит она.
- Бабушка, какие свиньи?!..  Но старуха молчит. Она не хочет со мной говорить. Бесцветные глаза глядят на меня презрительно. Она уходит. Она идет медленно, меряя осторожностью каждый шаг. Со шваброй в руке, с медалями на груди. Она пьяна...
Встреча врезалась в память, а ее подробности сохранил блокнот: заброшенный хутор немного ниже Урюпинска...
Были и другие встречи. И другие дни. И ночи. И еще утро.

НА  РЕКЕ
А если проснуться рано-рано, то можно увидеть Хопер, гладь которого пушистым молоком покрывает туман. Он неспешно плывет по реке с течением вод, и вдруг начинает кружить кругами и тихо шептать реке: проснись! проснись! В такое время противоположный берег, за ним лес поймы чуть различаются.
И повисает в воздухе тончайший перезвон: как весенняя капель, капли которой опадают в лунки с водой. Прозрачные чистые звуки, повторяющиеся в определенном ритме, рождают мелодию.
Вот «капля» отбивает одну и ту же ноту, затем берет ее немножко повыше, и снова возврат к прежнему тону - и опять выше!.. Пауза. Удивительная чистота!
А вот стали переговариваться тонюсенькие голосики. Мягко вливается сложного тембра флейта другой птицы. Трэк! Трэк! Трэк! - не мешая оркестру, вкрадывается в симфонию утра дребезжащая трещотка. Чик! Чик! Чик! - отбивают ритм ударные палочки.
Рассветным утром, пожалуй, птичьи оркестры имеют наибольший успех. Ведь для хорошего вокала требуется и прекрасный  акустический зал. И окружающая природа с готовностью превращается в него. Все лишнее в такие часы молчит, словно по каким-то скрытым законам запрещается строжайше раскрывать рты всем, кроме лучших из лучших певцов. Природа наслаждается сама собой.
И человек приходит на берег тихо, боясь помешать, как опоздавший на праздник зритель, - и занимает последний ряд.
Птичьи голоса словами человеческой речи передать возможно ли? Это то редкий случай, когда бессилен и фасонный резец  великого мастера. И человеку остается лишь наслаждаться и бессильно страдать, сознавая свою  непричастность к Гармонии.
Но вот Светило поднимается послушно выше (у каждого владыки есть более могущественный властелин!), и Космос напоминает всем: время дел! Солнечные лучи разрушают идиллию и как бы снимают запрет молчания для всех притихших до этой поры. Птичьи голоса на новом фоне слабеют, и тускнеет их чистота. Время дел! За быстрый день надо всем успеть многое. На полях поднимают душистые головки цветы, трудяги-насекомые расправляют и подсушивают  крылышки, ветерок тормошит дерева. Земля наполняется движением, заботой и смыслом.
Да, места здешние - просто рай! Поселиться бы здесь и стать поэтом. Река играет среди живописных холмов. Лес на рыжих склонах и в зеленых низинах неповторимо красив! Остаться бы здесь на век - и прожить счастливо. И слушать землю. И учиться у птиц.

 МАЛЕНЬКАЯ ШВЕЙЦАРИЯ
Станица Луковская изначально расположилась на местности более чем удачно. Окрест черноземные земли, займища с многочисленными озерами, рядом река Хопер. Станицу с трех сторон ограждали горы Лысая, Белая и Черная. Средь станицы ручей Ольшанка. Словом, маленькая Швейцария по своей красота.
В водоемах лещ, плотва, щука, стерлядь, чернопуз, окунь, карась, линь - и в Хопре еще водился осетр. Скопища диких уток, гусей, лебедей. В лесах груши, яблоки, орех, фундук, боярышник, барбарис, вишня, терн. Здешняя природа могла прокормить человека. Поэтому и стремились люди сюда.
По архивным данным, в  1903 году в станице проживало коренного казачьего населения 3796  мужчин, 3742 женщин, 488 человек невойскового сословия. Основными занятиями считались хлебопашество и скотоводство. Рыболовством занимались незначительно.
В станице насчитывалось более 1000 добротно обустроенных дворов с каменными или плетневыми усадьбами, с гумнами, амбарами, клунями (зернохранилища), цветущими вишневыми садами. Казаки имели наделы земли. Зажиточная часть казаков - Антиповы, Домахины, Подьюсовы, Рытькины - владела паровыми и ветряными мельницами, крупорушками, маслобойками и овчинными предприятиями. В большом количестве содержались племенные быки и лошади. Лошадьми занимались казаки-табунщики.
Станица имела церковно-приходскую школу (4 класса), почту, два универсальных магазина (Антипова и Аршинова), магазин по продаже водки. Станичному правлению принадлежали конный завод и конюшни, питомник плодово-ягодных культур. Бытовое обеспечение всецело возлагалось на иногороднее население. Среди последних были сапожники, кузнецы, каменщики, столяры, шерстибайщики, пустовалы, стекольщики. В обмен на трудовую деятельность они получали продукты питания, частично их труд оплачивался деньгами.
Вплоть до 1929 года еженедельно по вторникам в станице проводилась многолюдная ярмарка-базар. Люд съезжался со всех хуторов. Приезжали лавочники с «красным товаром» - ситец, кожевные изделия. Крестьяне пригоняли скот - овец, лошадей. На площади устанавливалась веселая карусель, играла музыка. А в конце базара, к полудню, начинались кулачные бои: Гора и Средина против Угла и Плешаков (названия местности).
Буря революции изменила отлаженный ход бытия. В 1923 году в станице создано товарищество по обработке земли (ТОЗ). В 1925 году образовалась коммуна. Ей были отданы лучшие земли в Семеновской балке и выдан кредит на приобретение техники. И первый трактор появился именно в коммуне. И дом культуры. И изба-читальня. Кружки ОСОВЕХИМа.
На общем собрании жителей станицы и хуторов принято решение церковную службу прекратить. Церковь, построенная в 1818 году в честь победы в войне 1812 года над Наполеоном и как память о луковских казаках, полегших на поле брани, перестала действовать. В закрытой церкви стали хранить зерно. Колокола отправили в Царицын на переплавку. Священника, отца Федора, обвинили в заговоре против советской власти.
Коллективизация известила о своей победе - в октябре 1929 года в Луковской станице был создан первый колхоз. Первым председателем колхоза стал представитель города - двадцатипятитысячник, рабочий и коммунист. Осенью того же года началось раскулачивание зажиточных казаков: Антиповых, Домахиных, Подьюсовых, Рытькиных...
(Статья написана по материалам частного архива жителя станицы Луковской Вениамина Владимировича Сурова).

МОЛЧАТ КОЛОКОЛА
- Спасибо, сынок, что про нашу церкву спросил! - к моему удивлению, вдруг благодарно затараторила бабулька, у которой «трэщыт» в ушах и потому название церкви она не помнит.
Сказала только, что луковская церковь построена (»вроде бы») в честь победы в войне 1812 года, еще рассказала, как в войну немецкая бомба попала в нее, не причинив вреда, и как советские солдатики уже в мирное время взорвали, наконец, ее. Взрыв прозвучал глухо, и здание обезволено осев, развалилось тяжелыми глыбами.
Недолго мараковали поселковые руководители - и порешили останками стен стелить дороги. С той поры луковские дороги и имеют оттенок церковного кирпича. Название же церкви так и не удалось узнать от станичников. ( «Ай, да все я забыла к чертовой матери! Работала и все. Вот поостались да дебеем. Сено косим - да все руками...»).
Храмы красовались и в других станицах Прихоперья. В Типикино разрушенная церковь ныне приспособлена под склад. В Бурацкой от церкви остался  полузасыпанный землей подвал. Самым примечательным сооружением станицы Тишанской был когда-то Покровский собор.
Возводился Покровский собор на народные деньги 10 лет. Раствор для кирпичной кладки готовился из извести, куда добавлялся белок куриного яйца. По данным донского историка В. Сухорукова, на это ушло 400.000 яиц. Освящен собор был в день Покрова Богородицы 1(14) октября 1864 года, потому и получил название Покровский.
С 1920 года собор стал безмолвным. А в 1930-м ключи от него вручили секретарю комсомольской организации Семену Курускову. Он вместе с комсомольцами обобрал богатые оклады икон, снял колокола, а купола разрушили.
Под сводами колокольни спасаются теперь от зноя коровы, в главном помещении - строительный склад.

СТАРИКИ  ДА  КУРЫ
- Цыпули! Цыпули! - хлопочет при появлении незваного гостя Анна Антоновна Филина, старушка 86-ти лет. - Сейчас поговорим. Только курей загоню.
Как жили? Хорошо жили. Это теперича только три калеки в Бурацкой век доживают, и все негодные. Нет, правда, еще Юрка-тракторист работает.
Знакомлюсь с остальными «негодными»: пенсионер Харитонов Петр Терентьевич да Прасковья Прокопьевна Скрыпкина.
Устраиваемся на крылечке. Сидим. Говорим. То да се. Только связный разговор у нас как-то не клеится. Все осколки воспоминаний да обрывки путанные - и жалобы: на убогую жизнь, на свою старость, а больше на невнимание со стороны начальства к забытым среди одичалых гор и степей  старым людям.
- Они ить к нам никто не заезжают...
- Они даже не беспокоятся!..
- И даже ни разу! Ни-и...
Есть в станице магазин, куда два раза в неделю завозят хлеб, бывает заплесневелый. Сахар - иногда.
Держат старики огород и кур. Были козы - но все: всех перевели, не могут уже пенсионеры им сено косить.
Правда, в нынешнем году ягода и ежевика в лугу уродилась - только не ленись. Огрузились старики ягодой.
- Раньше был директор... а этот, мы его и не знаем, что за человек, - говорит Анна Антоновна.
- Мы вот с ней даже на Хопер не дойдем за водой, - дополняет Прасковья Прокопьевна. - У меня  колонка была, там вода плохая. Прислали копать, а никакого надзора нет. Они до первой воды дошли - а надо до второй. И опять нанимаем кого-то за бутылку, чтобы воду с реки привез. Эх!..
- Зимой иной раз к нам даже хлеб не возят. Дорог нет. Сюда с холма спустятся, а отсюда уже не выбраться.
- Зимой тоскливо, - подключается к разговору Петр Терентьевич, - волки воют, свиньи дикие - навалом их тут, прямо по Бурацкой ходят.
- Раньше дороги были. Весной мобилизуют всех с лопатами. Раньше вручную все делали. А щас техника такая - а дорог нет. А?
- Пьянка всех испортила. Гибель и все.
Когда-то Бурацкая красивейшей станицей была. Три улицы, дом на дому стоял - 500 дворов! Сады кругом и вокруг. У каждого гурты скота: коровы, быки, лошади.
Школа была. Базар. Винный завод из лесных яблок вино делал. В Хопре рыбы - страсть.
А на церковной колокольне два колокола на самом верху стояли и один пониже. На Успенье Бурацкая собирала много народа. Все шли в церковь. Из церкви к знакомым идут: посидят, выпьют - праздновали. На каруселях катались. Весело! Расходились на второй-третий день.
В шестидесятых, уже при централизации крестьянских хозяйств, из станицы растащили последнее:
- Технику перевели в Соколы, скот - туда же, школу закрыли. Деревянную церковь разобрали, перевезли и соорудили из ее материала клуб - он там и сгорел. Все развалили. А потом и в Соколах все развалилось.
О прежних улицах Бурацкой теперь свидетельствует чертополох в изобилии, растущий квадратными полянами на месте бывших подворий. Вольготно теперь ему, он тут ростом человека повыше.
Пять лет перестройки несколько поохладили надежды, а вместе с ними и разговорный тон. А в восемьдесят восьмом году (при первом моем знакомстве с этим краем) при виде газетного репортера бурацкие страсти разгорались бурно:
- НАПИШИ В ГАЗЕТУ! 
Сказанное было болью.
- НАПИШИ В ГАЗЕТУ!
Люди еще надеялись.
- Ни телефона! Ни автобуса!
Слезы, слезы я видел тогда.
- Врач? В две недели по средам, если поймаешь. А поймаешь - лекарств у него толковых нет. Разболелась у меня нога, отыскала врача, он дал ихтиолку - мажь! А толку от нее?
Жаловались, что  хуторские бабки поодичали напрочь и боятся стали людей.
- Милиционер участковый был в марте (!) новый. Познакомился, сказал фамилию - ищи теперь, где он.
В те годы разговоры о восстановлении заброшенных хуторов еще велись. Но требовались капиталовложения - не нашли.
- Хопер на глазах заиливается землей с пашен. Вчера ставил колышек, сегодня его илом замыло сантиметров на десять.
Тогда перестройка только-только пришла. Но в эти края не заглянула.
- В стороне мы от всех изменений.
...Вот и снова мы на крылечке вчетвером. И снова воспоминания: про казака Бориса, это он «спихнул колокола с церкви». А какие у него потом болезни были, страшно глядеть - так и зачах.
- А как по молодости много работали. Вот сейчас бы кулачить надо. А тогда все работали - и те, кого раскулачили. Так многих выселили. Соседа, он даже расписываться не мог, ночью забрали. Микифор Михалыч, кажется, так его звали. И семья не знает, куда он пропал. На траве эти колхозы строились: люди желуди да колючку ели. Первые годы в колхозах голод был. Чо отберут у кулаков - нам привезут.
...А как церковное имущество прятали на кладбище. А потом, когда Пашку хоронили, и выкопали то богатство: одежда погнила, одни махры, кое-что порастащили, конечно.
...Терентьич еще вспомнил, как в развалившейся хате, в печке, шашку спрятанную нашел. Красивая! Терентьич из нее потом ножи выточил...
Забылось многое. Урывками разговор. «Вот уйдешь, мож вспомним».
Но коли память подвела, может что-то из прежних вещей сохранено? Нет?.. Нет? Вспомнила Прасковья, сходила в сарай, и вернулась с фотографиями под стеклом в рассохшейся раме. Все - последних лет. Внуки и внучки ее прежних подруг, имен не помнит. Вот, пожалуй, только одна: тут ее свекор, простой казак. Любопытная старая вещь, плохо сохранившаяся в сыром сарае. Исполнена в технике коллажа: на рисованной стандартной картинке наклеено только фотографическое изображения лица свекра с подрисованными вверх концами усов. Скрипников Андрей Иванович, 1-й Донской Казачий полк, 5-й сотни, конь Орел. Герб фотостудии владельца И.А. Сямина. Еще дата 1914-15 год. Сверху портреты царской семьи. Надпись: «Боже царя храни». И еще надпись: «В память военной службы».

ОСКОЛКИ  ИСТОРИИ
На краю станицы Бурацкой памятник с перехилившейся звездочкой, надпись «Пять...»- остальные слова осыпались. Говорят, вроде пятеро красноармейцев, расстрелянных в Гражданскую белыми, похоронены под плитой.
И на хуторском кладбище обломки могильной плиты из белого мрамора. Богатая плита - для богатого человека.
На лицевой стороне той плиты: «Здесь погребено тело Зарайской Купчихи... и Николаевны... иной... 1887 г»
С боку: «Здесь же погребено тело... Килины Родионовой Булаткиной. Конч. 20-го ноября»
С тыльной стороны: «Прощай мой супруг и милыя дети. Знать Богу такъ угодно чтобъ кончился мой век.  Заплачте обо мне я как и вы сама была смертный человек»
И низ надгробия: «жития... было  8 месяцев 14 дней»
Но про этот осколок истории даже из старожил мало кто слышал. Недосуг.
(Курсивом обозначен предполагаемый автором текст)

ХРОНОЛОГИЯ  РАЗРУШЕНИЙ
Страничка за страничкой перелистываю свой блокнот:
Булеково - умирающий хутор. Продавец магазина сбежал - нет работы, нечем торговать.
Хутор Родники - разбегаются люди: кто в город, кто в поселки покрупнее. Бросают дома, фермы.
В хуторе Акишине бродят лишь одичалые кошки.
В одном из хуторов живет пожилой человек с собакой и двумя кошками. Оптимист: «Куплю водочки - и хорошо».
В разговорах противоречия: одни утверждают, можно, дескать, жить богато и на селе, другие - надо бежать из сел без оглядки.
- Никто тут не бывает, кому мы нужны!?  Коробку спичек негде взять! Фуфайки нет - не укупишь! Хлеб - 58 рублей саечка! А пенсия 16 тысяч, - типичнейший для здешних мест монолог. 
- Из деревни ушли самые квалифицированные рабочие кадры, - сказал в беседе главный агроном совхоза «Тишанский» Щербаков Александр Григорьевич. Он перечислил их имена:
- Один из них сейчас работает на маленьком тракторе на какой-то волгоградской базе. Вряд ли он от своего труда имеет моральное удовлетворение. Но зато теперь у него два выходных и нормированный рабочий день. Вот теперь у него какой смысл.
Человеческая трагедия? Наверное, да, когда человек уходит от своего призвания. Но я не могу винить его в этом поступке, как ни страшно это  звучит - у него не было выбора. Умному, творческому человеку в деревне нет возможностей себя реализовать.
Еще Александр Григорьевич назвал цифру:
- Три процента (!) от всего населения деревни сегодня работоспособны, остальные это пенсионеры, дети.
Перелистнем страничку блокнота, послушаем механизатора АО «Заря» (п. Соколовский, Нехаевский район):
- Как ремонтируем нынче технику? Снимаем с негодного и ставим на годное. И негодное получается...
Я всю жизнь в колхозе механизатором. Думал, я рай заработаю. А он вон - на белом холме оказался... - махнул старик-механизатор в сторону кладбища.
Закроем на стариковские обиды глаза и обратимся к любому другому возрасту. И мы убедимся, что мысли всех-всех сельчан крутятся сегодня все же вокруг одного - судьбы деревни. Неясная она и туманны ее горизонты. И тревожно в ней людям.

СЛЕД  ВАНДАЛА
Сразу за Дьяконовским  заброшенный двор. Мазанка с крышей из чакана. Внутри русская печь с лежанкой на верхнем ярусе.
Низкосидящие оконца. На полу пустая картинная рама. Полы из широкой доски, обработанной топором. Доски сохранили прочность, тогда как сама хата доживает последние дни.
Сколько видели эти края, сколько терпели и продолжают терпеливо сносить! Ямы от погребов да бурьян. Заброшенный рай. Где она, правда? Вот наглядные следы тех побед: насилие! насилие! насилие! И хоперские хутора - след Вандала.
На полу учебник по математике. «Тракторист должен был вспахать»... Какой голубоглазый мальчуган чесал затылок и, поглядывая нетерпеливо в окно, ломал голову над этой задачей?
Промелькнут быстрые годы и, спохватившись, археологи станут выкапывать полуистлевшие предметы, которые я пинаю кроссовками. Они станут писать диссертации кандидатов и докторов на материалах, по которым я теперь топчусь и которые не интересуют никого...
Горшки найдут покой в застекленных музейных витринах... Но ни какой музей не будет располагать в качестве экспонатов нематериальными подробностями прошедшей жизни: радостями и горестями, тяжелыми и прекрасными думами живших и пока еще оставшихся под этим небом. А сколько их вокруг! Незамеченных. И которых топчет исторический маховик. Что так и хочется закричать в отчаянии:

Эй, да не спешите срывать колокола еще и с социалистических башен! Прошлое мы должны научиться рассматривать уважительно, извлекая лучшее из него. Неверно утверждать, что советское было только плохое. Советское не недоразумение - а лишь логический этап российской эволюции, ее особенность и уникальность. Механический же перенос чужих моделей порождает уродство.
Да и рецептура общественного благополучия для всех времен и народов проста: развяжите руки производителю благ, снимите ошейник с шеи мыслящей интеллигенции. Дайте рукам делать, а головам думать. Это и станет победой над дутой коммунистической несуразицей...

На чердаке хомуты лошадей. Гладилка для белья. Глиняные горшки. И рыболовная сеть.
В сарае лодка-долбленка. Деревянное корыто. Деревянные дверные задвижки. Создатель этих вещей не знал напильника.
В доме проживают ласточки, у них птенцы. Своим домом они довольны.

ЕЩЕ БЫЛА НОЧЬ
Знакома ли вам ночь на Хопре? Когда робко прячутся последние лучи заката. Когда на притихшие силуэты спускается тихо крадучись липкая, густая, все заполняющая чернота. А на изорванном клочке небосвода невидимая рука разбрасывает щедро, будто угольки большого костра, звезды.
Вот брошена первая и вторая звезда. Вот вспыхнула третья и появилась следующая. Ах! да что там - вот вам целая горсть, горячая и прекрасная! Неисчислимые пространства совершают потревоженный вздох - и воздух, сотканный из темноты, наполняется иными звуками.
Треснет где-то сухая ветка, проголосит отрывисто ночная птица, а костер, в котором догорают остатки дров, всхлипнет неожиданно женским плачем! То костер зашипит! - и сырая дровеняка выдохнет горячим паром из рубленного торца кипящие соки. А чуть угомонится, устанет огонь - и слышится в тревожном воздухе вибрирующий монотонный гул - поет свою песню Ночь!
Звук этот складывается из мириадов не слышных в раздельности криков оживших в такие минуты ночных существ. И человек у костра вслушивается невольно в ночь, и еще с большей ясностью сознает, что все - от гибкой травинки, до звезд, до тополей, до срубленных железом и брошенных в жаркую пасть дров - живое! Он, человек, - живая пылинка внутри Живого. И потеряв привычную дневную опору - свет, он, человек, стал слабее. Слабее Ночи.


2.                1995 год

«ВСЕЖИЗНЕННЫЕ  МЫ  ТУТ»
Таисия Сергеевна Мамыкина проживает на хуторе Дьяконовском. Женщина она боевая. По молодости работала в колхозе на тракторе, свинаркой. Нынче она на пенсии:
«...Мядаль нам давали - вчерась был праздник в Нехаевском, - но я не поехала. Мядаль трудовую, а то какую ж. А чо, пользу они какую дают? Да никакой. Ну вот, значит. Совет брал ящик водки, и председатель наш колхозный два ящика водки брал. Вот, значит, езжайте со своим стаканом, со своей ложкой, со своей чашкой. И поросенка, что ли, или двух резали. Вот, значит, какой-то там обед был, но я не поехала. А-а-а-а... что из этого толку! Ничаво совершенно. Совершенно ничаво.
Ну, оно, знаете, как получается, Семеныч, аж зло берет: кто не работал, и мядаль эту ж дали. Кто работал, не работал - всем на! Ну как по тридцать первый год лупанули. Подряд. Ага. А они там эти мядали куют, они знают, кто тут работал, не работал? Это надо местной власти глядеть. Не поехала я, не хочу и расстраиваться. Ну ее к черту совсем. Щас уж так, как раньше, работать не стали. И щас вообще безработица, вы сами видите. Молодежь - все сидят без работы. Ничем не занимаются - пьють. Пьють, пьють, безобразничают - вот токо этим и занимаются. В войну такой страсти не было.
В войну, бывало, сядем на быков - тогда быки были, - вы не помните, Семеныч? У нас тут бригадир шухарной был, посадит всех на арбу - поехали в поле и песни заиграли. Работали за трудодни. Мясо, яйца сдавали, сами голодными были. Но в поле едем и песни поем! А щас чо - соберемся и ругаемся. Из-за чего ругаемся, а? Я богатая, а ты не. Раньше все были одинаковы: голые, разутые. А щас! Куска хлеба другому не дадут. Щас народ злой стал. Злой! Злой! Народ ужасно стал нехороший, злой народ. Люди как дикари поделались - три двора и один от другого спасается. Солому вот подпалили.
А два года назад собрал председатель доярок, сделал им праздник у Хопра - и человека утопили. Скотник. Что ж ты думаешь, он сам утонул? Как он сам может утонуть? К той-то же его спрудил. Вот мы и боимся. Молодежь стала нахальная. Сами мы стали высокомнительны. И деваться некуда. Хапуры тянут деньги у нас. Колхозник как был гол, так и остался. Денег у нас нету, а хатины дорогие, так что подыхать будем здесь. Всежизненные мы тут. Родители наши тут померли, и мы туда же глядим. Вон он, крестовый «хутор» рядом.
Эх, темный угол! Соберемся, покричим - то у этого помер, то у этого. Коров прогоняем, поругаемся там на  выпасе - вот и вся наша забава. Ну, хозяйство мы держим: куры, коровы, свиньи. Не голодаем - н-е-е-е-е - свое все держим, чо голодовать? И хлеб стали свой печь. В магазине не стали брать. Был тыща двести, а стал тыща триста. Вяжем платки. Да пенсия. Вот так и живем.
Ну в городах, конечно, больше получают денег. У них пенсия не то что у нас. Но у них и расход. Но ведь не хотят идти в колхоз, да пришли б, да работали тут. Хоть и не плотят у нас в колхозе - денег нет, но работает, работает колхозник, а потом дадут или телку стельную, и телят доярки берут, и свиньями председатель рассчитывается. А потом хлебушка дают нам. Колхозный председатель у нас хороший! Умный, прям золотой! Вот давал нам по  пять центнеров хлеба. Ячменю еще мне шесть центнеров. Потравила - опять поехала: председатель, выпиши. Он опять выписал. Вот так, а чо делать. А колхоза не будет, нам капут!
Я всю жизнь в колхозе, на этом хуторе. Родину ни на что не меняла. Вот девчата, мои «однополчане», уехали - кто в Волгоград, кто в Подмосковье, кто где - а пенсия потребовалась, они все сюда приехали. Все придут и: «Тай, подпиши, как живой свидетель, что мы тут работали». И говорят: «Вот ты молодец, ты ведь не изменила родине, как ты тут родилась, так ты тут и состарилась. А мы - дураки». А я: «Ну вы, вишь, длинные рубли искали». Они пожалели. На месте, говорят, надо было жить. В городах живут. Пенсию получают - пенсия вся на продукты уходит. А вот охота и чо-то внукам купить. Они завидуют.
Настроение? Да ничо. А то чо ж - помаленьку. Переживем, конечно, переживем. Я думаю, переживем. Хотя кто его знает, как нас перестроят. Хорошо или плохо, кто знает? Кабы подешевле вот все... Такая дороговизна ужасная. Такая дороговизна. Ужасная, ужасная!»

ГОРОЖАНЕ  НА  ХУТОРЕ
Семейство Веретиных, оставив квартиры в престижном районе Москвы, переехало на постоянное место жительства в заброшенную станицу Бурацкую. Выкупили три года назад у бывших владельцев  дома, которые еще настоящие казаки строили. Крыши из чакана, текущие в дождь, перекрыли жестью и шифером. Стены беленые обновили обоями. Покрасили обшарпанные полы. Все сами. И практически все с нуля.
На хуторе корову надо держать. Приобрели корову. Лошадь нужна. Взяли жеребеночка. Свиней развели, кур и возделали небольшой огород. Решили, что совсем без цивилизации прожить невозможно, - построили баню с парилочкой. Старожилы станицы жизнь прожили, не имея ни колодца в своем дворе, ни бани: «Ну и пусть в корытах моются, как дикари». Страшно было глядеть на наследие, но только труд превратил бесхозное, заброшенное в чудо.
Масло теперь сами делают. Творог свой. Пироги пекут. Лишь муку  покупают. Богатые места, на склонах-холмах чего только нет, земляники два года подряд - море. Рыбачить - Хопер под окнами. Охота - пожалуйста! Правда, на охоту времени нет. И магазина нет. И врача на хуторе нет. «Главное - красота и река! Что еще человеку надо?» - таков был первый аргумент супругов Веретиных.
Валерий Александрович работал когда-то начальником отдела Госплана. Союза уже нет, и Госплана нет. «А мне 58 лет. И что? И куда?» - таков второй  аргумент семейства Веретиных не в пользу московской прописки. Супруга Инна Юрьевна работала инженером стройслужбы ЦК КПСС по капстроительству, самому Горбачеву квартиру благоустраивала. И с «горбачевским опытом» здесь  все на места поставила, распорядившись как  умелая хозяйка и как квалифицированный специалист.
Сомнения, конечно, были. Но, коль согласились дети, решили попробовать. Дочь Лена и сын Вадим с семьями. Две внучки и два внука. Еще  брат. И еще брат знакомого. Три дома. Нет, не скучают Веретины по Москве. Любуются просторами, Хопром, рассветами розовыми. «Жизнь в деревне и жизнь в столице - это абсолютно несравнимые вещи. Ой, нам Москву даже даром не надо! И дети не хотят в Москву! А что там  хорошего? Там деньги большие нужны, а здесь их не требуется. Здесь на одну пенсию мы живем, а вторая у нас остается. Тут самое главное - труд. К тому же Москва - это не просто ужасный город, это теперь вообще черт те что! Какие теперь рабочие места? Разве сейчас есть места? Купля-продажа? Это разве место? Это разве профессия? Купил - перепродал. Можно и поднажиться, а можно и голову потерять». И это окончательный аргумент Веретиных не в пользу большого города.
Считают Веретины, что все у них в порядке, что так должно быть и впредь.

МАЛЕНЬКАЯ ШВЕЙЦАРИЯ (дополнение к главе)
Колхоз «Восход» в настоящее время переименован успешно в АО «Восход». О зарплате вспоминать здесь не принято. Зарплату выдают натурально - колбасой и гречихой. От одиннадцати тракторов сохранилось шесть. Да и эти то и дело стоят в мастерской. Самое ходовое слово на устах - «развал». Так что остались луковским станичникам из приятных вещей только воспоминания.



 Не бери свои мысли в дорогу. Иди, словно ты пуст, навстречу миру. Слушай, слушай! - не говори, как будто ты великий болтун. Болтуны глухи.
Автор
ТАМ, ГДЕ ВСЕ ВЫШЕ НАС
   
КОМАНДИРОВКА В СЕЛО
- Я люблю город. Я  люблю городскую толпу. Я люблю толпу за то, что толпа не растворяет меня. Она, как пустыня, - она не мешает мне быть самим собой.
- А я не люблю город, - отзывается мой сосед. Город пугает его людской толпой. Короткий разговор из ленивых фраз. Мы коротали рейс. Виднелся за окном Качалинский элеватор. «Икарус» шел в село.
- А вот вы, городские, бываете в театре?
- Очень редко. Но сознание такой возможности нас, горожан, как бы радует.

СТАНИЧНЫЙ ХУДОЖНИК
В станице Глазуновской, что затерялась на карте в верховьях Дона, в доме оригинальной постройки живет художник Александр Васильевич Агафонов. По комнатам там, как в музее - картины, картины.
 Жанровые сцены, портреты, но больше пейзажи. Простота, настолько простота, что на такую чистоту не находилось слов. Незатушеванное налетом рассудительности естество - что может быть невозможнее для словесного описания! На ноте банального житейского любования исполнены здесь картины...
- Вот станица Казанская - Вешенская 60 километров по Дону вниз, - а это Казанская, - комментирует одну из последних работ художник. - Это хутор Поповский, это Кутузовский, это Нахаловка, это Дон. Там вон Горниловский хутор, а это дорога на Пухляковский, где я родился, я бегал туда по тропке...
Ожидаемое и действительное разошлись во мнениях, обескуражив. Мой понятийный саквояж уперся в незнакомое Нечто. Рассудок, конечно, мог говорить что угодно, но чувства не соглашались с ним. «Слабовато», - шептал разочарованно на ухо первый человечек во мне. «А мне нравится!», - восторженно возражал человечек второй.
- Не понимаю, зачем искажать то, что видишь? - помогает подсказкой художник.
А я непривычен к живописи «недеформированной». У меня на этот счет даже собственный взгляд:
- Недопустимо, - возражаю, - переносить закономерности созерцания живой натуры на холст. Полотно требует обходительности - у него свой нрав, свои порядки и правила.
Он не понимает меня. И я хочу понять через него себя. Мне все это нравится. Мне именно такого недостает. Мой город давно устал от задеформированности, от заумности, от повальной искусственности в своем искусстве. Заумность хуже невежества - по крайней мере, последнее излечивается быстрей.
Когда встречаешься с творчеством художника, ранее тебе неизвестного, оставь свои мерки там - за дверью дома. Так говорю я себе всякий раз. И все же городскую пыль непросто стряхнуть. Особенно, если она твоя.
Жмется в уголке кухни иконка, топится печь углем, да пахнет на плите салом - хозяйка дома Мария Никифоровна готовит для гостя.
Я пережевывал на сале яичницу, хрустел соленой капустой, пил чай. А в это время в голове моей позвякивала растерянность. Два собеседника, я и он, разговаривали, словно два собрата из разнесенных в пространстве миров. Триста шоссейных километров разделяли нас. Но эти триста, приумноженные на каждый прожитый человеком день, давали разительный результат, превращаясь в несметное число космических парсек, отделяющих село от города.

БОЛЬШОЙ КОВШ
Вечером того же дня познакомился с фермером Володей Шкуратовым. Он еще удивился, что я, его пассажир, встретившийся на дороге в степях, корреспондент областной газеты:
- Корреспондент? Точно корреспондент?
Я был, мне казалось (да так и было), здесь в диковинку.
- А ты меня точно до Скуришенской довезешь? - беспокоился в свою очередь я.
- Довезем. И в Скуришенскую довезем, и не отпустим тебя. Ты сегодня поедешь ко  мне. Поговорим, переночуешь.
От Глазуновки до Скурихи семь километров. А народ - разный.  В Скурихи, говорят, народ добрей и меньше кляуз друг на друга пишет. Ну а если врут, то и мне наврали.
Просто здесь все и даже запросто. Пригласили в дом, накормили. В каком таком городе, хотел бы я узнать, незнакомому человеку окажут подобный прием? И какими городскими критериями мне теперь  все это отмеривать? Город и село - как небо и земля. И я с восторгом смотрел и слушал мир вокруг себя, который всей своей простотой импонировал мне.
За окном деревенские ночные звуки, отблески луны в куполах церкви Рождества Христова, где настоятелем не первый год отец Василий. Купола заботливо покрыты новенькой оцинкованной жестью. Верхняя часть здания реставраторами оштукатурена. На маковках кресты. И даже колокола! Когда-то, два года назад, я спорил воинствующе со священником, теперь - нет, не хочу. Я больше не спорщик. «Есть человек глупый, а есть глупой, - доброжелательно осек тогда он меня, делая ударения на разных слогах слов. - Вот ты - глупый». Я благодарен ему. Хотя атеист, как прежде.
Вышел на крыльцо - над головой Большой ковш - все выше нас. И станичный художник Агафонов во многом прав: все выше нас. Лес, река, даже они выше нас. Мы можем перегородить реку плотиной и проиграем: река станет безрыбной, воды ее будут цвести - река как бы мстит, как бы показывает, что она была нас правей, мудрей, мы ей подчинены, не она.  Мы можем превратить лес в пеньковую рощу, мы можем убрать пеньки и застелить бетон и асфальт, и мы опять проиграем - наши дети перестанут что-то такое важной понимать. Лес тоже мудрее и правее всех нас. Мы ниже. Ниже леса, рек, трав и пения птиц.
И вплетаются ночными отголосками в мои мысли слова художника: «...Мой характер, ну какой? Больше задумчивый. Я много о жизни думаю. Почему так? Почему этак? Интересна природа. У меня душа за нее болит. Вот Земля - это же создание уникальное. Ну почему не устроить на ней рай? Почему нет разумности существования на Земле? Неужели у человека не хватает разума? Почему люди  не могут договориться?»
Когда-нибудь (после нас, разумеется) люди наконец поймут формулу своего счастья. Они станут этому учить детей, и мир повернется к человеку своим настоящим лицом. Прав Агафонов. Он прав уже по той причине, что эту короткую встречу нельзя забыть. Агафоновские картины не следует созерцать, ими надо дышать, писанное душой, умом не смотрится. Вернемся-ка вместе со мной, читатель, к  тому удивительному полотну...
...По луговой дорожке, вдоль ромашек. По свежести утра - прямо в зелено-желто-рыжий ландшафт. В займищах прекрасная трава. Ветер гонит зеленые волны. Кустиками розовеет дикий горох. Стрекозы делят воздушное пространство без правил и авиатрасс - всем есть место! И ветру-гуляке, и скопчихе, зовущей к солнцу. Всем есть место, много места. И много солнца и облаков. Персидские ковры из живых цветов. А звонкой радости! Так благоухает только Россия. Волшебная страна. Спящая красавица, спящая красота. Хочется заплакать от умиления, от счастья, от скорби, от всего-всего. От того, что было. От того, что сбудется.  От того, что обязательно придет, как в сказке о спящей царевне. Сказочных явей хочется пожелать всему, что видят среди этих просторов глаза.

ПОСЛЕСЛОВИЕ
Писалось о художнике, да не написалось. Слова, как  вода о камень: вокруг да по внешнему. Не просто писать о простоте кратко. Хуже, что слова звучат не точно. Это, как Любовь, для которой «люблю» - лживо. Выходит, есть еще на свете вещи, что не терпят суетливых слов.

Январь 1993 года

Село
МОЯ ЗЕМЛЯ

ВДОЛЬ главной Нижне-Бузиновской улицы светят в полдень все фонари. «Когда днем горят, когда день и ночь», - разъяснили в хуторе.
Подле кабинета бывшего совхозного руководства стенд. Пустой. Сверху: «Бережливость - черта коммунистическая».
На скамейке в один голос бабульки: «Советской власти нет. Скоро все разволится. Ельцин один есть: цены повышают вот и все». Ясно.
А ТАКИЕ места! Родники по балке. Все росло неполивное когда-то. Речка Лиска не пересыхала, местами было в ней и дна не достать, и камышей-то не было: рыба, раки. Самые богатые люди здесь жили: Бормотовы, Астаховы, Соловьевы... Людей много было - веселый хутор  был. У каждого напускной самоорошаемый огород: помидоры, огурцы. У каждого свой родник. Бормотовский родник еще при колхозе плантации орошал, вода валом шла, три хутора его водой пользовались. Позже стали и овец загонять - и превратили родники в болото.
С 1989 года разговоры о собственной земле вновь повелись, много дебатов и разговоров. Фроловы до самой весны прикидывали. И решили землю брать. Вначале Фролов старший, Николай Яковлевич, с сыном Николаем.
На участке сына земля хорошая, на отцовском - песок, солонцы, камни. Первое время помучились.
Еще и на второй год некоторые хуторские посмеивались: «Ну как, богачи?» А «богачи» чинарики сшибали, - вспоминает сын Николай, - существовали на содержание жен. Первые два года дома не жили. Но кто свободы попробовал, назад не пойдет». За ними в фермерство и остальные браться и зятья пришли.
МОЯ ЗЕМЛЯ. Кажется, впервые здесь я почувствовал сладкий привкус этого слова: моя земля. «Знаешь, я плакал, - признался старший Фролов. - На горку вышел - первый год - такое чувство: мне доверили землю!»
Александр, младший сын, отмеряет шагами метры. Николай возбужден. Вбили первый колышек под дома и уже мечты: вот на этом месте бассейн будет - родник расчистим. Николаю 31 год, а Александру 29: два дома поставим здесь. Овражек - пригоним бульдозер - засыпем. Там зерносклад и теплая стоянка для техники. Рядом - цех для переработки зерна. Поодаль - свинарник и навозохранилище. Усадьба строится на пологом холме: внизу пруд, за ним хутор, вдали поля, стога - и запах полыни!
Николай, Александр, Яков - все три брата по образованию агрономы. Семьи у всех. Дети у всех. Вот только иногда: «Эх, если б на десять лет пораньше! Это теперь для детей».
А ВДОЛЬ моей обратной дороги то тут, то на другом километре - серпы и молоты, серпы и молоты. Вчерашний день.
Рейсовый «Клетская - Волгоград» в салоне прибран: и значит не все еще в нас потеряно.
1993 год

НИЧЕГО ИНТЕРЕСНОГО ПРО ОДНОГО МУЖИКА
Реальный случай

Ведь как ведет себя мужик, окруженный негативными проявлениями? А вот так, скажу я вам, - в борении! А борется он так, что сжигает в борьбе себя и остатки душевных сил. До изнеможения. До предела. А кому из интересу хочется разузнать - расскажу.
К примеру, написал наш мужик без дураков три бумаги. Понятно - по письму на инстанцию. На какую угодно, хотя б для начала в ОУВД. И говорит: «Сообщаю вам о трагической обстановке в садоводческом обществе «Металлург»... До года сего счастливчиком я чувствовал себя. А начиная с февраля, меня посетили подлецы. По отпечаткам и следам последние в мой дачный дом посредством через гвоздодер входят. Ворвавшись, предметами горючими освещаются, курят и пьют до одуренья, сволочи. И до отсутствия сознания напившись, обувь и одеяло выбрасывают. Чувствую озлобленность и, натерпевшись, задумываюсь - что будет по теплу? Могут быть убийства. Прошу раскрыть незамедлительно группу преступную. Как это делать - не мне вас учить. Садовод».
Вторая приглянувшаяся мужику инстанция - начальник РОВД. И к примеру тоже, мужик пишет: «В мой дачный домик общества «Металлург» группа подлецов врывалась трижды. Проникая, пьют, подлецы, до потери сознания. В день 23 февраля выпили они бутылок шесть вина и выкурили сигарет пять пачек. По отпечаткам и следам видно - подлецы одни и те же с проститутками по праздникам ходят. Прошу наблюдение за моим домом организовать и подлецов обезвредить. Садовод».
И третья инстанция, не ошибусь - обком. И тоже начальнику. «О массовых погромах и ограблениях садовых участков пишу вам письмо. Надеюсь, крик души поймете... Всех взломов-ограблений не описать. Вот факты... Что все закончится пожаром... Что начинаю... А с  наступлением тепла смертельный исход одной из сторон произойдет. Другого пути не придумаю. Садовод».
Вот сообщил мужик и ждет, сил не щадя. Наступает день мужика информируют. Его беспредельно радуют тем, что, мужик, все - о’кей, твое письмо направленно в исполком. Из обкома - ага... Из исполкома его информируют, что письмо поехало в ОУВД. Ага. Из ОУВД - в РОВД.
Мужик страшно рад и снова - первому. С которым уже переписывался. Поднапрягся и пишет записку: «Я информировал вас письмом о массовых погромах-ограблениях общества «Металлург». Мер не принято. Подлость продолжает процветать. Сбор их происходит по праздникам. Надеюсь, боль за муки вы поймете, не доводя вопроса до центральных органов. Член КПСС».
Известно, получает мужик ответ на бланке стандартном, где фамилия его впечатана, что письмо его поехало. Мужик рад, но видя, что инстанция не мычит, начинает действовать на инстанцию психически: «Этот год, как никогда, стал годом погромов-ограблений массовых общества садового. И когда партия с усилием стремится ориентировать народ на расширение... в целях решения программы продовольственной, подлецы... Пора их действиям оценку политическую дать. Смотреть на них, как на сорняк, уничтоженью подлежащий... (и т. д.). Пенсионер».
И вот, после психического втирания мужик опять получает свою фамилию на стандартном бланке. Берет бумагу. И в ту же точку пространства долбит: «Садоводы... престарелые.., не мыслящие без труда... Это люди, работающие над решением продовольственной программы... Приведу факты, которые я вынужден сообщить вам, не будучи  голословным. (Далее мужик перечисляет жуткие факты). Надеюсь поймете с перенапряжением работающих и до предела уставших... Ветеран».
Долго ли, коротко ли ждет мужик, но приходит ему пакет - дескать, решаем. Мужик, известно, рад до опупенья, и с опупелости пишет еще. И пишет мужик уже в прогрессивные инстанции. Он ступает решительно в последнюю стадию и шпарит, себя не жалея. И, сгорая в борении последний раз, он наносит урон негативному окружению, бомбардируя сразу аж четыре Бастилии. Естественно, начинает с райисполкома.
И, не выдержав, одна из инстанций докладывает мужику: «Сообщаю, что силами сотрудников РОВД на территории дачных массивов проведен рейд по изъятию лиц, ведущих антиобщественный образ жизни».
Ох - хо - хо! Ой - ля - ля... Это тебе не у Фроськи на блинах. Другой бы от одной фразеологии притух на месте. А этот распушился: обалдел мужик от популярности. И под самый корень наяривает. Ищет диалога с Верховным Советом уже: «...при современном уровне и оснащенности преступников сторож с палкой в руке... что садоводы покинут дачи и нанесут непоправимый вред программе...»
Надо отметить - мужик не жалел собственного мнения. Он так думал: раз там не все видно, мнения своего не пожалею. Те, конечно, вниз собираются сказать, мол, спасибо, мужик, чё бы мы без тебя. Но еще молчат. Коллегиально, по-видимому. Чтоб не зарадовать мужика до смерти.
А мужик-то тоже замолчал. Почему-то совсем. Молчит, значит, себе и не собирается в сношения ни с кем вступать.
Такая вот селяви мужика нашего получилась. И интересного ничего. Как и обещал. Мне писать-то и не хотелось с этого. Потому, откуда мне знать, с чего мужик замолчал...
1992 год

От автора. Два монолога, их разделило время. Один из них написан непосредственно за рабочим станком пять лет назад как строчки моего дневника. Второй - как изустный рассказ этих дней. Между ними протянулась живая связь: одно проистекает из другого и, к сожалению, прорастает в зримое будущее. Свои комментарии я вынес в заглавие.

ТУПОСТЬ

1.
ЗА ВОРОТАМИ
Как живем? Да ничо. Вот когда с завода ушел, начали немного продыхать.
Щас все это не удивительно, оно щас кругом. Наш тоже становится, людей сокращают.
И становится наш завод. Во-первых, два дня в неделю работаем. Не знаю, похоже, на все лето до осени встанет вообще.
Все очень просто. Начали прижимать - стали уходить. Стали уходить не лучшие, а где-то средние кадры.
А лучшие - они же специалисты. Они были нужны, они знали, что их не тронет никто. Надо же какую башку иметь, чтобы голову у себя рубить.
Главное-то - голова. С руками-то можно набрать людей - а специалистов трогать нельзя.
Я в свое время самым высокооплачиваемым был, но на заводе, конечно. Двое-трое только больше меня получали. Потом хоть и больше чем у всех, но все равно мало. Моя зарплата сводилась к нескольким килограммов колбасы. Высококвалифицированный специалист. Абсурд! Ушел из отдела в цех.
Работы вообще нет. Вообще нет. В цеху спят без конца. Дуреют от скуки. Цех стоит. Рабочих посокращали. На короткие недели перевели. Некоторым отпуск предлагали на год: или мы тебя сокращаем или год без содержания, без ничего.
Есть мера, есть превышение меры, есть предел - ну, думаешь, все. А щас уже давно и через это прошли. Щас так - все схватились за головы и не знают чо.
Страх. Везде страх сквозить. Все боятся. Каждый боится за свою семью. Вот я же боюсь.
Ну сам посуди: завод стоит, по 20 тысяч получает, и молчит - и будет молчать. Потому что не знают люди, как будут жить завтра.
Плевать она хотела администрация на рабочих. Раньше можно было что-то сказать, а щас. Щас за людей буквально не считают. Раньше можно было пойти в партком, раньше все партийные были. А щас возмутись - свободен.
Молчат все, глаза потушенные. Обратиться: куда? к кому идти? Бесполезно.
Они не видят даже края. И это не то, что они из-за своей инерции - на самом деле так. Это не то, что они забитые, - это реальность. Профсоюз - карманные люди.
А что он сделает, ну что рабочий может против сказать? Если всех сокращают кругом. А его оставили - да он молится!
Пускай его хоть сотню раз обзовут свиньей, хоть кем угодно - а он им ботинки вылижет.
А не вылижет, ладно, не надо, можешь не вылизывать - завтра дети твои начнут...
И на техническом базаре специалисты стоят. Там очень высокого класса специалисты. У него микросхему спрашиваешь - он по памяти все параметры говорит, все говорит.
Когда выборы шли, за Жириновского были все. За него много, ну то есть надежда была.
Ясно было, я и тогда говорил: ну и чо толку, ну придет он, этот фашист. Он еще не захочет ничего делать, потому что ему не дадут. А потом если он и будет делать, что из этого толку. В том-то и дело, что нет выхода.
Допустим, не умеем думать, не понимаем мы, ну пусть мы даже стадо бестолковое - нас  почему-то в пропасть гонят. А не так, что пытаются организовать, чтоб как-то мы трудиться начали. Чо тогда все заводы останавливаются, это чо? Люди виноваты? Рядовые?
Приватизация - до смешного. Игры с акционированием. Мутная вода. Не верю я в заводские дивиденды.
Да, говорят они умно. Мы ведь тоже говорили о коммунизме - сияющие вершины коммунизма! Красиво - равенство, по потребностям, по труду там все - но это теория. А чтоб к этой вершине пробраться, тут и обвалы и лавины. И пропасти. Это не совсем так просто - взял и  пошел напрямую.
Ленин до сих пор на постаменте стоит: «Верной дорогой идете, товарищи!» Его теория хоть на чем-то основана. Ошибочна она, но она поддается логике. Но нынче же совершенно другие вещи, и надо ведь вносить коррективы. Эти же - баран в барана уперлись рогами, и все. Сдыхаем - да и хрен с ним!
И все натягивают, подкручивают, вот-вот лопнет все. И все глаза закрывают, никто в правду не хочет смотреть. Как-то все перепуганы - вот-вот что-то такое произойдет: или стрелять начнут кругом, или этот Сталин поднимется, вот-вот что-то такое, как будто мы идем к краю, все ближе, ближе.
Нет, кто-то может еще верит во что-то. Товарищ Ельцин что сказал: у нас в магазинах все есть, выбор появился, можно пойти и что тебе нужно купить; ну конечно дороговато, нужно деньги иметь. Все очень просто.
Все хорошо кругом, только глаза открывать страшно.   
1994 год

2.
УБИТЬ ВРЕМЯ
Мой табельный номер 3045. Осваиваю робототехническую линию. Я – оператор. На просьбу обучить меня мастер ответил: «Если за два дня не научишься работать самостоятельно, ты - тупой».
Движения. Побольше движения! Я таскаю ведра с машинным маслом и заливаю его во все точки смазки. Я ковыряю забитые стружкой отверстия для слива эмульсии. Я подкручиваю болты и гайки, протираю станки и засыпаю промасленные полы опилками. Побольше движений! Пусть без смысла. Но тупые движения доставляют мне удовольствие. Я  делаю массу телодвижений. Никто, кроме меня, не понимает их скрытый смысл. Но я желаю убить восемь часов. И не сойти с ума.
А вчера от скуки я сделал деталей на 140 процентов! Честное слово, от скуки я сидел и тупо нарезал резьбу.
Главное, разумно убить часы. Итак, принцип: убить время. Как это сделать?
Метод разобщения операций: пока работает в автоматическом режиме станок, стой и созерцай (следи). И только после остановки станка позволь себе делать что-то еще.
В первые дни по глупости я с легкостью делал сразу несколько операций, в результате оставалось время, я мучительно смотрел на часы, мне было неловко перед товарищами. Тогда мне предлагали другую работу - и я выглядел в глазах окружающих дураком.
Другой способ: настроить режим станка на умеренный. При этом реже ломается инструмент и можно всю смену читать газеты.
Есть способ: хождение куда-нибудь. Это разнообразит рабочий день и сохраняет видимость занятости.
Еще: прийти попозже и уйти пораньше.
В конечном счете, больше ты произведешь или меньше не играет роли: в любом случае ты получишь ровно столько, сколько тебе положено.
От скуки обороты прибавил - повеселей. Бригадир: зачем? А что потом будешь делать? По цеху слоняться? Найдешь работу, говорю я. Он улыбается (где ж ее найдешь).
Пою под монотонный шум станка. Здесь многие поют под такую музыку.
А напротив моего станка шлифовщик Игорь время от времени качает бицепсы. Он берет восьмикилограммовый вал и качает. У него маленькая голова и большие плечи. Чем старательнее он качает бицепсы, тем меньше, мне так кажется, становится его голова. Наверное он прав, так будет лучше - крохотная голова и непобедимые мускулы.
«…ическая партия Советского Союза». Раньше на цеховой стене красовались огромные  металлические буквы. Потом их демонтировали, как сняли с приходом Горбачева многие лозунги. Но на прокопченной стене так и сохранились следы...               
 
1989 год
(Тогда  заводы еще работали)


ПРИЗНАКИ СТАБИЛИЗАЦИИ

Е-МОЕ
Вот, допустим, я говорю как пример. Вот для того. чтобы выпустить двигатель, надо начинку - надо взять тот же картер. Ладно. В Челябинске делаем? - делаем. Люди где - в отпусках, гуляют, платите - выведем. Сколько надо? Ну - сорок лимонов. Хорошо - сорок лимонов. Давайте начинать. Да мы бы начали, да только нам не из чего - нужен алюминий. То есть визите нам лом алюминиевый. Ясно. Лом - где? Значит - Минск. С Минска надо этот лом взять. В обмен же Минск просит что-то еще. И вот этот бартер начинает крутиться вместе с сорока миллионами. Весь срок оборачиваемости, скажем, где-то месяц, два. То есть получая заготовки через два месяца - но инфляция за два месяца сжираем одну треть - то есть оборотные средства мгновенно рубятся.
Даже в нашем банке, вот еще пример. Одна организация, у нее в Волгограде расчетный счет, и вторая, у здесь же в Волгограде расчетный счет, перечисляем деньги через наш банк - и деньги придут через неделю, а то через месяц, через полтора. А им выгодно: деньги появились, они отдают их этим круговертам, те их крутят под большие проценты - и возвращают. Их получают - а они совсем не те деньги. Простая финансовая операция в убыток идет. Ну разве так можно жить?
Это абсолютно политическая проблема. Кого хочешь обвиняй - директор завода тут вообще ничего не решает. Решают президент, правительство. Причем, там решение элементарное. Вот он сел бы да написал Указ - ограничить срок переводов! Все. Елки-палки, на лошадях когда-то деньги возили и быстрее было.

КТО ВИНОВАТ
И раньше разговоры велись, что виновато руководство завода, потому что они не могут перестроиться. И щас такие разговоры. Теоретически возможность перестройки есть. Практически нет. И время упущено - лет десять. Мелкие пирожковые еще перестроятся. Ну а как можно за два дня сделать суперновый трактор? Это абсолютно непросто.
Как я и предполагал: первым рухнет машиностроение, потом стройиндустрия, и доберутся до пищевой промышленности. Люди к этому времени создадут себе капиталы, их надо передать, чтобы и те приемники начали наживаться. Ну что ты говоришь, это правда - Лужков, мэр Москвы, и первый бизнесмен города Москвы - ну где, в какой стране это возможно? В Индии? Или в Африке? Ну где? Где! В нашей стране да.

ОБ ОБЩЕМ БЛАГЕ
А частная собственность, кто был против частной собственности? Да никто. Ну умеешь ею распоряжаться на законных основаниях - почему бы нет. На здоровье - вкалывай. Ты просто спать не будешь ни днем, ни ночью, будешь работать и работать, и будешь зарабатывать. Не так мы представляли перестройку. Но, видно, никто об общем благе не думал. Ну кто мешал сломать старое и построить нормальное общество - с человеческим лицом, как говорят? Не надо социализм - просто демократическое общество. Справедливое какое-то. Пусть это будет что угодно, чем угодно - пусть оно только будет для человека.

ДЕБИЛЬНЫЙ ПАТРИОТИЗМ
Если не будет нашего двигателя, то и стране лучше не будет. Тогда стране будет крах. Такого завода, который выпускает двигатели для промышленных тракторов, его нет. И сейчас движки у нас боле-менее пошли - отшлифовалась система. Он неплохой. Его нет. Убери совсем его - не станет и промтракторов. А это горнодобывающая промышленность, а это карьеры, это дорожное строительство. Американские промтрактора брать - валюта нужна.
Неужели кто-то верит: СУ - 127 - непревзойденный самолет, «Буран» - непревзойденный ракетоноситель - это признано, это мы в состоянии создавать! - а вот кирпичный завод мы не в состоянии? Кто мешал развернуть пару автомобильных заводов, чтобы наши автомобили были действительно конкурентоспособными на внешнем рынке? Чтобы они были доступны людям. С нашими расстояниями... В Германии почему-то можно иметь в семье два автомобиля - там ехать некуда, твою мать! - ну некуда ехать! Или в Швеции. Или в Швейцарии тем более - ну некуда ехать! А у нас такие расстояния - на дачу ехать, почти как Швейцарию всю проехать - а у нас машина считалась роскошью. Понятно - маразм, идиотизм, партийная долбанутость. Что ж, «Сникерс» - хорошая упаковка. Мы так оцениваем. Правильно - по мишуре.
Словом, когда звали уйти с завода - гордость не позволяла. В частное предприятие, иметь свое дело - да ну, я ж не такой! Глупый патриотизм. Дебильный патриотизм. Хотя - если б я был уверен, что нас топят специально - у меня пока такой уверенности нет.

СПЕЦЫ
Люди хорошие поуходили - спецы. Вот сейчас у механиков самое укомплектованное бюро. Их там всего 8 человек. Можешь представить, что творится. У электриков было 21 человек, осталось 5. Естественно, остались не самые лучшие.
Ну, Лавров - ты знал - замдиректора по качеству - ну грамотный мужик? - грамотный - ушел. Боря Осипов - грамотный мужик? - ушел. Ушел Кузьменко, начальник УВК, нормальный мужик, мог решать все. На моторном людей осталось меньше половины вообще-то.

БУДЕТ ХУЖЕ
И все же моторный завод живет. Нам должны миллиарды и мы должны. Ну, то есть, сальдо громадное - денег нет ни у кого - они бродят где-то, крутятся - а мы сидим, мы останавливаемся. Это же прекрасно, превосходно! Это ж организовано сверху. Признают нас банкротами, а дальше? Наши же и купят. Руководители. Первоначальный этап - ведь закон сразу не изменится, налоги сразу никто не срежет - как был завод нерентабельным, так и будет. Но. Вот махину такую - стоимость завода 163 миллионов. Что такое сейчас 160 миллионов? Да на руках сейчас у людей, у сотен, у тысяч людей в Волгограде. Потому что цены 91-го года. Цена так и осталась. Ведь приватизация по ваучерам. Было б у тебя тысячи три ваучеров - пожалуйста, мог бы иметь контрольный пакет акций. Процентов 12. Понимаешь? Кто-то берет сейчас этот завод - вот стоимость 16о. Нет - ладно, я свой контрольный пакет акций продаю тебе за 3оо. Берешь? Почему бы нет. Беру. Потому что завтра продам за 6оо. А то что разваливается, станки начинают рушится - да пошли они! Вместе с людьми, с оборудованием. Словом,  второй этап - опять перепродажа. Дай бог, чтобы я был не прав, но я говорю, так будет. Нет, это уже не мелкая спекуляция - это крупная. Щас вот эта шушера, шобла, вот эти, которых называют «красные директора» - (куда там! - наполовину они все белые давным-давно) - те сияют, понимают. Они гораздо больше, чем мы, все знают. Гайдар сказал четко: первоначальный этап - криминальный. Вот криминальная структура щас, так сказать, тот нарост, на котором растет цвет, так сказать. Интеллектуальный, умеющий, могущий. Он здесь продал, там купил - а в это время мы все передохнем. Или по-другому - просто будем скотами. Так мы щас и есть скоты. А? Что? - пошел отсюда! Иди, сдохни у порога. Защиты нет. Кто-то еще может верит во что-то - я нет. Ну я хотел бы. И я не надеюсь ни на что. Второй этап? Будет только хуже. Да, настроение мрачное. У! даже не то слово. Уже все - до ручки. Молодежь на завод не приходит. Потому у завода, надо считать, нет будущего. В обозримом времени его практически нет. все - мордой в грязь засунули. Стабилизация. Ну что за стабилизация - е-мое!
Словом, интересного мало. Каждый ходит на завод и каждый в забор смотрит. Вот и все. Нам некогда искать, закружились в этих делах, в этих работах.

P.S.
Перебрав варианты возможных комментариев, я вдруг понял, что для этого откровения на сегодняшний день всякое заключение просто отсутствует. Что лучший комментарий это отсутствие комментария. Пусть этим занимает само Время. Ему виднее. (АВТОР).

И в заключении. И в защиту. Работая с монологами, я понял многое. Это не консерватизм. Это не устарелость мышления - это говорят обстоятельства, в которых, как в железную клеть, оказались заключены люди. Люди - инженеры и просто рабочие - оказались пленниками-заложниками (эпохальных) перемен.

Волгоградский моторный завод
Июнь 1995 года


ДА  ЗДРАВСТВУЕТ  РОБЕРТ  ОУЭН !
Утопия
1.
Уж много летописей переписал о переходе из социализма в коммунизм организованный, и рационализм затем. Придется повторить и повторять не раз еще новым читающим. Что даст нам рационализм?
Начну с распределения благ.
Как переселимся в Дом Нового Быта коммунистического (ДНБк), начнем со столовой распределять. Бесплатное питание. Комплексные обеды. Завтраки и ужины сбалансированного меню. Желающим вегетарианские столы сыроедные, обезжиренные, травные, салатные. Мечтаю хлореллных котлет попробовать. Китовых бы еще. Овсянку каждый день мне подай! Любители-кружковцы с грядок будут поставлять щавель, редисы, огурцы. Молочко по потребности можно пустить с первой коровенкой, козами. Мясо лошадиное, верблюжье, буйволиное заимеем для деликатесности. Ну, в дальнейшем овцебыков приласкаем носки вязать и таймырские сычуги творить. Уже не говоря о варениках из разных творогов. Сами в рот лететь будут кубанцами, украинцами сметанными. Татарская кухня. Узбекские блюда. Испанские даже. Все кухни в гости к нам в ДНБк! Пикантные блюда уже по заказу ресторанному. Можешь с пылу-жару шашлыков объесться, люля-кебаб на коньяке. Пожалуйста!
А ведь до революции при рационализме жили уже. Внизу лавчонка, трактир, фабричонка, мастерская ли. А наверху в двух-трех комнатах сами жили. Еще и номера с харчами сдавали приезжим. Обедали вместе. Суть рационализма в сближении работы, жилья и отдыха.
Тут женщина в «Салоне Красоты» скончалась в очереди. Скорой помощи красавица не дождалась. А в ДНБк и охнуть бы не успела – тут как тут наша Наташа из санцеха прискакала бы. Бегом! Через минуту! А то еще быстрей. Доктора, сестры, братья милосердия будут жить же среди нас, в одном холле, коридоре, за одним столом приличной столовой. Вот вам и весь коммунизм-рационализм ведомственный, заводской, фабричный, колхозный. Чистота, светлота и услуги на каждом шагу.
При рационализме сократятся наполовину родственные переезды. Прочие перейдут на ведомственный транспорт: в музей, на футбол, за грибами, на рыбалку, в Суздаль, Ташкент; в своем «Интуристе» с остановками на ночь в любом попутном ДНБк; или на недельку, месяц опыт перенять или передать; или в астраханских бахчах помочь отгрузить вагон арбузов в наш ДНБк; в Полесье картошки себе накопать; огурцов на всю зиму собрать в Калининской области, славных издревле пупырностью региональной.
В новой общности все гармонично. Вверх поднимется и здравоохранение и культура. Образование непрерывное. Искусства с увлечением для души. Духовность вверх пойдет. Каждый день песни, танцы. Лепку будем выставлять во дворе парка-завода. И стены цеха разрисуем фресками по влажной штукатурке не хуже Сикстинской церкви.
Я вижу завод;  и секторами от цеха идут огороды, сады. Ферма и поля. И сектора зерновых. Пахать по кругу  можно механическими тракторами. Плугами электрической тяги троллейбусной. Карой ли. Кранбалкой «Кубань». Поливальной ли энергией. Карусельной техникой.
Из фермы по радиусам удобрения вывозить в поля. Отходы овощеводства тут же рядом скармливать скоту. Отходы столовой тоже по радиусу электроконтакта доставлять. Фрукты срывать – и в хранилище. С песнями старушек добрых и детей ласковых.
У каждого цеха свои цветочницы, садовники, которые на виду общины охотно грядки делают, груши сажают, черемуху. Лидеры ценно указывают. И поливают некурящие. А курящие только похваливают и советуют. А потом и стол протрут, домино принесут. Смех. Улыбки. И полный расцвет.
Ветрогенераторы в закольцованной электросети. Тепло централизовано. Горячая вода постоянно. Дом Нового Быта. Город мира. Приветливый уголок для перелетных туристов.
В ДНБк ведомственном будет больше времени для досуга. И лекции полдня в зале, беседке. На все темы бытия и сознания.
В ДНБк общинная Академия будет. Хоть российская, хоть армянская. И будущие Ломоносовы со своими горшками под стол будут приходить и слушать накал страстей  и мотать на ус. Штурм коллективного мышления! Атака извилин! Без званий и мнений академических. А «за» – в дело: сказал – докажи практикой. Лучше автора никто не сделает. Озаряет один. Престижные потребности отпадут. Престижность личности проявится в натуральном виде.
Что сейчас самое неприятное в бытие людей? Езда на работу и магазин, приготовление пищи и стирка, уборка и дети. А в ДНБк бытие будет на такой научной основе, что голову ломать не придется где достать, что готовить. И знать не будем кто когда марафетит у нас, стирает, штопает, гладит и на вешалки готовое платье дает. Как в универмаг каждый день будем заходить и менять штаны, платья по эмоциональному биоритму.  На биопике во все красное, розовое. На биосплине во все серенькое, коричневое прятаться. На свидание белое, желтое, голубое выставлять.
Детвора стайками, стадами будет жить за гармоничными мамами, как пингвинята или котята на Тюленьем острове, подальше от склочных родителей (то скупают, то бьют добро, то рвут дубленки на себе, потом штопают со слезами всепрощения).
После стадного периода с трех лет будут в племена первой социализации сколачиваться возле родителя избранного (мать уже надоела за два года со своими ласками, сюсюканьем: ты мой хороший, ты самая ненаглядная, золотко, серебро).
К мужскому общению потянет ребят первой социализации личности (дай молоток, я гвоздь забью! дай это, то! все перепробовать! и кисти, краски, стружки ароматной дай понюхать и влюбиться в столярное!).
Спать будут в общей комнате со сказками страшными на ночь. Бабушки, дедушки будут ходить меж рядами кроваток мальчиков и девочек. То один малыш потянется к бороде поискаться, то другой - да так и уснет с пучком усов в руке четырехлетний богатырь, с копьем оруженосцев в углу от злых волков и тигров полосатых.
Надо для ДНБк уже планировать кружок, клуб, общество евгеников, факультативное продолжение уроков биологии, генетики. Надо улучшать. Спасать человечество. Отчасти от природы зависящей. Отчасти от незнания. От незнания  здоровья партнера, наследственности, типоличностного сочетания, сезонности зачатия, селекции, законов гибридизации, если хотите. Гении на заказ будут являться. И вся недолга.
Пушкины, Марксы, Ульяновы (евгенику им в душу) вылуплялись случайностью. А мы научностью будем гения выводить!
Сейчас уже нам надо выращивать человековедов. Где у нас душелюбы, душеведы? Гибридизацию на физиков надо делать. Какие нам нужны мозги? Какое полушарие? Повысить яйценоскость! грядность! извилистость! Счет! Линейка! Эх, братцы!
В Америке  карту генотипа Человека уже хотят воссоздать. Чтоб разобрать индивида по косточкам, по хромосомам, по каждому гену. У них это уже во всю проворачивается. Все возрастные особенности жития: проблемы отцов и детей, братьев одной семьи, мужа и жены.
Вот молодые съедят  медовый месяц, и разбегаются интересы: кто главный, кто старший, кто кого породил, и кого должны слушаться. Отсюда непонимание, скандалы , поляризация. Как достичь бесконфликтности? Все все знают, но подоплеку научную (я бы даже вякнул – теорию!) мало кто понимает в таком глубоком разрезе.
И молодых перед браком надо предупреждать: что приятное искривление отношений вещь только временная! Только на первых порах. Только при ухаживании. Ведь и самец в лепешку расшибается или дует красный зоб до небес птахе своей. Но как только оперится и улетит продолжатель рода, все становится снова на свои места. И самке достанется, если она наперед  Яшки сухумского конфетку посетителей схватит. И муж на жену рыкнет, если та не так посмотрит на кого. И та вцепится в карманы, если муж не всю получку принес.
Можно и в улей заглянуть, в термитник, муравейник: да – все стадные. Стайные вот только интересно отличаются. Если стадные: делай, как я зарычу. То в стае, массе: делай, как сосед. Он хвост вправо – и я туда.
В ДНБк все проблемы пола снимутся, как их и не существовало. Как патриархат в стае следит за половым порядком, так и матриархат новой общности будет обеспечивать гармоничных мужчин. Без проблем, излишеств и комплексов. Но об этом  отдельная тема будет. Книги уже строчатся.
Еще до рождения, до свадьбы нужно разобраться кому надо рожать. Ведь и в стаде не все самки рожают. Хороших ребят от хороших девчат, мам!
Преступность соцритма упадет вниз. Одни рудименты в пятых углах бытия будут красоваться наглядными пособиями отрицательными, как хата вора в селе. Преступничать не из чего. Собственность коллективная, групповая. Разве что в другой ДНБк сходить коврик принести к своему подъезду, а свой там оставить. Как в той поговорке: вор у вора дубинку украдет и успокоится.
Дисциплина. Порядок. Воспитание. Чем воспитывают? Наказанием. Поощрением. Контролем. Законами.
И слово «хулиган» в ДНБк забудется. Самосуд. Самовоспитание по необходимости. Увлеченности. Самоснабжение. Самообслуживание.
И в ДНБк новой общности хорошее будет доступно с пеленок: кисти, краски, перья, балетки, аккордеоны, спортзал, бассейн, лекции «Познай себя».
Лошади. Сани. Велосипеды. Доски парусные. Карусели. Музеи. Труд на все вкусы. Увеселения возрастные. Ни магазинов. Ни автобусов. Ни дождя за шиворот. Ни вьюги под носом.
При рационализме будет такая планировка, проектировка, что и снег убирать не придется. Разве от порога ДНБк. Работа - за стеной. Магазины - только в музейной комнате, где дети повторяют игры в социализм, капитализм, в бытие дележное.
Овощи, фрукты под нами в подвалах будут. Фермы под боком. Так что снег с крыш только на цветочные клумбы снимать придется.
Лучше всех мелкие страны живут сейчас. Люксембург на первом месте по уровню жизни. Сингапур. Ну за Швейцарию и говорить не приходится, в золоте банков купаются. Остров спасения.
Надо и нам спешить. Разобрать весь этот Союз по кирпичику. Свердержавы распадаются. Весь мир в долгах, как в шелках. Войны уже никакой не будет. Вот только СПИД подсуропил.
«Без карантина не входить!» - и ноги будем вытирать на коврике перед ДНБк, смоченном всеми мазями от всех болезней. Коммунами, племенами, родами цивилизованными будет жить человечество, на круги своя возвратясь. Имения, владения частно-коллективные появятся в мире. Фирменные наделы, цеховые поместья. Сдается, что капиталисты быстрее перешагнут через коммунизм в рационализм и коллективную собственность. В Японии, США и по миру по нитке шьют все-таки коммунизм без нас.
А стыдно  внукам будет нашим. Да и нам уже краснеть некуда. Синеем голубым пламенем. Кто нами правит? За что наказание историческое такое? Не сама машина ходит, тракторист ее ведет. А куда ведет, спроси, и сам не знает. Лишь бы перед соседями покрасоваться. Хоть без штанов и мыла. О коммунизме ни слова, ни полслова. Как дети. Сломали, позабросили игрушки - новые давай. Хоть в перестройку играть. Кто виноват? А никто. Неграмотность в законах общественного развития, природе человека, социологии групп, государств.
И надо начинать с биологических законов стадных. ДНБк коммунистического. ВДНБ - ведомственного. УНБ - усадьбы нового быта в селе.
Дома же в ДНБк надо строить вращающимися, пирамидальными. Чтоб коммунарам не обидно было, кому квартира солнечная, а кому несолнечная достанется. Коммунизм, коммуны, новый быт - стартовая площадка, откуда надо начинать обновляться нам.
Думайте, думайте, что, как и где устроить нам новую жизнь. Без очередей, без автобусов муторных, без продавцов гестаповских. Да здравствует Роберт Оуэн! Первый практик коммунизма. Ура!
Так стоит ли нам догонять и перегонять другие страны. Когда мы можем запросто переселиться в ДНБк. Где все на столах самобраных. И в каждом углу наставник: хватит лопать, пошли упражняться, двигаться, бегать вокруг ДНБк! Коммунизм. Рационализм. Оптимализм. Автоматизм. Ни о чем не думать. Все само собой развивается.
И только слесарю придется походить по квартирам, комнатам, номерам, докручивая социалистические еще недокрутки на пару ниток: испозорили коммунизм социализмом!

2.
Среда. 7.30. + 5 / 750, и что-то капает за окном по жести. Слезы мои, наверное, по ушедшей работе. Ну вот и я вольный казак. Последний день отработал вчера.
Начальник цеха со свитой пришел прощаться со мной. Я как раз выгребал стружку из банки. Хотел как обычно издали его поприветствовать. Но он пригласил на сухое место, пожелал мне дальнейших успехов и пенсионного отдыха. Надумаешь, приходи обратно, примем. Работаешь ты хорошо и тд и тп, сказал.
 И станок хорошо работал. До обеда мне норму выдал. Все трубы порезал, что лежали на стеллаже горой. Выключил  его, он закрыл свои разноцветные глазки, всхлипнул слезой эмульсии мыльной. Я протер его, погладил, и распрощались.
Планов теперь у меня! В первую очередь подучиться бы. На биофак в МГУ побегать по средам на семинары. А то и на лекции: на зоопсихологию, политику, эстетику, историю до гомо сапиенсов. Изучить этологию животных стадных, стайных, общественных. Потом в социологию вдариться. В Народный университет журналистики надо побегать в четверги. Послушать риторику, логику и политический мар... (сейчас посмотрю в конспект как его правильно писать еще) ...кетинг. Ну это вроде политической рекламы себя. Самозванцев нам не надо.
Неплохо бы элитарность еще возродить. Кто есть кто и что кому. От чего бежали формации, к тому и на небесах возберемся. Кесарю кесарево, диогену диогеново.
В ДНБк для сыроедов быстро коммунизм настанет: бесплатные обеды, котлеты из хлореллы хочется скорей попробовать, о китовых мечтаю. Ой, и любил же я китовое мясо! Какое жаркое с картошкой творил!
(В статье использована частная переписка 1982 - 89 гг.
В. А. ГОЛОВКО)


Горожане
ВОЛЬНЫМ ПАСОМ

Пару лет тому назад Николай Сохин, волгоградский житель, завел корову. Корове построил сарай. Рядом поставил теплицу. Так в городе появился еще один хозяин-собственник.
Молоко - на рынок.  Огурцы, редиску, лук - туда же. Дело со скрипом пошло-поехало.
Но душит его окружающий спекулянт и узаконенный базарный рэкет. Жалят ядом завистники. Сомнения посещают его, ведь он редкая птица среди оголтелой купи-продажной стихии, заблудившийся среди морали на перекрестке эпох рубля.

ВОТ ЭТА картинка самая лучшая: когда коровы на лугу лежат. Кстати, когда корова лежит - вот видишь, жует, - вот тогда и молоко будет. Коровы, они спокойные, они успокаивают, а вот с быком опасно. Бык вон Таньку помял, меня тоже - синяк вот. И вообще: корову стукнешь - она отскочит, а бык наоборот - на тебя попрет. Он на меня тогда как попер рогами... И на ногу наступил. Еле-еле отбрыкался. А Таньку так вообще задавил - кое-как от него ее спас. Бык есть бык. А если его стукнешь - он, наоборот еще хлещи. Это надо сильно стукнуть: прямо так, знаешь. Завести в сарай и сильно избить его. Но так, чтобы кожу не повредить, плеточкой... Чтоб тебя он боялся впредь. Вот вчера корм набираю, а он как рогами в бок мне даст! Аж дыхалку сорвало. Вот про что мы с тобой разговариваем, это и есть жизнь собственника. Очень непросто им быть.

А СНАЧАЛА я на лошадях детей катал. В парке, может, видел?
Мы за зиму неплохо тогда заработали. И решили на двоих с приятелем корову купить. Взяли, а потом я смотрю: все один да один делаю. А молоко пополам. На фиг. думаю, мне это нужно? Что тут пополам делить? Она же 9-10 литров давала. Говорю: давай я у тебя ее куплю. И деньги за вторую половину отдал. Жена в штыки: вот, еще корова! А корова-то себя за месяц оправдала! Так у меня и осталась. Да дело даже не в деньгах. С молоком, знаешь, как хорошо: сливочки, чаек со сливками совсем другой. Это же великолепная вещь! Ту же сметану кто столько ест? Я этого молока обпился.

ЕДИНСТВЕННОЕ - поздно я начал. Поздно теплицу построил, поздно понял. А все из-за тугодумства. Я, знаешь, как на работе работал. У меня результаты хорошие были, и шло как надо. Недавно повстречался с одним: вернешься? Я говорю: нет, не пойду.  Прорабом мне предлагают - я инженер. Нет, говорю, не пойду. Там спиться легче простого, сопьешься и все. Вот выпил и все прекрасно.
Раньше я работал на стройке, строил дома, а сам жил в сарае. И денег приносил столько, что мне их хватало только покушать да детей накормить. И наплевать мне было бы на несправедливость, потому что в конце концов я тоже мог бы быть несправедливым: там кто-то корпуса поднимал, кто-то блага себе создавал. Но дело не в том. Я вот работаю два года, а что у меня появилось: три сарая (сарай построить - как минимум полмиллиона надо), у меня две коровы, бычок, у меня теплица, хорошо удобренная земля. И вот смотри: допустим, ты прекратил работу, просто ушел, что от этой работы ты будешь иметь? Максимум, отпускные тебе начислят, премию там какую-то - и все. Копейки. А я вот если брошу и все продам - как минимум 3-4 миллиона получу. Вот мои отпускные. А если я и дальше буду так продолжать, то у меня каждый год с нарастающей будет, а у тебя снова одно и то же. В любой профессии. Что такое одна земля! У меня все соседи сдыхают от зависти. Я и воду провел. Вот и считай. Потом, что такое навоз? Вот ты книги читаешь. На квадратный метр пять килограммов. Правда, навоз разный бывает. Хороший навоз, когда соломка, сено свои. У меня навозик чистенький, я очень аккуратно корову кормлю, слой в десять сантиметров весной положил. Вот так нужно! Лук посадил - ты знаешь, какой у меня лук был. В августе опять посажу редиску. Вчера сосед-приятель зашел: сажай, говорит, редиску 20 августа. Я, говорит, на редиске, считай за месяц, 400 тысяч сделал. Вот что такое навоз... Вот что такое хорошо удобренная земля...
И все на деньги надо переводить: что будешь иметь? Вон огородники - орал там на меня один. Мои коровы к нему зашли. Ну я молчу. Думаю: ну и что ты имеешь? Посмотри, да там у тебя, во-первых, все выгорает, а во-вторых, тебя все равно обчистят. Ну а ты что делаешь? Время сейчас такое, надо об охране подумать - это как минимум надо автомат иметь да кобелей с телку мою. Тут дома сажаешь и то задолбали.

У МЕНЯ мечта: дом красным кирпичом обложить. Мой-то пока деревянный дом - во-он, видишь, труба. По дороге идешь-идешь, а потом влево сворачиваешь. Там еще сено увидишь. Знаешь, вот я честно скажу тебе: хочу быть богатым. Очень хочу. Сын у меня растет и дочь. Что значит быть богатым? Дочь должна к мужу уйти, как в старину, и я ей должен богатое приданое дать. Сыну я должен оставить дом - он мужик. А дом должен быть хорошим. Знаешь, все капитально: кирпичные постройки, сад. Чтоб благодаря этому, мой сын чужим не кланялся. Сына хочу на животновода выучить. А чтоб в институт поступить и профессию иметь, еще надо деньги большие. Да, так...В институт устроить надо хорошие деньги. А потом его надо на хорошую должность поставить. Вот тогда капитал попадет в надежные руки. А хорошая должность - это вплоть до того, что ее надо купить. Я так думаю. А денег не будет - «заклюют» детей. И будут так глядеть: ага, что он имеет? Вот так; Вот как раньше было. Вот так оно и есть! Деньги, сейчас деньги всем правят!

РАЗГОВОР как-то был такой: Я вот на «корове» дом построил. Говорю: раньше ты построил, а ныне ты не построишь. Потому что раньше вся Россия работала, а теперь вся Россия спекулирует. Спекулянт собственника душит.
 У меня есть книжка английская про мясо. Скажем, на рынке, глядя по этой книге, вообще взять нечего. У большинства - вот ты идешь вдоль прилавка - то мясо бледное, то слишком красное (скотина подыхала, ее успели зарезать). На Центральном рынке вообще это сплошная мафия. Тьфу! вру, не мафия - сплошная спекуляция. Все лучшие ряды спекулянты занимают. Они нанимают продавцов, 30 тысяч у них деньщина, и я уже туда со своей телкой не войду. Давай 25 тысяч мясо разрубить. Потом только место тебе дадут. А холодильник - еще 25. Корову продать где-то под 70 тысяч станет. Я говорю, я сам разрублю. Тогда, говорят, торгуй на улице. Вот уже и на рынке мне торговать нельзя. Эти цены в марте были, а как сейчас - не знаю. Да любой рынок возьми и смотри: кто на первых рядах - одни спекулянты. Лучшие ряды им. Ходишь - одни спекулянты стоят. Я туда не войду со своим молоком, луком. Там шайка. Я как-то молоко поставил, так он мне: давай банку сметаны! Ну ни хрена себе! Банку сметаны! Да это мне сутки корову пасти! Она в день дает банку сметаны с ведра. Ну хорошая там тогда сметаночка! Вот коровка банку сметаны даст, а я должен ее отдать этим ? И он меня поставит рядом с этими спекулянтами. Мне вообще, честно говоря, эта публика (там же и пьют, и вообще)
неприятна. А его, кстати, спекулянта сразу видно - обязательно у них банан и помидор будут рядышком лежать. Да. Там надо с определенной психологией быть. И, кстати, там, на рынке, все спекулянты потомственные. Вот я знаю одну. Бабка спекуляцией всю жизнь занималась, мать ее, дочь занимается, внучка растет... У них прямо поток, линия идет, и все. И наплевательское отношение ко всему. Так вот она всем так: нищие! Ну нищие значит нищие. Ну, конечно, я сегодня нищий - что тут скрывать. Они на «коне». Но надолго ли? Если б я молоко продавал в Волгограде, а вещи брал в Москве, я точно бы разбогател. В 2-3 раза в цене разница. Трусы в Москве 300 рублей ,они их тут за полторы тыщи шпарят. Да и в Москве, короче, знают каналы. При Советах они сопровождали вагоны «Ташкент - Волгоград». Работали проводниками. А что такое проводник: она сутки едет, вещей набрала, а дома сапогами опять торгует. Они тогда еще лучше жили. Спекулянт при коммунистах жил лучше. Запрещали, но конкуренции не было, и машины дешевые. И все было дешевым. И вся страна работала. А теперь вся страна спекулирует. И знаешь, не верю, что она вновь заработает.

ВОТ У МЕНЯ был период, встаю, а в голове плохие мысли. Я все время думаю: вот этот меня обманывает, вот этот у меня крадет. И это не мнительность, это действительно так. Это страшная вещь, когда кругом такое происходит. Или вот знаешь, что я тебе скажу. Вот «привет» - большинство «привет» говорят. А не здравствуйте. Редко кто здравствуйте говорит. А теперь это ведь чистое, хорошее, доброжелательное слово. А все «привет» говорят. Да ты пожелай человеку здоровья! Людям здоровья надо желать. Ты будешь говорить «здрасьте», значит, и тебе «здрасьте». А большинство - я не обижаюсь - просто : привет! привет!..

ВОТ Я ПРО себя говорю, у меня бывает, что я живу одним днем. Я молоком торгую - живу одним днем. В любой момент я могу сорваться. И плюнуть и все перерезать. Плюну в конце концов и займусь спекуляцией, как они. Слишком напряженно все. И ты понимаешь - я уверен - так не один я живу. Коммерция, кредиты, банки - тут спокойней. Ведь вон какие недоумки в гору пошли. Очень сильно причем. Недоучки... Вот мой родственник - он при социализме нигде не работал, его мать до тридцати лет кормила. И такой человек, далеко не работяга, пошел и пошел... Другой: пил-пил. Потом эта волна, и он на ней расцветает. Сначала торговал цветочками. В Баку ездил, пока еще не развалился Союз По 70 копеечек скупал, а по 3 рубля здесь продавал. У него пошло и пошло. Миллионы теперь в кармане... А нам мешает образование, мораль, да-да! Вот я пасекой на
первых порах занялся, думал туда деньги вложу, улья там будут, людей найму. А оно - хоп - не получается. А спекуляция это что- деньги вытащил и единственное не прозевать: купил машину, сигарет -    оптом у тебя все приняли - и все. Там дешевле, там клиенты. Так вот этот Вовчик. Сначала цветочки, потом мед там по 8 брал, а здесь за 40. И он привез полсотни тонн. Вот какие у него «бабки» были. Потом металл пулял «Камаз» за «Камазом» - с военными договаривался, а все полковники! Взятки, естественно, опять.
Вот такие дела. Ну, Бог даст , единственная мысль у меня, если на хлеб подняли цену, все-таки крестьянин выживет. Крестьянин должен жить богаче. Тогда он действительно Россию накормит. Вот та политика! А они в правительстве с бензина начали.

ВОТ КОРОВА. Казалось бы: ну пасется и пасется. Так ей сарай надо сделать? А сарай из чего делается: доски да цемент, да кирпич, да крыша. А это пойди, достань, купи. Помимо того, корова полгода пасется, а полгода она ведь стоит, с ноября по апрель стоит.
Осенью молоко лучше продавать, оно дороже. Летом молока много, и мне крестьян жалко, по акой цене его продают. Молоко дешевле лимонада. Вот при коммунистах было как: 24 в магазине стоило, а лимонад стоил 30 с бутылкой. Литр. А на базаре молоко рубль все время стоило. Ну,согласись со мной, по калорийности и должна быть цена, правильно? А квас - квас нынче тысяча рублей литр, а тут 700 рублей молоко цельное. Это не обидно? Ну вот так-то.

ВОТ ТЕБЕ разговор про собственника. Он был. И ничего нового. Я не новый, абсолютно не новый, я просто решил взяться, и все. Были, держали коров. Редко, но держали. Ты вот думаешь, что нарождается собственник. Нового нету. Я ни в кого не верю. Нет такого человека, с кем я бы захотел связаться. Нету, и я не верю. И не зря не верю, потому что чувствую: ничего не получится. Вот так. Я хочу один. Вот и все.

ТЫ ПРАВ, жалеть никого не надо. Есть ведь пословица: благими намерениями дорога в ад устелена. Это точно, пожалеешь. Не надо жалеть! А потом люди любят поплакаться. Чем богаче, тем он громче плачется. Поплачется. Вот у нас там одна: зубы, челюсть за полмиллиона вставила. Они богаче нас, твари, живут.
Я невезучий все время был. Все время, считаю, меня обманывали. Чем больше работал, тем больше обманывали. Вот и все.

НО ТЫ НЕ думай, я не такой. Ты знаешь, я много читал. Люблю читать спокойные книги, чтоб никаких баталий. Такое спокойное. Мой любимый роман - «Дон Кихот». Как Сервантес все-таки писал, а..? Вот мы с тобой пашем, гроши получаем. А имеем только на одежонку, и то не всегда приличную. А эти твари, вот видишь, плюнули на все и наживаются. А Дон Кихот... У него светлое: не думал о состоянии, о деньгах, всегда защищал всех слабых. Это в конце концов действительно что-то такое чистое, светлое.
А мы, я например, хочу быть богатым, хочу дом. Это вообще по нашей жизни жемчужные люди, вот которые о деньгах не думают...
..Пойдем-ка по пригорку чуть выше поднимемся. Коровы вольным пасом идут. А я за ними...
1994 год

Записки фотографа

АРСЕНТИЙ НИСТРАТОВ

Мы оба обвешаны увесистыми рюкзаками и кофрами, выглядим чужестранцами. Наши лица обветренные, запыленные, потные, сами мы в меру измученные долгим переходом под жарким июльским солнцем. В мыслях - желание сбросить ноши с натруженных плеч да утолить жажду.
Вышагиваем вдвоем с 12-летним сыном Сергеем по незнакомому населенному пункту. Перебрасываем скупыми фразами с редкими представителями сельского племени в поиске конкретного адресата.
Наводку мне устроила редакция районной газеты, где на договорных началах я работаю фотокорреспондентом.
Нистратов Арсентий Алексеевич, народный умелец. Урюпинский район, хутор Бесплемянный. Наш адресат.
Язык до Киева доведет. Третий дом от начала хуторской улицы. Это мои робкие шаги в журналистику, мой первый профессиональный опыт.

Из записной книжки автора:
Ночевали с 7-го на 8-е у Нистратова. Устроились к нему на постой благодаря его соседу Сашки. Последнего мы случайным образом повстречали на хуторской улице. Мы изложили Сашке свое пожелание.
Сашка в отпуске, поддатый,  и потому процесс «подселения» незваных гостей к семейству местной знаменитости (народного умельца Нистратова) был для него пустячным делом; больше того, прихотью человека, который навеселе, которому для полного куража не достает только подвига. Короче, устроились шумно! в наглую! на дурака.
Супруга Нистратова, Олимпия Михайловна, человек религиозных принципов и, как мне показалось, именно ее православная составляющая и верховодила ее поступками: выглядела она женщиной со странностями, заметить стоит. И - это уже мне не казалось, а было очевидным - Олимпия Михайловна, на наше неудовольствие, оказалась хозяйкой скупой. Ну про это позже.
Мы представились деятелями советской прессы, интересующимися народными ремеслами. Глядя с недоверием на нас, Олимпия Михайловна долго терзалась сомненьями, но упросив соседа Сашку засвидетельствовать наши паспорта, успокоилась.  Для полной важности я предъявил ксиву фоторепортера газеты «Знамя коммунизма» и самому Арсентию Алексеевичу. Справка представляла временное удостоверения, напечатанное машинописно, за подписью редактора Ларисы Молодановой, скрепленное редакционной синей печатью, на бумажном листе формата А4. Вопрос доверия был исчерпан.
Пока в ожидании дальнейших событий мы томились на лавочке, хозяева нервозно сновали из дома в кухню, из кухни обратно в дом. Было очевидно, что приезд гостей не входил в их планы и потому естественная событийность была нарушена.  Но начало положено, и коль непрошено ворвались, то надо доводить задуманное до логического завершения, и тем самым оправдать свою деловую инициативу.
А мой план был хоть и прост, но оригинален. И задумка была моей творческой прихотью. Я этот маршрут обдумывал задолго, еще находясь в Волгограде. Возможности и цели экспедиции включали следующее.
При нас находилась техническая аппаратура в достаточной комплектации. Фактически мы представляли собою передвижную фотолабораторию. То есть, при себе мы имели фотосъемочную аппаратуру, источники искусственного света для решения художественных задач, был в наличие и проявочный комплект для обработки фотоматериалов. Мы могли проявлять, закреплять, промывать и сушить как пленки так и отпечатки на бумажных носителях. Только представьте фотостудию, переносимую двумя людьми на плечах в туристических баулах. Мы могли реально в любых условиях (да хоть в лесу, лишь бы электророзетка нашлась поблизости) устраивать студийную портретную фотосессию; далее мы были способны отснятый материал проявить и выдать заказчику готовые фотоснимки. Все это было компактно, мобильно, транспортабельно, общая масса принадлежностей не превышала семи килограмм.
Имея «карманный» технический арсенал, я мечтал об экскурсе по хуторам и мелким полузаброшенным поселениям волгоградской области, грезил о встречах с колоритными деревенскими тружениками, очень надеялся собрать уникальную коллекцию человеческих типажей. В городе, лежа на диване, замечательно о подобном мечтается. Ну, таков уж я. Мечтать мне не вредно.
Мне представлялось, наше прибытие в сельскую глубинку должно явиться для селян событием. Тут сто лет никто не слыхивал, чтобы свои «сеансы» проводил заезжий гастролер с фотокамерой. И вот наконец долгожданное свершилось у всех на глазах! Подходите, люди славные, в порядке очередности, будем опортретчивать вашу славную Тмутаракань! История истомилась, история дожидается ваших «чиз»! Словом, цирк-шапито.
Мечтая в городе на диване, я примерно так и представлял себя среди сельских аборигенов. Юношеская наивность вкупе с дефицитом реального опыта - мощная двигательная пружина. Такой силой во все эпохи мотивировалось любое сподвижничество. Когда-то этим отличился знаменитый естествоиспытатель Миклухо-Маклай, продемонстрировав потомкам возможность безоглядной решимости. Крушить привычные стереотипы это и есть главное дело отважных мечтателей. Но вернемся на землю.
И вот мы на месте. Сидим на скамеечке, такие скромные. А аборигены снуют туда-сюда перед нашим утомленным взором.
Вход в дом был категорически запрещен для нас. Ссылка на неубранность помещения. Чудачества Олимпии Михайловны начинались с первых минут.
Разместили нас в кухне, что расположилась во дворе, в соседстве с брехучей псиной, посаженной на крепкую цепь.
На кухне аномальная духота. Назойливые мухи разгуливают стадами на потолке и беленых стенах. Держать дверь открытой хозяйка не велит - опасается моли и мух. Занятно: мухи-то все внутри. Спорить - себе дороже.
Насчет моли - было бы что ей, горемычной, в этом убитом интерьере жрать. Ну, разве что вещи: если подобным термином обшарпанную предметность можно назвать. Короче, кухня - грязная; и дочь Валя по случаю визита чудаков из города моет на кухне пол.
Председатель хуторского сельсовета рекомендовал нашего героя как незаурядного умельца, мастера на все руки. Он, по словам рекомендателя, и скульптуру режет из дерева, и со всех деревень (и даже из Урюпинска) едут к нему автомобилисты с просьбой ремонта. Лучшего героя для газеты в округе не сыщешь. Так убедительно рекомендовал председатель.
Арсентий Нистратов действительно популярен, о нем писали в районной прессе, к нему приезжали именитые гости (писатели, телевидение, и даже кто-то из Франции).
66 лет. Краснодеревщик. По специальности слесарь. Последнее время трудился механиком ремонтной мастерской совхоза. Имеет рационализаторские предложения. В кухонке, в которой мы с дороге устроились, представлены его работы.
Скульптурная группа из трех всадников. Лица всадников реконструированы по  семейной фотографии: отец, дед - все, как водится, казаки. Еще один образ: похоже, это Пьер Безухов. Рядом великий романист Лев Толстой. По соседству с автором эпопеи «Война и мир» - царь Петр Первый с орлом в руке. Поодаль сценка из произведения Михаила Шолохова «Тихий Дон». Здесь же веселый сюжет на казачью тему: казак всю одежду пропил.  Персонаж восседает на винной бочке, в одной руке бокал, в другой руке шашка. Смысл: даже будучи в усмерть пьяным, казак свое оружие сохранил.
Все перечисленные поделки Нистратова - литературные копии, можно сказать, с любовью исполненные в природном материале. Творческой уникальности или, иными словами, попыток авторского осмысления, у Нистратова лично мной не отмечено. Умелец даже не предполагает о существовании подобной возможности, да и нет у сельского художника в субъективизме надобности. Сказывается деревенский менталитет. Натурализм во главе угла.
Сашка - сосед, который устроил встречу, интригующе описывал нистратовское изобретение - двигатель внутреннего сгорания,  работающий, дескать, на смеси бензина и воды. На поверке оказалось все тривиальней - впрыск воды в карбюратор - описанный в технических периодике прием доработки двигателя, известный автомеханикам давным-давно. 
Сашкины охи и ахи о рацпредложениях нашего героя также обескуражили - все это в городе доступно любому слесарю машиностроительной отрасли.
Возможно, я в оценке резок, но «феномен» Нистратова как уникального изобретателя, состоял в элементарном факте. В «каменноугольных» условиях советской механизации на селе Арсентий Нистратов творил своими руками «чудеса», издавна освоенные людьми больших городов.   
На обед: чай, хлеб, сахар и картошка, пожаренная на свином сале. Все очень скромно. «Возможно, это не столько прижимистость, сколько привычка к деревенскому аскетизму?» Так я себе объяснил. Другое обоснование в мой мозг не пришло.
Такое гостеприимство показалось нам «экстравагантным», хотелось поскорее убраться куда угодно, только не сносить подобного обращения. «Возможно, наши городские представления вступили в противоречие с представлениями деревенскими?» В диалоге с самом собою оправдывал собственное непонимание я. «Все возможно». Но ответ на вопрос так и не поступил в мою голову.
Взять материал для статьи у Нистратова толком не получилось. Глуховат, на диалог идет неохотно. Час провозился с ним в душной атмосфере кухни, записал лишь возраст, да что скульптурой занимается с 70-го года. Вот и все. Даже для подклешовки газетного фотоочерка маловато. Похоже, сочинять текст придется самому, импровизирую скудными фактами. Воспользуемся проверенным репортерским штампом. Да ладно. Мы же представители советской прессы.
Для фотосъемки перекочевали в дом семейства Нистратовых. Нас все-таки впустили туда. В гостиной комнате смонтировали фотостудию: штативы, лампы-вспышки, синхронизаторы, выбрали подходящий задник. Ведущий персонаж, естественно, Арсентий Нистратов. Внучка рядом, внучка на коленях деда. Вариации. Фотография обожает варианты и дубли.
Внучка Оля. Ребенок лет шести. На шее православный крестик. Про себя отмечаю: «Психика пришибленная, по-другому не назовешь. Недоразвита в  плане психическом».
Расположились наконец. Все участники приготовились. Фотограф: внимание! Смотрим в камеру! глаза не ЗА-КРЫ-ВАЕМ! не щуримся!  Съемка поперла…
Капризы, истерика. Фотографироваться Оля отказывается. Боится «птички».
Мать Валя и бабка Олимпия со своими тараканами тут как тут. Возражают, дескать, чтобы на снимках у ребенка ноги были не видны. Не было печали да черти накачали. Не люблю православие с ее черными  тараканами.
Как это сделать, у меня выверенная композиция, определенным образом расставлены светильники, настроен задний фон?
Иду на диалог. Интересуюсь причиной. Ссылаются на болячки. Но я не вижу никаких болячек. «Да пошли вы все».
Словом - дурдом. Или - мой дебют. Или - моя первая деревенская фотосессия. Можно трактовать как заблагорассудится. Короче, только благодаря природному упрямству, съемку я все же до конца довел.
Съемка была натянутой, бестолковой. Что не давало прилива энтузиазма. Кроме того, я был дико уставшим с дороги. Да в довесок выжатым изуверской духотой кухни. В общем, работал, принуждая себя, лабал по шаблону. Какое тут, творчество, мать вашу за ногу.
Кроме хозяина пришлось портретировать еще парочку родственников. Ремесленный конвейер. Я всегда был противником рутинного ремесла. Разве я такое планировал, когда поперся в дальние дали?
Ужин. Кушали мы с Сергеем обособленно: хозяева сидели поодаль и глазели молча на нас. Происки Олимпии Михайловны. Зверинец, мать вашу так. Цирк-шапито. Не люблю православие.
Я уже почти смирился и прекратил поиск логических объяснений происходящему. Скупость, простота до первобытного аскетизма, сдержанность эмоциональная (вероятно, по религиозной надобности, а в православии для логики места нет), да царящая неопрятность - вот такая сложилась картинка моего впечатления. Понимаю, в чужой монастырь со своим уставом влез. Гурман нашелся. Ну да ладно. Проехали.
Черно-белая негативная пленка «Свема» в проявители марки УПК-1 при 20-ти градусах Цельсия проявляется ровно 10 минут. Ни больше, ни меньше.  Важный нюанс! Этого просто достичь в лабораторных условиях, где можно регулировать температуру раствора. Собираясь в район, я прекрасно понимал, что идеальных условий не будет. Путем эксперимента я разработал таблицу, с помощью которой проявку я мог проделывать при любой температуре проявляющего раствора. Менялась температура - корректировалось время проявки. Подход простейший. Например, при 24 градусах я бы держал негатив в проявителе уже не 10, а 9 минут, при 27 градусах - обработка заняла бы только 8 минут. Чем теплее за бортом - тем интенсивнее процесс проявления.
До двух ночи в душной атмосфере кухни возился с пленкой, затем с отпечатками. Чуть не запорол отснятый с героическим упорством негатив: вода из ведер оказалась с песком, промывка в фотобачке поднимала со дна эти механические примеси, налипала на эмульсионной поверхности и угрожала царапинами на фотопленки. Забросил затею с фотобачком, выскочил с катушкой пленки во двор, в полумраке на ощупь обнаружил ведра с отстоянной водой - и в них с горем пополам завершил обработку бесценной пленки. Столько переживаний.
Развесил для сушки на бельевой веревке пленку в кухне. Негатив, пока он сох, засрали мухи, оставляя точки (следы от лапок) на непросохшей желатиновой поверхности. При печати то тут, то там оставалась силуэты мух, которые в моменты секундной проекции вдруг усаживались на фотобумагу «Березку», как лайнеры на посадочную полосу. Мрак. Горе, а не работа. Столько переживаний.
Но это мой первый опыт такого типа, мой первый блин. Буду упорствовать. Надеюсь, удача улыбнется мне. Откуда во мне столько здоровой злости? Все-таки я чудак еще тот.
Утро в деревне. Петухи пробуждаются первыми. Если честно, предпочитаю просыпаться в палатке у реки, но только не в обществе домашних мух.
Мы с Сергеем не выспались. В головах туман. Общая вялость.
На завтрак: дали нам чай из трав, сахар и хлеб. Не выказав эмоций, мы смиренно проглотили скромное угощение. Видно, Бог сегодня тоже не выспался.
Расставаясь с нами, Нистратовы заметно нервничали: сколько мы запросим за фото? Они переживали, что их вот-вот сейчас ограбят. Интересные люди.
Но мы заранее решили отказаться от денег, и вместо гонорара попросить картошки да огурцов. Но когда мы передали пачку фотографий, и не получив в ответ даже слов благодарности, наша продуктовая инициатива отпала автоматически.
Спасибо и на том, что не отказали странствующим «пилигримам», и дали  нам возможность осуществить безумный проект. Действительно, разошлись без обиняков. Нистратовым достались наши черно-белые фотоснимки. Нам же - незабываемые впечатления. Вот одно из таких моментов:
На ночь нам расстелили на полу кухни обшарпанное лоскутное одеяло.  Домашние питомцы в городских квартирах имеют подстилку приличнее. После такого «гостиничного сервиса» мы срочно (!) к Хопру. И тщательно (!) в реке мы с Сергеем помылись с мылом.

Июль 1988 года.

ДОРОГОЙ КАЙФА
Сивый бред

Я пью. Алкоголь нагоняет  вялость. Алкоголь возбуждает воображение...
...Итак, они ждали, требуя от меня ответного действия. Они хотели, чтобы действием я стал рассказывать о себе. Так продолжалось довольно долго. Над домами появилась ночная луна, и высветила их лица. Одно лицо особенно заинтересовало меня, и я невольно стал его изучать.
Человек-Глаз – так я обозначил существо, которое заинтриговало мое любопытство. Огромный глаз на том месте, где у человека обыкновенно покоится на плечах голова; как обязательное функциональное приложение к этому живому созданию  – маленькие кривые ножки, крохотные ручки, и почти полное отсутствие туловища. Вначале, пока луна скрывалась за крышами, я принял это дивное создание за огромного паука. Но в свете полной луны мне удалось скоро понять, что я имею дело вовсе не с лесной фауной, сродни животным, а с неким, я бы сказал, экзотическим народцем: что-то человеческое присутствовало в каждом из этих...
Ход моей мысли прервался, так как человек-Глаз под моим пристальным взглядом стал часто моргать – вероятно, моя пристальность его смутила здорово. Делал он это забавно, что я улыбнулся того не желая, чем и привел в восторг (так мне показалось) собравшихся.
Человек-Рот превратился в саму улыбку, продемонстрировав ряд зубов. А человек-Ухо стал почесывать свой ухо-лопух и пританцовывать маленькой ножкой.
Из них выделился краснощекий, с лицом, похожим скорее на перезрелый помидор, и на расстояние двух шагов приблизился ко мне; протягивая такую же перезрело-красную ладонь для рукопожатия. Я сделал встречный жест, и наши руки  соприкоснулись. Его рука отдавала безжизненным холодом и  была неприятно влажной. Рта не существовало на этом лице: только бусинки-глаза и дырочки-нос. Но я отчетливо услышал как он меня поприветствовал: я услышал его слова; я обрадовался, что расхождения языкового между ним и мной не было. Он говорил многословно – а в это время я старался обнаружить источник голоса. Голос этот напоминал фонограмму, идущую непонятно откуда – ведь, я повторяю, это существо, это человекоподобие  абсолютно не имело ротовой полости, где, по моим представлениям, и должен обыкновенно существовать голосовой аппарат. При этом – удивительно – мясниковый человечек видел мое любопытство по поводу отсутствия рта – и он тут же поторопился успокоить меня, убедив, что это совершенно неважное свойство и что очень быстро я к коммуникабельности такого рода привыкну. И действительно, очень  быстро я утратил напрасный поиск горлового аппарата и сосредоточил свое внимание на разговоре.
У этих существ, как ни парадоксально, не существовало имен; и для удобства – разумеется, моего удобства – я стал раздаривать имена, выдуманные мной же. Что еще больше привело их в восторг.
Мясник – так я назвал безротого. А он не стал на то возражать. Также я поступил и с остальными. Теперь среди моих новых персонажей были – Мясник, Рот, Ухо, Нос и Глаз.
На моем столе  рюмка, а в рюмке водка. В руке автоперо. В голове шум: алкоголь шумит в моей голове. От очередной рюмки ноги становятся ватными. На глаза наваливается пелена. Звуки за распахнутым окном отдаляются: мир за окном словно отдаляется от меня. Остаются: Я, авторучка, бумага, мысли мои – мысли, о которых мне пока ничего не известно. Известно только одно: мысли посещают меня сами собой. Мысли проникали неизвестно откуда – возможно, причиной  сего беспокойства есть окно, а за окном  чья-то жизнь.
«Ошибка этого человека в том, - человек-Глаз поставил диагноз, - что он сосредоточен на себе. Как паранойя. Непродуктивный принцип мышления. Принцип, от которого разумнее всего отказаться. Но вот беда - самотерзание стало как бы наркотиком. А наркотик, известно, требует свежих доз.
«Его лицо, господа, - Мясник с удовлетворением продемонстрировал меня, как банальнейший экспонат, всей мерзкой компании, - стало коричнево-земляным! - Его мозг наверняка наполовину разрушен! Он прошел чуть дальше других – и он узнал, что там за иллюзией, когда иллюзия раскрывается, пустота! И вот он уже рассказывает всем своим видом про это!»
На столе слева – часы, на циферблате около двух. Возможно, то, что уже написано и есть мои мысли: мысли, что посетили меня в ночи, что проникли через окно и теперь стали частью моего бытия. Я делаю очередной  глоток спиртоносной влаги, и... и... и мысли  обрываются словно тонкая непрочная нить... Жаль? Впрочем, нет... Я знаю. Я в здравом уме. Я могу смотреть со стороны на себя...
Возвращается знакомое отвращение к самому себе... Я точно возбуждаю это чувство! Да, да, я вызываю к жизни негодование! К себе. К самому. Я себе стал противен. Я –  ходячее порочное существо. У которого желудок поглощает спиртоносную дрянь. У которого в душе не свет – но тьма: инстинкты и только это. А прежнее – то светлое, то живое, чем так я гордился – в прошедшем времени. О том светлом не тоскует память. То прошло, как и не было его в помине. Кто я? Классика вопроса убийственна! Я? Я – порок. Я само растление. Я сеятель цинизма. Я умирающий вид. Я почти мертвец... 
«Скучно, скучно-то как, братцы мои! - констатировал обрадовано мерзкий Мясник. - Видно, и на дне стакана не ждет его настоящая радость!»
1996 год

СИНОПСИСЫ
Стеб

Зной на дворе. И душно в квартире.
Сквозь ширму из газеты, что пришпилена на оконной раме железными кнопками, заглядывает в мои скачущие строчки солнце.
На столе рядом: тонометр - прибор медицины (для контроля за драгоценным здоровьем мамы); очки отца душками вверх (потертыми от долгого обращения); газета «Надежда» - медицинское приложение тупой городской газеты (вся такая вчерашняя, как мои старики).
В квартире тихо - только старые часы на стене оберегают размеренный  временной ход. Да еще телефон:
- Алло.
- Пи - пи.
- Ал - ло!
- Пи - пи!
- Ал - ло - оо!
- Пи-питюкин дома?
- Товарищ, вы не туда попали! - сдерживая бзык, реагирую я; и кладу трубку:
- Импотент-сексопатолог, твою мать.
Мне все так и норовят палки в колеса вставить. Подковырнуть. Козни строят.
Намедни один почтенный в лифте застрял. И тарабанит. И тарабанит! Час тарабанит. Два тарабанит. День тарабанит. К вечеру замолчал. К вечеру второго дня.
Да, я сидел, и кропал. Коротая часы. Как-то соразмеряясь с Галактическим пространством и Мировым временем.
Муха залетела жужжа, проделала под потолком реверанс, зашла на посадку - села, прошкандыбала по столу своими лапищами, по крашенному белой эмалью подоконнику, затем поднялась по шторе, ловко перепрыгнула на стекло оконное - и впилась глазищами в мой манускрипт.
На бесстыжей морде насекомого я прочитал удивление. Мое перо на ее глазах восхитительным образом распыляло по листу бумаги формата А4 прелестные строчки:

Вода из крана: кап - кап. Встал, пошел, закрутил.
Часы над ухом: тынь... тынь. Встал, пошел, выдернул батарейку.
Из форточки: у - у! би - би! В оба уха вставил по килограмму ваты.
Голову вместе с ушами подушкой накрыл.
Да заснул. Да приснился сон:
Вода из крана: кап - кап.
Часы над ухом: тынь... тынь.
А из форточки: у -у! би - би!

Из под пера, как из тюбика зубной пасты, даже выдавилась загадка. А к загадке (как бонус) - отгадка:
               
                ЗАГАДКА
Жил да бы. Кто - не зна. Шел он к. Возможно, к ба.
Ба жила у него за лесом. Пекла она п. Возможно, с.
А в том лесу жил в. Возможно, во. Возможно, вол.
Возможно, вы. Возможно, сы.

                ОТГАДКА
Возможно, сы.

Занятно, правда? Приличная форма к журнальчику для малолетних, в творческой истоме отметил я. Ну? Чем не Пушкин? Ага. Вот и я говорю. Дети любят всякую дрянь.
Муха выжидала (мне показалось, насекомое кого-то ждало). Ее усищи напряглись, ее передние лапки раз-другой потерлись нервозно одна об другую, но муха не торопилась - муха ждала.
С моей стороны разумнее было бы прекратить рукотворное словоблудие, замереть, стать неживой вещью подле окна и стола, если бы не «но».
Я говорю «если бы». Но это-то и было никак невозможным. Ведь если бы, то тогда. Ага.
Тогда корявые буковки не перепачкали бы свои присутствием эту страницу. И посему я продолжал все то, что продолжал, однажды начав.
А муха ждала.
Я не знаю, что высматривала эта легкокрылая тварь на окне - но я определенно видел, как она выжидала. И я подумал (скрытно от мухи, конечно; про себя, естественно), что надо срочно что-то этакое предпринимать.
И моя рука потянулась к буфету.
Я потянул буфетную дверцу к себе и извлек из затаенного пространства серванта пару увесистых… как бы выразиться... пару увесистых...
А глупая муха ждала...
Моя рука (о! то была правая, моя основная рука) - моя любимая конечность выцарапывала пером эти самые шероховатые фразы. А вторая рука (левая моя рука, не путать с правой) уже держала наготове связку гранат Ф1.
Не совершая поспешных движений, я поднес боеприпасы к пересохшим губам, стиснул зубами стальные кольца обеих фугасок - рванул отчаянно! - отсчитал в уме: раз! два! три! четыре! (согласно инстукции, граната взрывается через семь секунд) пять! шесть! - и на начале седьмого отсчета яростно швырнул вязанку в ненавистную муху!

больничке я очнулся не сразу. Ага.
Мне ампутировали сперва правую руку (эти строчки написаны левой рукой), затем и обе ноги (помню сквозь наркозный сон, как злорадствовал хмырь в белом халатике; но тогда я не взял в толк, что тут, собственно, такого потешного?).
Затем эскулап попереворачивал на столе останки меня, мурлыкая себе под нос:  «Туда-сюда-обратно - тебе и мне приятно».
-Доктор! - ультимативно (типа: я все слышу и вижу) отозвался из наркозного марева я, - если вы оттяпаете мне вторую клешню, то мне станет нечем писать!
Он заткнулся на миг, хрюкнул что-то себе под нос (скотина), засучил рукава повыше, чтобы поскорее отсечь мне вторую конечность; а огрызок карандаша, которым я обожал выцарапывать на бумаге собственные мысли, выудил из моей зажатой ладони и, типа как рождественский сувенир, пристроил в кармане халата. Кстати, до Рождества было еще ого-го.

Я продолжительно привыкал. Ну, не то чтоб долго свыкался я (больше всего меня удручал факт, что муху-то я не укокошил) - но я привыкал. И божественная страсть бумаготерзания во мне жила вопреки; и она разгоралась, подобно пожару на городской мусорке, с прежней сокрушительной силой. Короче (здесь вам не Сочи), я оставался писателем.
Я писал и писал напролет. Я строчил, точно я подраненный пулеметчик, все дни, все ночи. Видя, что работы еще ого-го! (и эге-гей!), я взялся сочинительствовать и по утрам, и сумеречными вечерами. Я забросил все второсортное: перестал бриться (впрочем, рук-то у меня все равно не было), чистить по утрам зубы (рук-то у меня уже не было). Но писать,  сочинительствовать стало моим священным долгом - и я трудился.
Я закусывал авторучку нечищеными зубами, бумагу подкладывал под спинку напротив стоящего стула - и так «творил». Божественный промысел, что ту добавить. ТРУДНО БЫТЬ БОГОМ. Но я попробовал.
Вот оцените, какие классные вещи. Вот беглые синопсисы из них:

Четычо наловил в лесу колючих ежиков, засушил их, растолок в ступе - и по полю вместо пшеничных семян разбросал.
Наутро просыпается Четычо - а его все поле в кактусах. Собрал Четычо кактусы, засушил, растолок - и снова посеял.
Наутро просыпается Четычо - а его все  поле в ежиках. Бегают по полю колючие ежики, бегают, бегают...

 Ну? Чем не Пушкин? Ага. Вот и я говорю. Или вот:

Вода из крана: кап - кап. Встал, пошел, закрутил.
Часы над ухом: тынь... тынь. Встал, пошел, выдернул батарейку.
Из форточки: у - у! би - би! В оба уха вставил по килограмму ваты.
Голову вместе с ушами подушкой накрыл.
Да заснул. Да приснился сон:
Вода из крана: кап - кап.
Часы над ухом: тынь... тынь.
А из форточки: у -у! би - би!

Или вот еще, доктор. Из гениального цикла. Да, бессмертное:

Вода из крана: кап - кап. Встал, пошел, закрутил.
Часы над ухом: тынь... тын. Встал, пошел, выдернул батарейку.
Из форточки: у - у! би - би! В оба уха вставил по килограмму ваты.
Голову вместе с ушами подушкой накрыл.
Да заснул. Да приснился сон:
Вода из крана: кап - кап.
Часы над ухом: тынь... тын.
А из форточки: у -у! би - би!

- Просто песня! – признал мой литературный успех эскулап. - Я, пожалуй, тоже смогу.
Он просверлил потолок своим острым глазом (так, что посыпалась штукатурка) и тут же выдал:

Летел аэроплан: трык - трык - трык!
Летел среди облаков: дзынь! дзынь! дзынь!
Летел над землей: о - о - о!!
И над лесами: у - у - у!!!
И над сараями: эй, Федя!

- Кол-ле-га, - робко полюбопытствовал я (заглядывая ему в рот), - вы ж не станете ампутировать мою челюсть, а?
Назвав врачующего лекаря «коллегой», я ему как бы польстил авансом. На что «литературный соратник» умиленно улыбнулся по-американски. Под белым колпаком (я ощутил возбужденное шевеление его волос) хмыря навязчиво крутился свежеиспеченный  синопсис:

Графоман сидит.
Три фиолетовых КИЛОМЕТРА уже намотал.
Одной бумаги ПОЛКИЛО под откос пустил.
Сам себя ну достал: сидит и сидит...

- Доктор, а? - я смотрел на него с последней надеждой. Челюсть мне была необходима. Челюсть была писательским инструментом.
- Только нижнюю! - фраза стала заключительным вербальным аккордом доктора.
Моя одноразовая зажигалка дремала в его нагрудном кармане давно, она смотрела волшебный сон: чирк-чирк! чирк-чирк! А в разгоряченной башке эскулапа (он был в ударе) рождался синопсис:

Тараканы достали!
Схватил топор и гранату - и за гадом!
А он юрк под стол. И мне из под стола:
ку - ку!
А я: на! - топором, на! - гранатой.
Таракан из под стола испуганно:
Юр, ты чо!?

А доктор (его звали Юрой) корчился американской гримасой еще и еще (Юрика колбасило от собственной гениальности); и мурлыкал «ля-ля-ля!» себе под нос; и точил, точил о камень свой скальпель...
И тогда я подумал. В стиле синопсиса я подумал. Про себя, конечно:

Парашютист выпрыгнул из.
И летит к.
А парашют за.
Мда..

До меня дошло с непростительной задержкой: мой лечащий врач не любил графоманов. Не мог терпеть конкурентов в принципе.

1996 год


Мысли вслух

МЫ ВОЗВРАЩАЕМСЯ

В наш город пришло событие. Событие своевременно и замечательное. Свидетельства славной истории казачества любезно представляет вниманию посетителей Московский государственный исторический музей – главный «держатель» казачьих раритетов.
История этого уникального, самобытного, свободного «войскового товарищества» насчитывает несколько веков. И экспозиция в стенах Волгоградского музея искусств открывает вводный раздел экспонатами 17 века. Европейская слава заграничных походом, участие в войнах, был казаков, мировая и гражданская войны – таков дальнейший диапазон выставки.

Ну что за повод для трагических интонаций? Что за голос бередит панически души? Над землей, как всегда, исправно, сверяя с Москвой часы, восходит солнце; все те же деревья растут, цветут, и семена их разносит ветер. Что, собственно, произошло? Отчего люди перестали методически созидать и предались сомнительному беспокойству: жизнь – не спираль! жизнь есть казенный список порочных кругов!
Стиль, образ мыслей: привычка к кошмару – он стал естественной средой, - и люди в нем перенимают его черты.
Привычка – наркотик. Убивает в итоге – доза ее. Поезд придет – а станции нет.
Привычка к обреченности доставляет мазохистское удовлетворение. Отсутствие идеала превращается в идеал. Нация споткнулась, а ей уже кричат, что она сломала обе ноги. Раздутые из мух слоны разгуливают вокруг и топчут людей. Или среди нас расплодилось много лгунов?
БЫТЬ – какая жажда скрыта в слове! К слову БЫТЬ приплюсовали свое Я ХОЧУ, и вот она – готовая мольба.
Природа Божественного. Смешны невежды, просящие у «я хочу» рая. Невежды вообще смешны.
Подрубленное под корень дерево еще долго шелестит листьями на ветру. В сути своей оно мертво: подрубленное не дает плодов.
МЫ – нация. МЫ – дерево, подрубленное на ветру. Сравнение, которое легче отторгнуть, чем принять: страшно.
На выставке портреты одетых в мундиры людей смотрят на нас со стен. Что знаем мы о них?
Мы помним даты, знаем факты – и все же: мы не знаем о них. Кастрированная история. Выхолощенный список дат.
Ермак... А он за «красных» иль за «белых»? Симптом совковости. Но где-то там мы нередко склонны ставить вопрос.
Люди создают вещи и наделяют их смыслом. По определенным причинам и и по вине людей вещи могут утрачивать смысл.
Но вещи долговечнее людей. Слепые люди в Ночи находят их, и вещи возвращаются обратно в руки. На шее появляется нательный крест. В речах красуется модная фразеология. Нищие простирают к небу руки и кричат Туда!.. Куда?
Сутулая спина Ермака-атамана затаила силу. Дьявол – нечеловеческое – смотрит с холста. Он обеспокоен и нем. И немота настораживает. В ней тайна: стиснутая боками Истории, сдерживаемая до поры. До поры.
Проглядывается сквозь туманный мазок художника невидимый глазу мистический цикл, который  жаждет своей законченности и который закончится, когда грянет час. Неизвестный художник, холст, масло, 18 век. Образ Фатальности.
На теперешних казачьих кругах «бывшие»  ретиво крестят чело – сотрясая замысловатой жестикуляцией свою пустоту. Вещи без смысла в руках их взявших. Вещи растеряли смысл.
Между стволом дерева и отрубленным корнем – Отсутствие. Между людьми и Богом – предстоящий путь.
Если и меня окрестить – от этого для меня Бог на небесах не появится.
Если я сошью-надену сине-красный мундир, скорее я лишь приближусь к цирковому клоуну. Нагайка в моем сапоге – просто хлыст. Прошлое нельзя вернуть окриком: эй, вернись!
Вещи упрямей людей. Желания БЫТЬ и СТАТЬ остаются просто желаниями: одним желание нельзя вернуть и перешагнуть Отсутствие.
Можно ли так с легкостью совместить несовместное: через замшелое влюбиться в светлое? Через надуманное идти к естеству? Через грязное, залапанное разглядеть чистоту? Через прореху марксисткой морали коснуться Истины?
Мы торопливо соглашаемся: да! Иуду мы перенарядим под Иисуса, а через Уголовный кодекс освоим новую нравственность и мораль. Мир становится все смешнее.
Христос вернулся в Россию и заболел. Где бы я ни был: будь хутор, будь город, - диалоги со священнослужителями напоминают беседы глухих. Разделяет пропасть. Отмщение за забвение. Выпущенный из обиды минувшего в нас бумеранг. И даже Ермак на портрете корит.
Но даже если разрушить все памятники Ильичу, совковости в нас не убавится. Пожизненный нам все ярлык: дети совков, внуки совков... Политиков создал не Бог: пора бы самим отвыкать им молиться.
Природа нашей сути есть примитив, размазанный по тарелке в неизмеримом количестве: ползающие, плачущие, алчущие, дерущиеся... Я думал, все мы разные. Я понял – все мы похожи. Бройлерный тип с одной потребностью. Можно ли из бройлера сделать птицу?
Но снежный ком покатился с горы. Он потянет за собой лавину – и оголится гора. Прошлое возвращается пока в наши залы. И это не мало. Назвать порок – уже почти победить.
Люди в мундирах смотрят со стен. Но я не чувствую с ними родства. то созерцание приравнивало меня к существам инфантильным. Диалог отсутствовал. Язык умер.
Как хочется поторопить шестеренку Времени и возвестить с восторгом: МЫ – ВОЗВРАЩАЕМСЯ!
Впереди до этого часа – путь. Слово получает жизнь в контексте фразы.
1993 год



Люди села
СЛУЖУ СОВЕТСКОМУ НАРОДУ...

В хуторе Бесплемяновском три улицы. Улица Ленина, и это понятно. Улица Банная, на ней баня стоит. И улица Разливаева, центральная.
- Кто такой Разливаев?
- А мы и сами не знаем.
Но соловьиные трели в рощах. В воздухе щебетание жаворонков. Да лай хуторских собак: собаки брешут – а куры в это время в собачьих будках шарят. А солнце теплое, слепящее.
- Здрасьте! С праздничком!
- Также, Володя, также!
По улице Разливаева дети с букетиками сирени, тюльпанами. Ветераны при наградах, нарядились в выходные костюмы, курят махру, судачат, посмеиваются, о проблемах поднадоевших не говорят – праздник! И шутливый тон:
- Ой, да золотой идет! Ой, да господи!

До первого укрупнения колхоз «Красный хлебороб» показательным по области слыл. Затем колхоз укрупнили. Потом его разукрупнили. И опять укрупнили. В последний раз его объединили с «Заветами Ильича». И от этого он не приобрел ничего, кроме разрухи. Менялись председатели. Командовала родная партия. Но окончательно, как уверяют руководители, колхоз сгубил год 92-й: пришла демократия, всяк себе стал хозяином. Дела у колхозников, не привыкших без кнута работать, пошли на самотек. И в данный момент, по словам самого директора Рябцева, жизнь здешняя теплится исключительно на самопроизволе. Молодежь в водку ударилась. И кадров нет.

В хуторском ДэКа горят три лампочки. В сенях питьевая вода в ведре, кружка.  Старая гвардия с внуками заполняет зал. На красном сукне юбилейное «золото». На стене огромный букет цветов. Умные лица и нищий клуб. Старость, морщины, тросточки – и обида:
- Молодежь говорит, плохо, мол, вы воевали. Если б лучше, говорят, вы воевали, мы б пиво чешское пили, а то мы его не пьем.
На въезде в Бесплемяновскую среди живописи зеленых гор жуткое зрелище: раскуроченная в щедром размахе новенькая сельхозтехника. Но хуторяне оптимистичны: «Комбайны докурочим в этом году – серпами будем. Насчет этого еще есть серпы!» Директор АКХ «Хлебороб» Рябцев Виталий Максимович немного скромнее: «Хлам то мы, конечно, уберем, но добра то у нас нет». Нет у работников АКХ и силосного комбайна. «Нету! И за что взять?» Договора заключили с агропромышленной корпорацией – пока за счет этого и дышит «Хлебороб»: солярка, бензин, запчасти по векселям. «Кабала. В долг под урожай. Гарантии, конечно, нет, что расплатимся. Если только сверху Бог  не поможет». О завтрашнем дне никто не может ничего сказать. «Никто абсолютно! – заверяет директор, - техника изношена, строительство не ведется, посевные площади сокращены наполовину, удои незначительные, хвалиться нечем».

- Увы, хвалиться нечем, -  заканчивается праздничный доклад, - победители живут сегодня хуже, чем побежденные.
И награды вручаются победителям с пожеланием здоровья и бодрости.
- Служу советскому народу, старшине и помкомвзводу!...
- Бутылка с тебя, Антоныч!...
Май 1995 год

Перестройка в России

ПО ЗАКОНАМ СОБАЧЬИХ СТАЙ

Все началось с того, что я потерял работу. Меня сократили. Фактически к тридцати годам я понял, что моя прежняя безмятежная жизнь перечеркнута напрочь. Что у меня есть выбор: либо раствориться в толпе растерянных и дезориентированных недоумков, либо подчиниться новым взаимоотношениям среди людей. Социализм только-только отхлынул, как морской отлив, от насиженных берегов. Подлецы и негодяи оголились, как галька на солнечном пляже. И время остановилось. Время застыло в растерянности. Перемены пугали человека робкого, унижали безденежьем, стегали плеткой человека вчерашнего, как норовистого кобеля. В принципе, я понял, человека из этих собачьих правил не вычеркивают, но и не приближают к свинячьей кормушке. Вы когда-нибудь наблюдали дрессуру жесткую? Когда собаку берут за ошейник, подвешивают на турнике, берут кол и выбивают из собаки пыль. Когда собаку отвязывают, она падает и подняться не может. Это даже не грубая сила, это как убийство.  Но в итоге собака подползает и принимает экзекутора за хозяина. Чуть грубый окрик - и собака поджимает уши. Отныне она всегда с ним рядом, потому что он сильный, он – сила. И игра, которую растерянным и напуганным людям предлагалось принять, представлялась в моем воображении именно в таком виде. Это пугало. Хотелось сделаться червяком, закопаться поглубже в ил и молча это все переждать. Сила все больше входила в моду. Сила подменяла все прежние ценности. Сила становилась идолом. Еще я понял, что время попрошаек прошло. Что время человека с железными кулаками приходит. Мне предстояло выжить. Выжить физически. Выжить нравственно. Выжить каким-угодно способом. Со старым миром я был давно не в ладах. Но и новый мир по-прежнему оставался для меня неясен. И невероятно трудным оказалось принять одно и самое главное: этот мир пришел навсегда.
Гонимый страхом за свою судьбу, я извлекал из страха все больше и больше аргументов для злости. Каким бы способом ни была поднята лапа, лишь бы она была поднята – говорило первое правило собачьей дрессуры. Я становился циничен. Отныне моим советчиком становилась озлобленность. Я был движим злостью. Отныне я способен был разрушать! Нельзя созидать, не разрушив старое! Нельзя строить дом на шатком фундаменте, на зыбкости, на гнилости! Я был подобен Люциферу в мыслях. Мои помыслы, моя философия и все мое внутреннее поведение среди людей несли угрозу. Я нес раздор. Я видел, что таких, как я, становилось много  вокруг. Озлобленность витала в перестроечном воздухе. Озлобленность создавала интригующее ощущение, повышала тонус, увеличивала количество адреналина в крови, придавала уму активность, пьянила, внушала рецепт удачи. Но до продуктивного действия было еще далеко. Действие предполагает основу моральную. Желаемое настоятельно нуждалось в нравственной подоплёке. И такая основа нашлась. Все то отрицательное, от чего отвращали нас социалистические учителя, превращалось на глазах в добродетель из-за отсутствия выбора. Впрочем, это были суррогаты устаревших моралей. Это была только накипь чужих котлов, в которых беспокойное человечество время от времени варило принципы общежития в надежде обнаружить эликсир удобоваримый для каждого. И именно эта накипь гласила: ЧЕЛОВЕК НИКОГДА НЕ ДАЕТ! ОН ВСЕ ВРЕМЯ БЕРЕТ! Казалось, стоит переключиться на эту формулу, и удача сама отыщет тебя.
Вначале я довольствовался случайными заработками. Я подрабатывал то в строительном кооперативе, то подряжался ремонтировать автомобили и велосипеды. В одиночку приторговывал на рынке корейской мануфактурой. Представившись кинологом – вешая лапшу на уши богатых владельцев, – по вечерам дрессировал их ротвейлеров. И снова был безработным. И разочаровавшись во всем на свете, возвращался на родной завод. И вновь уходил. Проблема безденежья унизительно угнетала. Было б мне двадцать лет, я бы не так расстраивался. Но мне перевалило за тридцать, у меня была семья, у меня был инженерный диплом, а я зарабатывал, как пацан. Я чувствовал себя идиотом: и это все, чего удалось достичь. Мытарства мои продолжались бы бесконечно, если б не встреча с человеком по клике Кабан.
Кабан был представителем самой скверной разновидности натур: что-то между подонком и инфантилом. Сила подобных людишек в том, что их много, что они кучкуются: мы – стая. Я видел много подобных образований вокруг. Они легко возникали и в случае серьезных коллизий легко распадались. Цементирующее начало этих человеческих групп – страх перед реальностью – средство слабое. Сильное держится на ином постаменте. Сила предпочитает прежде остального – авторитарный ум. Что в сути эти людишки представляли собой? Ничто. Мелкое хулиганье в пестром хаосе. Почва их изначально была непрочна, и потому, об этом догадываясь, они спешили. Это была пена, которую образовала Реформа. Я презирал их. И я боялся их. Эти люди были способны на любые подлости.
Я позволю отклониться от повествования и проиллюстрировать одну мысль примером. Так в одной из моих вечерних групп был ротвейлер. Да, он боялся хозяина. Но он хозяина не уважал. И как я ни бился с этой собакой, я вполне допускал, что в рискованной ситуации она не пожелает защитить хозяина. Потому что у собак все четко. Потому что если ты, хозяин, лопух – каши с тобой не сваришь. Так к чему тебе помогать – рассуждает собака – просто в дыню получишь и все. И собака предпочтет отступить. Собака убежит – хозяину в дыню дадут – а потом собака, извиняясь, вернется. Это не подлость, ни что – собака просто за себя беспокоится. Когда же ты хозяин и не лопух, и если ты за нее подпишешься – и она подпишется за тебя, и не убежит, и за тебя жизнь положит, вот тогда: МЫ – СТАЯ.  Потому что таков Закон.
Но Кабан был далеко не лопух. Кабан был жаден. К тому же он бессовестно относился к своим компаньонам. И мы все работали на его свинячье брюхо. И самым отвратительным оказалось знать, что тебя обкрадывает тот, кто тебе улыбается. И видеть, как жиреет тот, кто тебя обкрадывает, улыбаясь тебе в лицо. Но из-за отсутствия выбора это был для меня все же выбор. Кабан знал нюансы базарного ремесла, держал связи, умел дать в лапу. Мы продавали все, что удавалось украсть. Да-да, почти буквально. И признаться, выгоднее дЕльца я не встречал.
Из этой же грязи рождались мораль и новые истины. ЧЕЛОВЕК НИКОГДА НЕ ДАЕТ, ОН ВСЕГДА БЕРЕТ! – учила философия Кабана. Человек устроен: брать! брать! брать! Человек устроен быть организмом поглощающим! потребляющим! Отдает же организм в среду известно что. Словом, я скоро понял, что процесс нравственного формирования  человека все же идет. О нем только не говорят. Его замалчивают. Идет активнейший процесс! И что зрячие подминают под себя незрячих. Честностью наживаются инфаркты, радикулиты, горбы, но только не состояния! – внушала философия Кабана.  «Действительно, я никогда не видел, чтобы честным трудом человек нажил такое великолепное брюхо» - и свинячья осанка шефа становилась объектом моего размышления. И еще желанием написать о нем некролог. Когда Кабан сдохнет, сказал я себе, некролог о нем будет веселым. Я  так назову его: «Ура! Кабан подох!» И еще я понял – Кабан прав – что просящие уже не люди.
Всякий, называющий себя человеком, обязан в любой ситуации заработать свой хлеб, сказал я себе. И еще я сказал себе, что когда мы ждем, то жизнь кончается. Я жду – я перестаю быть. Как обогнать сомнения от себя? я искал ясности. Свобода у меня уже была. Искусство самосохранения выдвинулось для меня на первый план. Силы! Силы! Силы! я искал в себе новые силы. Идея Силы захлестнула меня. Под воздействием нового стиля в моем дифференцированном представлении появились люди слабые, сильные и люди высшие. Сила обещала удачу. Сила означала шанс. На базаре постоянно отирались люди, погрязшие в трясинах алкоголизма, несущие на лицах печать химической вялости; тут и там выглядывали жадными глазами нищие попрошайки – последние, как и первые, так же стали предметностью моих наблюдений и неодухотворенным материалом для моих аксиом. Подачка нищему не помогает – Кабан был прав – сделал я вывод. Она утверждает нищего, она не позволяет нищему не быть нищим. Если нищему не подают, он собирает злость: сначала на окружающих, затем на себя. С этого момента отказ в помощи превращается для нищего в помощь. Жалость коварна. Давая просящему, дающий отбирает у него последнее. Не лучше ли оставить жалость на крайний случай? Я всматривался в базарное месиво, как биолог в свой микроскоп. Слабые натуры, думается, охотно подают нищим, сказал я себе. Сильным этот жест внутренне неприятен. У сильных другие принципы. И они обоснованы. Именно эти принципы воспитали их – сильных Когда они были тоже слабыми, они тоже были попрошайками. Но им повезло – им не подавали. И они теперь благодарны такому исходу дел. Сила, в моем представлении, включала в себе активный ум и атакующую мораль. Мораль, отрицающую абстрактное коллективистское, мораль эгоистическую, индивидуалистическую, где фетишем был только единственный компонент – «Я» Я точно сбрасывал с себя мишуру общественного: Я ЕСТЬ ВСЕ!!! И это новое состояние приводило меня в восторг! Все, что связывало меня с прежним коллективным «МЫ», представлялось уже развратным и ложным. Вся порочность, все зло – в свете моих новых доморощенных постулатов – имело источник именно там – в уютном от любой непогоды коллективном собрании. Слабости движут людьми – говорили мои открытия. Слабости загоняют людей в стада. «Совки» – самые обезволенные существа – научившиеся «лучше всех в мире» лгать, воровать, самообманываться. И неудивительно – теперь мне было во всей наглядности это ясно – что, дождавшись демсвобод, они ринулись без оглядки и наперегонки друг друга грабить: свобода оголила их черты. Подпалочный патриотизм был всеми тут же забыт. К разумности призывали лишь те, кто опоздал и кого бессовестно обобрали. Общая картина подтверждала мои мысли, она говорила в пользу индивидуализма и морали натиска. Общая картина была омерзительной. Люди на глазах теряли прежние принципы, они торопливо и бездарно распродавали совесть и честь. Совесть превращалась все больше и больше в товар. Человеческие способности ничего ровным счетом не стоили. Совесть становилась самым ходовым товаром. Только распродав окончательно совесть и честь, человек – всем казалось – мог стать обутым и сытым. Все разом пожелали есть копченую колбасу, прилично быть по моде одетыми, да чтоб радовал ТВОЙ глаз под ТВОИМ окном ТВОЙ автомобиль. Материальная действительность наступала, повсюду рыскали, толкая друг друга, материальные люди, материальную совесть можно было обменять на кроссовки и автопокрышки, и не хотелось ни о чем уже вспоминать. И какая разница, кто твою совесть перекупал, быть может, даже тот, у кого ее давно и в помине не было. Былая честь и честность выглядели уродливой язвой на кричащем базарном теле. Когда мы ждем, жизнь кончается! – декларировала вокруг действительность, и заставляла людей ускорить шаг. В мире перевернувшихся вдруг понятий люди лихорадочно искали благополучие и себя. Они испытывали неадекватность чувств и истин, вложенных учителями в них: чувствовали они одно, а истины физического порядка в их головах кричали обратное. Лишенные морали, люди искали мораль и создавали своими поступками мораль иную. Мораль рождалась из хаотической рефлексии миллионов бывших советских граждан, - инстинктивно, спонтанно, самопально, - с оттенком поведенческих реакций голодных собачьих стай. «Мы едим пищу, чтобы жить, - гласили те правила. – Пусть даже если в виде пищи мы употребляем кого-то другого. Мы так устроены».
К тому времени мне исполнилось тридцать пять. «А значит, все не так уж и плохо! – сказал я себе. – Впереди еще целая жизнь! К тому же я бодр и не глуп. И я еще кому-то очень желанный. Тогда вперед! На бодрой ноте мы обязаны расставить последние точки. Пусть следующая моя жизнь будет мажорной! Так Я желаю!» Да, я нуждался именно в такой морали. Мораль – энергия. Старая мораль умерла. Новая мораль еще не пришла. И все же отдельные аксиомы были найдены. Смысл человеческой жизни прост: ТЫ ЕСТЬ ВСЕ. И все, что окружает Тебя – дерьмо. Ты и Твоя задача – в них смысл и ценность. И пусть только это станет лейтмотивом твоей молитвы! Усиленные инъекции цинизма поднимали мое настроение. Я больше не боялся тех людей. Пусть они способны на великие подлости. Я научился у них. Когда меня спросят: кто дал тебе мудрость и силы? Я отвечу: мои враги. Благодаря им я усвоил Истину Истин: СЛУЖИТЬ НАДО ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО СЕБЕ САМОМУ.

Одновременно и моя репутация дрессировщика окрепла. Я стал популярен. Ремесло собачьей дрессуры обещало стать профессией прибыльной. Владельцы ротвейлеров платили щедро. Их всех интересовала злобность, умение раздирать в кровь, причинять человеку боль. Когда ж я познакомился с настоящим кинологом, он был удивлен, насколько легко удавалось мне навязывать псам свои команды и правила. При этом он пришел в недоумение: «Откуда такие команды? По какой системе?» Я ему ответил: «Ни по какой. Там, где обитаю я, именно такие порядки».
1995 год

ПЬЮ, КАК ВСЕ
С натуры

- Михалыч, вот тебе выпить день хочется, второй, третий, а потом должна же быть остановка?
- Не, мне все время хочется.
- Во! А у меня по-другому: неделю попил и выходишь на работу как белый человек... Еще будешь?
- Наверное, буду.
- Михалыч, а у тебя бывает, что дома ничего нету?
- Не, не, не, у меня не бывает: если у меня нету, есть через двор.
- Ну, а у нас с моей бабой нет «через двор». Во ты попал в переплет! Знал же, что у меня дома бутылки нет, взял бы с собой, чо не взял?
- Фу ты!
- Ладно, хватит, завязываю, распоясался, казак херов. Душой казак, а душа загублена нарзаном. Уходить с этой работы надо, сопьешься совсем. И идут, и идут, и идут с пузырьками! Да вы что делаете, говорю, загубите нас, специалистов, затравите! В ответ: «Владимирович, мы вас любим...» Любите: один водку, другой блок сигарет – это же яд! «Владимирович, это за сыночка, ты ему ногу правил, а?» Фу, ядрит через кочерыжку! Раз пришел – заходи! Вот такой я сердобольный. Знаешь, Михалыч, когда я работаю, на меня вся округа молится.
- Ты каждый раз так говоришь...
- Мм... ну что ты брешешь! Зато я никогда не сажусь за руль пьяным.
- А если вы там все пьяные, как до дому?
- Все пьяные? Тогда труба!.. А вот и радость моя пришла!

(Входят жена и дети)

- Мож хватит курить вам, тут можно топор вешать.
- Вешай!..
- Напился?
- А-а! Одно на уме! Да я что, ум пропил? Не пропил. Мозги что надо, извилина одна к одной. Алкоголизм – мое хобби. Вот у Михалыча алкоголизм, а у меня – хобби, ха-ха! Да чо ты орешь!? Я у тебя ни рубля еще не пропил! Чем отличается алкоголик от простого человека? Тем, что он пропивает домашние деньги, а простой человек?.. Ну, несут! несут! Ну работа такая! Что вам нужно: свиней завел, корм привез, вычищаю, ты что ли вычищаешь!?
- Все заначки попил?
- Все! Давай хоть скипидару! КАЗАКИ ПРИЕХАЛИ! Казаки-дураки... Окрысилась! Я ж тебе, сука, рубля не пропил в последнее время! Я прихожу домой спокойный!.. падаю... и умираю...
- Откуда пришел, туда и уходи.
- Фу-у, поганая дура! Ну, вчера Витька приехал, Мишка приехал, потом другой Витька приехал, сегодня Михалыч. Вот так оно и идет – колесо крутится. Михалыч сегодня в городе зубы вставил: он теперь может без свиста только «ФУЙ» говорить – остальное все шипит. Бухало давай!
- АЛКАШ!
- Тара-ра-ра-ра! Ума у тебя много, а вышибать некому, а мне некогда. ТАРАКАНША!!!
- Батек, батя, хватит, наверное... (сын)
- А ты что! В мать что ли? Ну работа такая! Что вам нужно: свиней завел, корм привез, самая большая свинья, сынок, твоя. Ухаживая за ней. Продадим, тебе на книжку денежки положим.
- Пап, иди спать... (дочь)
- Дочка, мне спать некогда, мне еще надо твои экзамены обмывать. А знаешь, если я не пью, у меня голова болит – рассыхаюсь я. Сосуды сужаются, и начинает чердак болеть. Пивка, водочки – а вот вода не поможет. Мы все, доча, по науке делаем: сначала водку пьем, потом таблетки...
- Ладно, хватит. (выпил 2 таблетки валерианки). Завязываю. Распоясался совсем, казак херов. Душой казак, а душа загублена нарзаном.
- Форму мне казачью шьют. На работу в ней буду ходить. 110 рублей стоит. Атаман (фамилия) у нас оперировался:
«Будешь шить?» - «Подумаю».
- А какая форма?
- Куртка с погонами, галифе...
- Зачем тебе-то  форма?
- Хер ее знает. Надену и буду с шашкой ходить (смеется). Говорят, кто в казачестве, тому по 20 соток будут давать.
- Зачем тебе-то?
- Заведу свиней... Сам свинья - и свиней заведу (смеется). Сяду с ними и буду хрюкать... Возрождение казачества!...

Алкоголизм – мое хобби. У тебя – ФОТОГРАФИЯ, у меня – АЛКОГОЛИЗМ,  ха-ха...

Командировка в село
ПУТАЕТСЯ КРУЖЕВО

БАБА ДУНЯ
В хуторе Донском, именовавшемся когда-то Нижне-Гнилой, коренного населения человек под сто шестьдесят. Впрочем, коренным кого-либо из живших и проживающих до настоящего времени назвать можно только чисто условно: в пятидесятых годах появились в тех степных краях первые переселенцы из Орловской и Липецкой областей и стали будить ото сна и обустраивать придонскую целину.
Евдокия Афанасьевна Устинова, теперь баба Дуня, с переселенцами из Ельца на хутор совсем девчонкой приехала. Тогда в Нижне-Гнилом только два дома и было. Пятеро детей, бабка со свекровью, да она с мужем – так всем семейством и оказались здесь.
По молодости, еще в Ельце, баба Дуня работала кружевницей в артели. Спрос на кружево в то время был значительный. Ручное кружево – дело терпеливое, представляет собой сложное переплетение нитей, намотанных на деревянные коклюшки – круглые палочки, перебрасывая которые мастерица и создает нужный узор. Скатерти, салфетки, ажурные дополнения к одежде – все имело спрос. Особенностью же елецкого кружева во  все времена считались тонкость и необычное изящество узора.
Но не только труд ради красоты познали эти руки: и окопы рыли, и пахали за ушедших на войну мужиков. Шесть годов Евдокия за колхозными ягнятами ходила: кормила-поила. Работали почти задаром – за трудодни. И про сборы не забывай: картофель в огороде посадил – плати за него государству; яйца, молоко, масло, шерсть – отнеси, а еще сельхозналог и облигации – это для всех было обязательно.
- И все же как-то  веселей было на душе. И молодежи было много, клуб был, так весело, так хорошо. И водку не пили так... А теперь уже и бабы больше мужика пьют. Тогда работали здорово, говорить нечего. И совесть у людей была.
Бабе Дуне восемь десятков почти, на прожитую жизнь она не в обиде. Да и на настоящую особо не жалуется:
- Я так живу и пусть так будет. Чтоб только хуже не было. А жить щас можно, кабы еще и цены полегче. В магазине хлеб беру, сахар кое-когда, крупу; магазин наш – не сказать, что он порожний. Живность у меня есть: куры да собака. Радость есть, когда дети приедут. Вот только дед мой рано прибрался...
Хутор Донской виден с асфальта благодаря ряду последних построек, да еще броской веренице строящих в два этажа особняков, вызывающих резкий контраст своей добротностью и современностью с бледным патриархальным окружением.
-Вот, чисто советское! – иронизируют отныне при удобном случае хуторяне, - снаружи позолота, а внутри гнилье.
Если полюбопытствовать на этот счет и свернуть с асфальтированного шоссе в поселок, то можно понять отдающий горчинкой смысл: скособоченные домишки и перелатанные халупы во всей однообразной численности предстанут взору. Бывшие механизаторы, совхозные доярки и скотники, отжавшие сполна родной державе труд и здоровье, живут-доживают свой век уныло в окружении шикарных прибежищ состоятельных горожан.
- Им, конечно, жизнь хорошая, какие нахаляву живут. Вот домины строят какие. Не за свой счет, за твой – я уже не работаю. Тут один купил дом вроде дачи, а сам в городе живет. Спрашиваю: а ты почему доски ночью привез? Мнется. А потому что ты их украл!.. Пусть живут как хотят. А мы – как знаем. А мож, чаю попьешь? Ну, гляди.

ФЕРМЕР ГЛАДКОВ
С Владимиром Александровичем Гладковым еще до знакомства с Евгенией Устиновой, свел меня случай. Тем ранним утром рейсовый автобус сократил свой маршрут и отдалил меня непредвиденно от Донского. Либо семь километров пешком, либо с надеждой найти попутку – в Вертячий. Выбрал второе.
«Принести трехлитровую банку Анне», - мимоходом прочел я пометку в пишущей машинке отсутствующей секретарши и постучался в директорский кабинет совхоза «Память Ленина». Здесь с фермером Гладковым и встретился. Из кабинета выходили уже вдвоем.
Работал и жил Владимир Александрович когда-то в городе. Трудился на заводе. Но вот удивительно: горожанином так и не стал. В поле работа заставляет работать, а там – начальство. И стал он к земле прибиваться. Сначала выращивал совхозные арбузы и тыкву, много ли мало, а десять лет бахчевником в «Паньшинском» проработал. Что привлекало? Сам образ жизни – он ведь родился в нем. Еще дед его Григорий Андрианович в Саратовской области арбузы растил, и Владимир, мальчишкой тогда, - вместе с ним.
- Я землю люблю. И трудности мои не в поле – в конторах, с бумагами. Вроде и помогают, а в то же время... Думал в этом году ток построить, электричество уже подвел, но – денег нет: дали, а потом и те отобрали. Вот и бегаю, добиваюсь. В тока своего нет, значит, вези на элеватор, значит анализ  - за свой счет.
Фермеры бывшей страны Советов изначально различаются по двум признакам: фермеры от кресел и фермеры от земли. Первым, как правило, и земля получше досталась, последним, соответственно – неудобья.
- А почва моя – голый песок. Раньше эти земли числились у совхоза как пастбища. Вот и приходится все паровать, навоз вносить. 150 гектаров подготовлены к обработке, 12 остальных – овраги, канвы, зыбучий песок.
Верткий «Москвич» пылил среди полей  к Донскому. Перестройка разделила историю этого поселения на две главы: до и после. Со слов старожил, вздыхающих часто по первой главе, до восемьдесят пятого года здесь зарабатывали, а значит, и жили люди неплохо. Многие успели приобрести автомашины. И молодежь, видя такое, стала возвращаться из городов. Прежде, поработав от души сезон, сельчанин мог мотоцикл купить. После восемьдесят пятого подобное стало недосягаемым.
Реже слышна на селе гармонь. К жизни присоединились тревожная неопределенность. Правда, по-прежнему на улочках хутора жируют гуси, цепляя отвислыми килями придорожную пыль, и как прежде озираются на понурых собак глупые бройлеры, и свиньи все также подозрительно косятся на пришлого чужака, и 850 голов крупно-рогатого содержит совхоз, и улица Молодежная продолжает строиться. Но чаще и громче в разговорах селян проскакивает беспокойное: нет, так мы не выживем. И обращаются невольно взоры назад – к оставшемуся в свежей памяти и уже легендарному прошлому. ДО и ПОСЛЕ. А между ними бесцеремонная перестройка проложила свою межу.

Вот и Донской. Усадьбы фермера. Навстречу сын.
- Слышь, бать, солярку двигатель на комбайне в картер погнал...
Замечая в кабине пассажира, здоровается.
Фермер морщит лоб, закуривает:
- Вы проходите в дом, располагайтесь... Фу–тты! – срывается у него.
Сразу после прихожей – рабочий кабинет. На письменном столе лампа, калькулятор, телефон, пишущая машинка, бумаги и много книг.
- Все сам, - отгоняя заботу с лица, улыбается Владимир, - и бухгалтерию веду, и отчет... Эх, твою дивизию!
И тут же за телефон:
- Михал Михалыча!.. А до скольки он будет проводить? Извините...
И как бы сам с собою:
- Бубенчиков – молодец мужик, помогает, как может.
Нынешние проблемы фермеров напоминают кружево бабы Дуни. Только соткано это хитросплетение сплошь из противоречий: цены на горючее отпустили, а на зерно не поднимают. Сегодня трактор соляркой заправить – 21 тысяча рублей бак. Бака только на день и хватает. Цена на зерно – 40 рублей. Толку-то. Не политика, полнейший разбой. Именно в таких выражениях излагают собственное положение пионеры фермерства.
В соседней комнате кашляет во сне малыш.
- Нас шесть человек. Четверо работают, а двое подрастают. Хозяйство наше «Баски» называется. Когда-то хутор стоял с таким названием.
Первый трактор Гладковы купили за 14 тысяч, второй – уже за 360. «Не инфляция, а большой обман». Но сколько отечественной техники фермер не получал, самое большее – новый трактор без поломок неделю отработал. Специалисты по сложному ремонту – в совхозе. Запчасти нередко – опять в совхозе. Ремонт – в поле, зимой  - на морозе.
Техники у Гладкова побольше, чем у иного американского фермера: три трактора, зерноуборочный комбайн, КаМАз, подвесные и навесные орудия. Но нет мелочей: косилки, граблей. И выходит, что фермерство без совхозов никак не поднять, все нити от фермера в совхоз тянутся. Вот и набирает фермер, избегая зависимости, себе в убыток однотипные машины: трактор зачихал – второй в запасе. «Если б у меня был второй комбайн, я бы день сегодня не упустил...» На 160 гектаров один комбайн -  роскошь, а Гладков вынужден о втором мечтать. Порочный круг.
Да на 160 гектарах и севооборот невозможно наладить правильно. Было бы 400! Ведь что 400, что 160 – затраты на обработку немногом отличаются.
Баба Дуня, баба Дуня, что же ты наплела? «Шуму вокруг фермерства много, людей за уши втянули, а потом и бросили на произвол судьбы. Большая растовщиловка, кормушка для кого-то опять. И теперь кричат: фермерство не оправдало себя! Внаглую».
Работы в фермерском хозяйстве хватает всем. В настоящие дни – уборка зерновых. Потом уборка соломы. Затем начнется пахота. В августе сеять озимые, а там и бахчи пойдут. В приусадебном еще поросята, куры, гуси, сад молодой да огород большой. Летом Андрей, друг сына Виктора, помогает; жена Людмила и сноха Татьяна домашнее хозяйство ведут, мужчин кормят. И еще есть внук Володя и внучка Юля.
Фермерство нынче невыгодно. Оттого и появляются фермеры-коммерсанты, у которых вовсе не крестьянское хозяйствование становится источником дохода. Продавать, перекупая, выгоднее, чем производить. Зато не противоречит Порядку!
Вот выписка из заявления одного фермера на имя руководителя совхоза, где горе-собственник просит помощи:
«скосить ячмень,
скосить пшеницу,
подобрать и обмолотить,
отвести урожай на ток,
произвести первичную обработку,
подготовить семена пшеницы и ячменя,
произвести хранение».
За услуги «фермер» обещает расплатиться деньгами или натурой. И подпись, датированная 06.93 года. Красноречивая иллюстрация к вышесказанному...
В доме из четырех комнат все просто: телевизор, магнитофон, шкаф, остальное – кровати. Все самое необходимое. Чисто, организованно, излишеств нет. И так три года с тех пор, как стали Гладковы фермерами.
В «кабинете» Гладкова снова раскален телефон:
- Михал Михалыч! Я уже надоел вам как горькая редька. Но, как говорится, гонят в двери – лезь в окно. Михал Михалыч, выслушайте меня одну минуту!..
Да только ли фермеру сегодня тяжело?
- Ай, да чего угодно пишите, дело ваше! – говорит бригадир «Паньшинского» Иван Дмитриевич Хитров и обреченно рубит горячий воздух тяжелой рукой. – Но так мы не выживем!
Выживут ли фермеры? Выживут ли предприятия? И тем, и другим тяжело. Поскрипывая, хозяйственная телега стоит на месте, как известный крыловский воз. Чисто по-советски, с палками в каждом колесе.

ЗНОЙ
А на совхозном поле – десятки комбайнов в клубах пыли. Час-другой, и целого поля пшеницы нет. Напористо! Задорно! Здорово!
Припоминается фермерская мечта. На фоне гудящих машин романтическая миниатюра выглядит забытой пасторалью: своя усадебка на собственном поле, маслобоечка, мельница.
Коллективное и Индивидуальное. К первому я привычен, второе видел только в кино, что однозначно представлялось утраченным. И вдруг... Интересно. Будущее – это и есть сближение вчерашнего с позавчерашним?
Но только как такое понять: вчерашние совхозы акционерами стали, а их работники распорядителями своих доходов, однако, как и прежде, комбайнер за бутылку водки способен бункер зерна отдать. Бутылка стоит 700, а бункер? Поэтому и разговаривают люди на разных языках. Поэтому и фермерство – «гадкий утенок» среди хозяйственной системы старого образца. Не подпускают к «стае», клюют. В жизни переплетения, а значит, и в умах. Поди разбери, какая их нитей в «кружеве» уже ненужная.
...За вереницей городских «пантеонов» чуть через степь – деревенское кладбище. Не ощутить аромата в знойной степи. Солнце в зените, режет глаза. Колется под ногами степь. Но горит чабрец, и дает знать о себе вольный ветер с Дона.
Рву пахучую траву и вдруг оглядываюсь на большие дома: а что, если это уже чья-то земля, а на ней – чей-то чабрец?.. И усмехаюсь в усы: но-вые люди!
Есть могилка без имени. Есть без креста. Дарьи, Александры, Романы, Натальи, Егоры... Первые переселенцы. Разные судьбы.
Много чего было. Много чего впереди.
Никто не скажет, что будет. Хочется только думать, что станет все по-другому.
Июль 1993 года

ЗАЧЕМ ИСКАЖАТЬ ТО, ЧТО ВИДИШЬ!

Не бери свои мысли в дорогу – иди, словно ты пуст, навстречу миру.
Слушай, слушай! – не говори, как будто ты великий болтун.
Болтуны глухи.
Автор

1.
- Я люблю город. Я люблю городскую толпу. Я люблю толпу за то, что толпа не растворяет меня.  Она, как пустыня, - она не мешает мне быть самим собой.
- А я не люблю город, - отзывается мой сосед. Город ругает его людской суетой. Короткий разговор из ленивых фраз. Мы коротали рейс. Виднелся за окном Качалинский элеватор. «Икарус» шел в село.
- А вот вы, городские, часто бываете в театре?
- Очень редко. Но осознание такой возможности нас, горожан, как бы радует...
Два собеседника, я и он, разговаривали словно два собрата из разнесенных в пространстве миров. Триста шоссейных километров разделяли нас. Но эти триста, приумноженные на каждый прожитый человеком день, превращались в несметное число космических парсек, отделяющих село от города.

2.
В станице Глазуновской, что затерялась на карте в верховьях Дона, в доме оригинальной постройки живет художник Александр Васильевич Анафонов. По комнатам так, как в музее, - картины, картины... Жмется в уголке иконка, топится углем печь, да пахнет на плите салом – хозяйка дома Мария Никаноровна готовит для гостя.
Ожидаемое и действительное разошлись во мнениях. Мой понятийный саквояж уперся с разгона в незнакомое Нечто и превратился, разваливаясь на куски, в пыль... Рассудок, конечно, мог говорить что угодно, но чувства не согласовались по всем вариантам с ним. «Слабовато», - шептал на ухо разочарованный первый человечек во мне. «А мне нравится!» - восторженно возражал второй.
Жанровые сцены, портреты, но больше пейзажи... Простота, настолько простота, что на такую чистоту не находилось слов. Незатушеванное налетом рассудительности естество – что может быть невозможнее для описания? На ноте банального житейского любования исполнены здесь картины.
- Не понимаю, зачем искажать то, что видишь! – помогает подсказкой художник.
А я не привычен к живописи «недеформированной». У меня на этот счет даже собственный взгляд. Недопустимо, возражаю. переносить закономерности созерцания живой натуры на холст. Полотно требует обходительности – у него свой нрав, свои порядки и правила.
Он не понимает меня. И я хочу понять через него себя. Мне все это нравится. Мне именно такого недостает. Мой город давно устал от задеформированности, от заумности, от повальной искусственности в своем искусстве. Заумность хуже невежества – по крайней мере, последнее излечивается быстрей...
...Писалось о художнике, да не написалось. Слова, как вода о камень, - вокруг, да по внешнему. Не просто писать о простоте кратко. Хуже, что слова звучат не точно. Это, как Любовь, для которой «люблю» - ложно. Выходит, есть вещи на свете, что не терпят суетливых слов.

Январь 1993 года

Мысли вслух
БОГИ-АВТОМАТЫ

Материала текстового так много я наплодил, что начинаю в нем плутать. Архивы становятся обузой для дальнейшего творчества, несмотря на тот факт, что я их вычищаю, систематизирую, оцифровываю. Но их такое великое множество! Хуже всего – они разбросаны по разноименным папкам, к тому же продублированы (на крайний случай) – я перестаю ориентироваться в этой груде текстов, в этом «вселенском хаосе» Моя голова протестует, отказывается в этой свалке что-то выискивать. Я тону. Я утопаю. Спасите меня, о, боги! Но богам по хую моя печаль. Теперь мне понятно, что такое Творчество: это утопание в собственном продукте, гибель от перепроизводства. Интеллект плодит информацию, и в ней замыкается. Так узник своей одержимостью и неугомонностью собственноручно замуровывает сам себя в тесный склеп. Его остановится только г-жа Время и г-жа Смерть. Творчество есть самоубийство изощренным способом. Творчество есть умственный суицид. Творчество сродни тихому умопомрачению. Творчество в сути есть очень вредный для физического здоровья, нездоровый психический процесс. Художники – это генетическая аномалия биологического вида. Творчество есть все та же шизофрения. Что есть шизофрения – никто не знает (хотя все об этом говорят). Что есть человеческое (да и вообще) сознание – никто не знает (хотя все об этом говорят). Мы, люди, топчемся на границы Знание-Незнание. Мы все безумцы. Мы автоматы. Мы биологические автоматы. Нам не дано окружающий мир понять. Наш язык не дает нам понять. Никому не дано мир понять (мешает язык, он создает иллюзию понимания). Даже богам. Они такие же автоматы. Они тоже марионетки. Марионетки других марионеток. Кстати (для справки), их, так называемых богов, в природе не существует. (И *** на них, никакой жалости. Хотя с ними жизнь как бы веселее, насыщеннее: они как приправа, с которой пища вкуснее).
Боги – автоматы, марионетки. Интересная идея! Художественный образ смачный! Все космическое Пространство охвачено неуемным автоматизмом. Охуеть! Вот картина! Фактически речь идет о всеобщем БЕЗУМСТВЕ. Разума не существует! Разум есть нечто идеальное, но нереальное. Вот отчего нам недоступно понимание того, что мы называет сознанием в собственной голове. Сознания нет. Есть некая РЕФЛЕКСИЯ. Чисто Павловские рефлексы: звоночек прозвенел – у собаки выработалась слюна. Абсолютная рефлексия!!! Мир это только механическая рефлексия. Действие равно противодействию. Ты мне – я Тебе. Мир рефлексирует. Прогноз невозможен. Случайности. Нет плана. «Бог» создавал мир чисто рефлекторно, без плана в голове: что получится – то и получится. Вот и получилось. Библия – это, в свою очередь, рефлексия уже двуногого «Царя природы». Истины нет – есть только расхожий рефлексирующий бред, бредятина, умственная отрыжка. Попытки... попытки... попытки... попытки... Стоко энергии расходуется на холостые выхлопы... Так выглядит Вселенский мир. Это данность. Никакого разочарования. Нет повода к немедленному суициду. Вот он Первая Истина. Правда Жизни. Автоматизм – и ничего личного, так сказать. Какой интересный выброс адреналина. И, кстати, не пил. ПОЙЛО ЕСТЬ, НО Я НИ-НИ. Да уж.

Январь 2025 года

Командировка в село

ГЛАЗУНОВКА. ВЕСНА 95.

«ША-ШЛЫ-КИ» - промелькнула за окном вывеска, и комфортабельный «Икарус» закачало на привокзальных ухабах. Прощай – город. Здравствуй – село!

АТАМАНСКАЯ ДОЧЬ
Агриппина Тимофеевна, старушка 88лет. Родилась в семье станичного атамана Сухова. В те годы Глазуновская была богатой станицей. Родители имели хозяйство: и корова была, и свиньи были, да все было.
- Тут у меня базар с ярмаркой, - сетует на неубранство в доме Агриппина, - но зайдите.
Две комнатенки. В центре печь. Скудная старомодная мебель. Простенькие занавески на оконцах. Обшарканные половицы. Много фотография под стеклом в раме. Отдельно портреты отца Тимофея Николаевича и матери Прасковьи Филипповны.
Говор Агриппины по-старушечьи шепелявый. Сама сухощава. Кожа на руках прозрачная. Но бабка бодрая. Немножко оглохла, правда.
Настроение? «На попово гумно – мое настроение, что ж, старая».
Месяц целый никуда не ходила. Дрова не колоты. Уголь в печь засыплет, а он без дров не горит. Степке Гриппина нальет стакан – он колет дрова. Чуьб поколол – еще налей. Так и не доколол.
Из подруг никого не осталось у Агиппины. Бабка Надюшка умерда. Варя тоже с Поликарпычем умерли. Все поумерли. Настя, правда, живет, но болеет!  Сказали, на операцию – она не идет. Не пойду, говорит, пусть что будет, то и будет.
«Скоко трудностей, боже мой, скоко пережито!» И переживает Агриппина. Вот и внуки рядом живут – и не ходят. Сноха не велит. Всю жизнь воюет. Ненавидит она Агриппину. Вот и живет Агриппина одна, хоть и сын у нее, и у сына три сына. Восемь правнуков у Агриппины – вот их тут (под стеклом в раме) скоко налеплено.
Старые портреты с обильной ретушью. В 1928 году отец был арестован ОГПУ. Сослан на три года в Соловецкий концлагерь. В 1932-и освобожден. А в 37-м органами НКВД расстрелян.
Имущество семьи за исключением личного было изъято по ст.61 УК. Дом забрали. Муж Агриппины уехал и не вернулся в станицу. И осталась Агриппина одна с двумя детьми. Ходила по квартирам. Потом купила землянку. Работала в колхозе. Плохо относились к Агриппине люди: атаманская дочь, и все.
Вспомнилось в разговоре, как отец в церковь ее водил. А какая церковь была! И высокая. И красивая. Два престола. Два попа. Колокол ударит – все в округе звенит. Страсть какая большая церковь была...
Два попа в ней. И всегда они друг с другом спорили. Молодой поп Иван Колышкин – голос у него был хороший! – его любили.
А однажды: дон!  дон! дон! – колокол двенадцать раз. Отец Иван умер. Хороший был.
Ой, какая церковь была! А как разоряли ее. Весь народ стоял, видел. Агриппина стоит, а Никита Крюков  полез. «Такая вышина. Крест полез снимать. Он лезет – как он лезет, кто его знает, - а он лезет до креста. Крест упал и на полтора аршина в землю вошел». Куда дели крест, Агриппина не помнит. Да разве все упомнишь...

ТИМОФЕЙ ДА ИВАН
«Говорят, в Глазуновке в тысяча семьсот каком-то году пять с лишним тысяч населения было. По тем временам это очень даже. Станица была уездной. А с бугра: как Глазуновка хорошо была распланирована - вся кварталами, улица так и улица сяк. И подорожник повсюду - вроде аллеи даже.
Нет, не то что теперь: техника ходит - брызги на заборы летят. От хаты до хаты избили все - грязь! Говорят, и люди изменились. Чувствуется - ну не то. Раньше свадьба по три дня шумела. Праздники какие - так два-три дня. На всю станицу. Щас: если кто пойдет, песню заорет - смеются люди. Или: вот разорались!»
Как-то на прощеный день Тимофей с Иваном выпили. Ну там, у Ивана - выпили бутылку-другую. Иван песни поет. И Тимофей поет. Ну - выпили изрядно. Тимофей и говорит: ну пойдем, Иван, проводишь меня. Иван отвечает: ну пойдем. Пойдем токо с песнями. Песни казачьи ему и Тимофею нравятся. Ну повел Иван Тимофея.
А далеко идти. А светло еще. И вот представляете: по всей станице люди с заборов выглядывали! Тимофей  хоть и пьяный - а видел. Что такое: песни поют? Кто такие? Что вы за дураки, что песни поете?
«А ведь раньше как. Так ведь это красота была! Всей компанией. И по всей станице обязательно. Вспоминать приятно. Как обычай. Сегодня праздник - у нас. Следующий - у кума. Вот так вот чередовались. А нынче все уже. Не серо стало - черно.
Или время на людей повлияло? Или водка такая стала?» Раньше пенсию получал Тимофей 127 рублей - и говорил: «Отлично, мне достаточно» - бутылка стоила 5 рублей. Ну, сейчас бутылки Тимофею одной мало будет, понятно, нужно брать две, это значит 10 тыщ только Тимофею.
Сын приехал к Тимофею в субботу. И говорит: «Ну вы чо ж, пенсию получили?» Сын работает на двух машинах - и не на одной нет работы. Нет работы. Вообще нет работы! Тимофей чувствует, что ему помочь надо.
Обидно! Старшее поколение только-только стало узнавать, что такое курорты. Детям бы поехать: то Ленинград, то Севастополь посмотреть. Старшие-то поглядели, поездили. А потом раз - и все! А теперь куда?
Раньше Тимофей одному сыну помог машину купить - думал и второму купить. А теперь, бог его знает, машину или что? Может оно и лучше будет когда-то, но сейчас-то?
Коз Тимофей водил - секрет простой. Козы у Тимофея были. Пух в Казахстан возил. Ну три ты тысячи он всегда брал. Три тыщи - это большие деньги. И он думал: Ну еще раз-два я съезжу и машину второму сыну куплю. А тут - бах! - по самую грязь. И готово.
«Нет, все-таки зажили последние годы люди. В колхозе и доярки стали на курорты ездить. Куда-то на Украину что-то купить. Привыкли люди в колхозе жить - и вот. И как рубанули.
 Ну жили в колхозе! Ну тракторист, комбайнер мог машину взять. Льготы давали. А щас, ну? Все обозлились. Обида, естественно.
 Вот и живут селяне только своим хозяйством. Ухитряются! А тут куда? Ни Совета, ни милиции, ничего ж. Раньше райком все делал, а нынче куда пожалишься? Убили тебя или обокрали, кому жаловаться - казакам? Нету и казаков: форму-то они сшили, форма-то снаружи, а под формой ничего нет. Он скотником работает, он сутки отдежурит, какой казак там из него? Ну? Какой из него казак? Вот и все.
Вот Дума сидит. Ну и что? Вот они каждый день буквально думают - и что они надумали? Ну что они надумали? Для России всей? Только убытки.
Ночью в Глазуновке нет совсем фонарей. Лампочек нет - раз. Платить никто не хочет за лампочки - два. Лампочки вешают - лампочки бьют. Последняя лампочка от силы час провисела. А в темноте воруют курей, козлов, овец - удобно, понятно.
Хозяина нет. Сталина поднять бы. Правильно делал. Да порядки великие были. И никто не жаловался.
Трудные годы были, но какое веселье было. Люди, ну какие добрые в те годы были люди!..»

МЫ ВЫБРАЛИ ПУТЬ
В крестьянском хозяйстве их четверо. Сучков Владимир Степанович – глава хозяйства. По специальности агроном, образование высшее. Работал и агрономом, и бригадиром, и председателем Совета. В общей сложности 18 лет в колхозе: «В колхозе мне не нравилось как специалисту работать с людьми недальновидными, которые мешали моей работе. Мешали нахрапом: я сказал, сеять здесь! А я знал, что на этом поле кукуруза не пойдет. А мы сеяли, сеяли. Возражаешь, говоришь: нужно так. Нет, говорят: вот здесь! Здесь! Это не нравилось».
Предлагали Владимиру в коммерцию – отказался. В фермерство вначале не верил, позже понял, что это серьезно. Собрал своих товарищей: Володя Шкуратов, Павел Диков и четвертый – Першин Александр. Так в Глазуновке появилось фермерское хозяйство «Сучково».
Советских земельных фондов к тому времени не досталось, и решили они набирать паи, приглашать бабушек и дедушек вступать в фермерскую ассоциацию. Набрали 500 гектаров паев. Заключили с пайщиками договора на 5 лет: по 1 тонне зерна обязаны им каждый год, независимо от того, есть урожай или нет. Фуражом обеспечивать. Те же условия, как в колхозе. И люди поверили.
Земля досталась очень неважная: пески, неудобья. Да и поля разбросаны. Много сомнений было. Но пропаровали эти земли, внесли удобрения, потом сеяли озимую пшеницу, все качественно, все в срок. Словом – рискнули.
Машины – «Волги», «Жигули» - не покупали, дома себе строить не стали, а взяли кредиты и приобрели новую технику. Сделали свою кузнецу. Смонтировали ангар. Все есть.
Сейчас кто не успел, тот уже не может при таких условиях существовать: «КамАЗ» - 70 миллионом, комбайн «Дон» 150 стоит. Фермер постоянно что-то теряет: с ним вовремя не рассчитываются или рассчитываются векселями, которые не принимаю нигде. Как фермера не любили, так и не любят. Он конкурент. Он независим. Многие уже побросали землю. Ведь многие землей лишь прикрывались. С землей остались только те, у кого или получается, или же действительно преданные земле.
«А мы-то выросли от земли, - продолжает свою историю Владимир Степанович. – Я знаю, что могу торговать мукой, я могу торговать гречихой. Но я не могу торговать «сникерсами» и не могу торговать пепси. Вот что. Я выбрал себе уже путь. Держимся так третий сезон. Мы за фермерство».
 В этом году семена готовы. Бороны фермеры подготовили. Выезжали бороновать. Колхоз еще не выезжал, они уже выезжали.
Счастья тебе, новый крестьянин! Живи радостней...

ПОСЛЕСЛОВИЕ. ГОРОДСКОЙ ДИАЛОГ
Что нового в селе? В Горелове, Неелове, Неурожайке тож? Коровники без крыш?  Без дойки у коров вымя распухло? Электричество дорого, а руками некому? Да и разучились уже? Муку дают или отруби – рот животине затыкать кляпом сухим - чтоб не орали на всю округа?
- Да нет. Озимые хорошие. Уже на два вершка шевелят чубы. И гуси гогочут. И куры – жирные. И личный скот – хоть на ВДНХ. И солнце горизонт золотит. И по-французски уже все говорят...
Март 1995 года


История

«БОЛЕЗНЬЮ ХРАМОВ» ТА БОЛЕЗНЬ ЗОВЕТСЯ

Музей в станице Кумылжской хоть и с небольшим, но  стажем – 4 года работает он при местном отделе культуры.
- Старший научный сотрудник, - с доле иронии в адрес титула своего представился Геннадий Михайлович Семенцов, хозяин и душа музея, казачий атаман.
Экспонаты музейные по всей округе собирали. Пожелтевшие фотографии, поблекшие, но по-прежнему красочные одежды, предметы старинного быта да утварь казачьих хозяйств представлены здесь для любознательного посетителя. Часть экспозиции по праву уделена краеведческой тематике, несколько в большем объеме представлена летопись второй мировой войны, и самый обширный раздел посвящен истории донского казачества. Хоть и сетует станичный атаман на свои возможности, все же во многих отношениях музей неплохой. Представленный в нем экземпляр газеты «Донские областные ведомости» (воскресный номер за сентябрь 1916 года) ошеломил меня высоким качеством полиграфии и художественностью исполнения. Выходит, проблема, над которой бьются выпускающие всех современных редакций, кляня допотопность типографских машин, - в 16-и году отсутствовала!? Не верю глазам своим. Вот тебе и «седая старина»! Добротная, основательная, на годы сработанная!
Те же основательность и безупречный тон отражали и в композициях газетных снимков – что ни фотография, то вещь отменная, выдержанная по всем правилам светописного ремесла!
Живо рассказывает директор музея про вольную казачью жизнь – сам он когда-то в казачьей зыбке рос, сам гусиной шейкой-погремушкой игрался. Увлекся атаман – знаток, не отнять! Слушая его, не перебивая, больно отдаются в душе моей его слова...
Есть, оказывается, в наши сумбурные дни у православной церкви такая беда – «болезнью храмов» ее называют. Храмы под заново отреставрированной кровлей вдруг начинают капризничать – свежая краска настенных фресок вдруг поднимается «шубой», сама собою разрушается. И глядят с церковных стен на тянущихся к святой истине людей облупленные изображения архангелов. Точно храмы, негодуя, отторгают инородную плоть.
Разбежались, запетляли мысли мои – между двух огней заметались! Вчерашнее-то, оно на вере все держалось! Как без веры былое людское вернуть? Сеем, сеем духовные семена – да, видно, и почва уже не та, и всходов нет...
И в селе, как и в городе, все те же ныне пересуды – не верят люди романтическому казаку: романтическому казаку село не поднять!
Вот и нагайки для коней казачьих все больше в сапогах хранят. Вот и дети казачьи про компьютеры больше говорят, чем про лихих коней. «Мерседес», дескать, лошади порезвее... От лошади, извините, навозом пахнет... Нету Бога... кричат... и все – медицинский факт!
Точно в истории нашей случился невосполнимый провал. Рухнуло за спиной – рухнуло в головах! Распалась история на куски, разбросалась зловещей силищей по остывшей земле, да под варварскими каблуками обратилась в пыль.
И пылятся на полках в музее в отсутствие посетителей глиняные горшки. Смотрят с висящих в нем пожелтевших фотографий усатые удальцы. Не безучастно. Не безмолвно.
Январь 1993 год

Эпилог
Р Е П К А
Мутная тема

ЧАСТЬ  ПЕРВАЯ. ИСТОРИЧЕСКАЯ
Как иногда у нас в России случается, посадил Дед Репку.
Выросла Репка большая-пребольшая. До самого неба. Мож, чуть повыше – кто про то сегодня знает. И – как нередко в России случается – ее вскоре сперли.
Словом, пригорюнился Дед, опечалился, значит. Сидит на своей убыточной даче и печалится про себя.
Ну, украли да украли, чего в России у нас не бывает. (Тем более, что и отношения к финалу славному столь грубая вещь почти не имеет.) И нечего б Деду печаль наводить, да только был  у него в дачном домике еще Диванчик. Этакий зелененький. Подлокотнички  лакированные, снизу колесики. Неплохой еще диванчик – зелененький.
Вот сидит Дед под яблонькой печалится, горюнится:
– Была у меня Репка, – печалится Дед.– Была у меня моя Репушка! – горюнится он же.– Остался Диванчик зелененький – дрянь, конечно, но крепенький, и по российским меркам новый почти.
А надо сказать, в те исторические времена с мебелью подобной все еще туго было. И были при том катаклизме такие умельцы, что из любого неликвида при соответствующем старании конфетку сделать всегда могли и точно брильянт бесценный продать. Деньги, трудами добытые, как водится, пропивали – так что  заказы новые и новые приходилось брать, дабы (как принято в России думать) потребность населения приятно удовлетворить.    Подгонят вечерком машиненку, погрузят аккуратненько такого рода диванчик – перетянут, заменят  обивку его плешивую, подлокотнички  лачком освежат, колесики  тряпочками протрут, клопиков выгонят – и покупателю  в  радость и мастеровым приятно. Но главное, чтобы населению в радость шло, тогда приятно всем станет. Такое правило. Только не надо думать, мол, все ерунда. Мол, взял, ага, и дел всего то. Не надо думать так. В некоторых царствах-государствах  умельцев такого профиля днем с огнем  уже не найдешь. Очень, сказать приходится, редкий обычай.
А козел старый сидит под фруктовой культурой – и куражится. Бабку, в натуре,  позвал, дескать, давай-ка, моя красавица, чего-нибудь да супротив супостатов придумаем.
Залезли они дуэтом под яблоньку и думать пытаются. Думали  они  думали – вызвали на плантацию Внучку.
А Внучка приехала, увидела  и говорит. Мол, вы чего, поколение преходящее, совсем  поехали? Куда  я  эту  рухлядь  заберу? Да и гармонировать предлагаемое наследство с клопами подле гарнитура загранишного не станет. И,  мол,  я не дура  еще совсем – не возьму, хоть убейте, я это облезлое чудо. И категорически отказалась родителям бедным помочь.
А так – по-человечески если – куда Внучка  диванчик поставит? Когда в ее хате даже Жучка на приличной перине нежится. Нет, не будет на диванчике Жучка спать!
Собрала Внучка яблочек с дерева, села с Жучкой в тачку и укатила прочь.

А ДЕЛО К ВЕЧЕРУ.
И вообразите теперь пейзаж: красно солнышко за бугор корячится, а зелененький диванчик все еще в дедовой избе торчит.
Или, извольте, так: красно солнышко за бугор – а вы со своим диванчиком до сих пор в России под деревом.
Про то и речь.
Если даже клопы диванные от страха  ежатся. Если  даже дачный сторож темноты не любит и где-то в камышах болотных до утра прячется. Не до репок тут, не до диванчиков, когда клопы со сторожами в обнимку от страха дрожат.
И все же знатоки русской жизни мне возразят: а, ерунда! Ни черта на изображаемом объекте не может случится. Так как все, что смогло на территории несчастной случится, случилось и случаться более нечему. И пусть даже  если и есть чему, то все равно уже дальше некуда. Пусть даже исчезнет Диванчик вдруг – так это по сравнению с тем, что сбылось, пустяк – факт, удивлению не подлежащий.
 И той же ночью Диван исчез.

ЧАСТЬ  ВТОРАЯ. ЛОГИЧЕСКАЯ
И было к тому финалу версий много.
Одни болтали. Другие слышали. Остальные слушали.
Те, что болтали, болтали будто бы соседи по огороду той ночью слышали странные звуки: тяжкие охи типа «Фу!» да хриплый жуткий голос « Опускай!»
Другие подтверждали: верно, да, звуки слышали. Но в остальном и в прочем все не так.
– Да перестаньте сочинять! – возражали третьи. – Давай! Давай! и Засыпай! – мы слышали.
– Не  Засыпай, а Наливай, – поправляли четвертые. К таким прислушивались.
А одна глухая той ночью слышала «Теперя  пусь украсть попробуют!» Ей не поверили.
Ходили в садоводстве слухи, остался после ночи   той на огороде квадрат свежевскопанный размерами могилы поболе...
– Что это инопроходимцев след, тут и последний баран  скажет! – категорически сообщила прослойка культурная. И как-то сразу всем стало ясно, что новая фигура – площадка от ихней тарелки, на которой этими шакалами и был вывезен наш Диван.
Сторонников подобного космицизма день ото дня становилось больше и больше. А когда их численность достигла дурных масштабов, начались прения.
Половина правая заявила сразу: пришельцы просто ошиблись, не приняв в свои расчеты поправку на российскую тьму!
Левые после такого вошли в раж: Фи!!! – сказали левые. И на дымящихся руинах антиправильных теорий противника тут же соорудили свою теорию:
– Ах, если так, то вот вам! – сказали левые. Мол, вам ли, правым, пришлую мудрость понять.
Правые внимали вежливо, а потом ответили:
- Ах, если так, то вот вам тоже! – ответили правые. Мол, незачем бы нашим братьям цивильным свой керосин палить, коль завсегда, захотят  если, они и без вонючего керосина все наши достижения уволокут.
-Пусть! Пусть! И наплевать! – выступили от тех, что слушали. – Пусть и наплевать, что Репа уже до неба не вырастит! Зато случай! случай, господа, какой! Что нам и так и без того всем приятно, что гуманоиды к иваноидам наконец приехали. Какой случай! А?
Не согласились те, что слышали:
– Похоже, мы стоим у ворот грандиозного шухера? Похоже, опять среди нас кому-то все нипочем стало? Посмотрим еще посмотрим как иваноиды шмон наведут!
– Главное, надо отметить! – вывалили на трибуну джентльмены в шляпах, – растет популярность теории новой и в народе нашем!
А одна  немая заметила:
– Нет, не в коня корм.
Ее не услышали.   
 
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ТРАГИЧЕСКАЯ
Хватит, скажет читатель всезнающий, кончай косорылого в рай тянут – только животину мучить. Коли тут результат сил нечистых, то это совсем банально даже. Нечистый у нас в каждом деле правит, к нему мы, как к заразе тараканам  домашним привычку выработали. Россия без нечисти, что сыр голландский без своей хваленой Голландии. Факт историей выявленный и науками не объясняемый. Всякая наука условий здешних не переносит, всякая умная логика издавна поглупела прямо на наших глазах. И если бессмыслица вдруг обернется  смыслом  для кого-то там, то  нас уже и этим  не прошибешь, потому как нам теперь все нипочем стало. Так что давай-ка, гражданин писатель, оглобли к финишу разворачивай да без лишних слов к завершению столь очевидной  истории переходи.      
Ладно. Ладненько.
Вот только каким бы словцом приятным да поточнее выразиться, чтобы переход заветный к финалу славному  отразить? Да так, чтобы и понравилось всем и обиженных  не осталось вовсе – ладно, ладненько ли?
Или Окей?
Окей! Окей!.. Окея сильно звучит. Окея  приятней да позаманчивее. Окея прямо сама на славянский язык напрашивается.
Или Ништяк. Тоже  казалось неплохо. Когда-то.
Но главное, чтобы населению в радость шло; и тогда, коли ладненько ладненьким не казалось, коли не сегодня завтра  и родной Ништяк  поперек горла встанет, то уж Окея со всеми прилагающимися приятностями наверняка должна быть приятной. Наверное.   
Да, переход это все! Переход это все! – скажу я вам. Я сам бывало разойдусь! разойдусь! В порыве страстном: пишу! пишу! Аж уши синеют. А как к финалу выруливать, так такая форшма в сюжете, так такой тракторизм в итоге, извините, прет. Окей! Окей! Окея сильно звучит.
Кстати, говорят, уже ученые обнаружили связь с пропажей Диванчика явления нового:
Отныне  солнце в России восходит на Западе. 
Впрочем, по сравнению с тем, что сбылось, и это пустяк. Факт, удивлению не подлежащий.
НАС И ЭТИМ НЕ ПРОШИБЕШЬ.
 1987 год