Об Окуджаве, благородстве и достоинстве

Сегодня наткнулся на старую плёнку. Голос, когда-то бывший для некоторых камертоном. Булат. Его «Совесть, Благородство и Достоинство» — повторяли это как мантру, как клятву. Казалось, вот он — нерушимый кодекс. Святое воинство против всей грязи мира.

А сегодня услышал другое. О памятнике террористу Басаеву. Оправдание бойни в Будённовске — «война трагичнее».

И всё встало на свои места.

Вот он, главный тест на звание Человека. Не в словах, выученных для красивых минут. А в молниеносном выборе, когда надо назвать чёрное — чёрным... Особенно — тогда.

Совесть? Какая же это совесть, если она начинает торговаться с числом трупов? «Пятьдесят тысяч мирных людей» — ужасно. Страшно. Но разве это даёт совести право сказать: «Теперь можно убивать других, невинных»? Это не совесть. Это бухгалтерия смерти. Счётоводство зла. Совесть либо кричит «Нельзя!» в любой ситуации, либо её нет. Третьего не дано.

Благородство? Благородство, оправдывающее террор? Тот, кто пришёл к больным и роженицам с автоматом, выбрав самую беззащитную мишень, — это новый Робин Гуд? Нет. Это бандит. И благородство здесь — молчать или назвать его бандитом. Благородство не ищет «объективных причин» для убийц. Оно становится на сторону их жертв. Всегда.

Достоинство? А где оно, это достоинство, когда интеллигентный человек, поэт, от страха или ложной солидарности начинает юлить: «Я не юрист, я недостаточно информирован»? Информирован о чём? О том, что убивать — плохо? Для этого не нужно быть юристом. Для этого нужно иметь достоинство, чтобы не опускаться до оправдания неоправдываемого. Достоинство — это несгибаемый стержень, который не позволяет тебе прогибаться под логику палача, даже если он объявил себя жертвой.
И вот главное открытие этого дня: «Святое воинство» — это не абстрактные добродетели. Это единый, монолитный сплав. Стоит допустить брешь в одном — рушится всё. Оправдай одно зло «высокой целью» — и совесть становится гибкой, благородство — избирательным, а достоинство — продажным.

Окуджава в своём выборе не просто ошибся. Он показал страшную вещь: можно петь самые правильные гимны, но когда приходит час Иуды, твои гимны оказываются просто красивым шумом. Он не смог пройти тест на Маэстро. Он выбрал сторону лагеря — того самого, что против воинства. Он, может, и не ****ь в моём понимании (продал бы талант за деньги), но он — лакей. Лакей идеи, которая требует оправдывать своих, даже когда они творят ад. Лакей «своей» правды, которая оказалась важнее правды вообще.

Вывод жёсток, как правда: не всякий, кто говорит о святом воинстве, в нём служит. Истинный Маэстро меряет не словами, а одним-единственным поступком в момент наивысшего давления. И в этом поступке виден весь человек.

Б.Г.


***


О песне, которая стала ложью для меня...

Перечитал текст. Каждая строчка — как пощёчина...

«Десятый наш десантный батальон». Эти слова должны быть выстраданы кровью и долгом. А они стали попсовым припевом для тех, кто никогда не знал, что значит «к плечу плечо врастать в землю». Для них это — красивая метафора. Для нас — приказ, который не обсуждают.

«Мы за ценой не постоим». Это главный соблазн и главная ложь. Цену всегда знает тот, кто платит. А не тот, кто красиво поёт об этом в уютной студии. Когда Окуджава оправдывал Басаева, он показал, какова его цена. Цена — это памятник выродку, устроившему бойню в больнице. Это и есть его «цена победы» — победы хаоса над порядком, подлости над честью. Он за ценой постоял. И оказалось, что цена его «святого воинства» — оправдание террора.

И самое ядовитое, самое болезненное — это слово «брат».

«Такие, брат, дела…»

Как же это слово изгажено! Как его вывернули наизнанку! Каждая б...ь, каждая шавка, готовая тебя ограбить или предать, лезет с этим «братом». Это слово стало паролем для тех, кто примазывается к твоей боли, к твоей чести, чтобы потом удобнее было всадить нож.

Окуджава, лизавший сапог вурдалаку Басаеву, — он кто мне брат? Он — брат тем десантникам, о которых поёт? Нет. Он — брат тому, кто их убивал. Он выбрал свою сторону. И эта сторона — не та, что «до самых вражеских ворот», а та, что пускает врага в свои ворота, устилая ему путь ковром из оправданий и памятников.
А эта ургантка с её надрывом… Её рыдания — это не плач по павшим. Это истерика по поводу того, что у её либеральной тусовки отобрали рупор для плевков в мою страну. НТВ Гусинского — это та самая «пятая колонна», для которой наши святыни — посмешище. И она, вся такая «народная», встала на защиту этих жалких пачкунов, оскорблявших веру и патриотов.

И вот под этот вой — вой о «братстве» от предателей и о «победе» от пораженцев — меня и пытались уничтожить. Это не песня. Это — надгробный плач по России, исполняемый её могильщиками. Они оплакивают не погибших, а то, что страна ещё не совсем умерла и что ещё остались те, кто готов за неё постоять.

Они поют о батальоне, который шёл на смерть. А сами — ставят памятники тем, кто стреляет в спину.

Молчать, когда это звучит — значит соглашаться. Значит, принимать их ложь за правду. Я не могу. Я буду выть от ярости, я буду крушить динамики, но я не дам этому фарисейскому вою осквернять память тех, кто действительно за ценой не постоял.