Голубая шапка Мэрион

Вот рассказ, написанный в манере Сэлинджера, с использованием его лексики, синтаксиса, тематики и манеры повествования от первого лица. После рассказа следует анализ его поэтического настроения в духе древнеиндийской эстетики (раса), описанной в предоставленном тексте.

---

Голубая шапка Мэрион

Если вам действительно хочется это услышать, то, наверное, первым делом вам захочется узнать, где я родился, и как прошло моё дурацкое детство, и что я делал до того, как познакомился с Мэрион, и всякую такую кэтчеровскую муть. Но если честно, мне не очень-то хочется в это вдаваться. Во-первых, это скучно, а во-вторых, мои родители, вероятно, устроили бы мне маленький инфаркт, если б узнали, что я тут развожу сантименты про нашу семейную жизнь. Они люди неплохие, просто у них вечно полно дел, и они терпеть не могут, когда кто-то, по их выражению, «садится в лужу самокопания». К тому же мой старший брат Д.Б. сейчас в Голливуде, пишет сценарии для кино, так что он вообще вне подозрений.

В общем, я хочу рассказать про Мэрион и про то утро в Центральном парке. Это случилось в прошлое воскресенье, примерно за неделю до Рождества. С утра было градусов десять мороза, и весь город стоял, как огромный замерзший коктейль. Я надел свою старую красную охотничью шапку, козырёк заломил назад, как я люблю, и поехал на автобусе до Музея естественной истории. Я часто туда хожу, особенно когда на душе паршиво. Там эскимосы стоят в витринах, и индейцы, и чучела зверей. Им на всё наплевать, они просто стоят себе и не врут. Но в тот день я даже до музея не дошёл.

Я стоял у входа в парк, напротив «Плазы», и смотрел, как катаются на коньках вон те идиоты, что кружат по льду под музыку. Все девчонки были в коротких юбках, с красными носами, и улыбались так, будто жизнь — это просто сплошное удовольствие. А парни хватали их за попы и делали вид, что помогают не упасть. Липовая, фальшивая херня, как говорит мой брат. Вся эта картина вдруг так меня взбесила, что я готов был скинуть их всех с катка, как в той игре в «сбей банку».

И тут я увидел Мэрион.

Ей было, наверное, года четыре, не больше. Она стояла одна у самого бортика, в толстом синем пальтишке, которое было ей явно велико размера на два, и в синих варежках. На голове у неё была смешная вязаная шапка с помпоном, но не красная, как у меня, а синяя. Она стояла совершенно неподвижно, пока остальные носились кругами, и смотрела не на лёд, а куда-то вверх, на серое, как старый матрас, небо. Рядом не было ни мамы, ни папы. Она просто стояла одна, маленькая и нелепая в этом своём большом пальто, и глазела на небо.

Честное слово, у меня внутри что-то ёкнуло. Вы знаете это чувство, когда видишь что-то настолько настоящее, что у тебя аж в груди холодеет? Как будто весь этот липовый каток с его липовым весельем просто перестал существовать, а осталась только она одна и это небо. Это было похоже на тот случай в «Девяти рассказах», про который я всё думаю, — когда кто-то смотрит на мир не так, как все.

Я подошёл к ограждению поближе. Вдруг она перестала смотреть вверх, повернула голову и уставилась прямо на меня. Не то чтобы с испугом, а с каким-то странным, немигающим любопытством, как котята иногда смотрят, когда видят что-то новое.

— Эй, — сказал я. — Ты чего там высматриваешь? Лебедей?

Она покачала головой, не отводя от меня глаз.

— А что? Просто так?

Она кивнула. Её варежка потянулась к лицу, и она чуть прикусила край шерсти.

— Холодно, — сказал я. — Ты где? Потерялась?

— Нет, — сказала она. — Я жду.

— Кого?

— Я жду, когда утки улетят.

Я посмотрел на неё, потом на небо, потом опять на неё. Утки уже улетели, наверное, ещё в ноябре. Но я решил ей этого не говорить. Вдруг для неё они ещё не улетели? Вдруг они всё ещё где-то там, за этими тучами, и она единственная, кто об этом знает?

— А, ну да, — сказал я. — Они, наверное, уже скоро. Им просто нужно собраться с мыслями.

Она снова кивнула, и этот простой, доверчивый кивок вдруг резанул меня почище любой бритвы. Потому что вокруг все только и делали, что врали. Врали улыбками, врали голливудскими фильмами моего брата, врали тем, как хватали друг друга за задницы на катке. А эта девчонка стояла и ждала уток, которых нет, и это была чистая правда.

И тут я заметил её мать. Она сидела на скамейке метрах в двадцати, болтала с другой женщиной и пила кофе из картонного стаканчика. Она даже не смотрела в сторону дочери. И всё. Мне вдруг стало так тошно, как будто я сам съел тот вчерашний твист с луком, который лежал у меня в кармане три дня. Я подумал: «Боже, зачем ты её сюда притащила? Чтобы она ждала уток одна, пока ты тут треплешься?».

Я достал из кармана горсть фисташек, которые купил по дороге. Фисташки — это, конечно, не то, что едят утки, но я просто хотел дать ей что-то, чем можно заняться.

— На, держи, — сказал я, протягивая горсть через ограду. — Будешь чистить и кидать. Утки любят, когда есть чем заняться в ожидании.

Она взяла фисташки своими пухлыми синими варежками. Одна упала на лёд, но она не обратила внимания. Она просто смотрела на меня.

— А ты останешься? — спросила она.

Это был самый честный вопрос, который я слышал за последние полгода. Я оглянулся на её мать. Та уже не пила кофе, а что-то увлечённо жестикулировала, наверное, рассказывала, как купила новую сумочку или как её муж наконец-то получил повышение. Потом я посмотрел на часы. У меня не было никаких дел. Абсолютно никаких. Я был волен стоять тут и ждать уток вместе с этой маленькой девчонкой хоть до самого Рождества.

— Ага, — сказал я. — Я никуда не спешу. Я вообще терпеть не могу, когда люди спешат.

Она чуть заметно улыбнулась, одними уголками губ, и снова уставилась в небо.

Мы простояли так, наверное, с час. Я больше ничего не говорил, она тоже. Иногда она чистила фисташки своими неуклюжими варежками, и скорлупа падала на лёд, но это было даже красиво. Она, казалось, забыла про меня, а я смотрел на неё и чувствовал себя в первый раз за долгое время… ну, не знаю, как будто я был на своём месте. Не в школе, не дома, где все вечно недовольны, а именно тут, в этом промозглом парке. Это было похоже на тот тихий звук, который издаёт одна ладонь. Его нет, но ты его слышишь.

Потом её мать, видимо, спохватилась. Она подбежала, схватила Мэрион за руку и, даже не взглянув на меня, затараторила: «Мэрион, милая, ты замёрзла? Сколько можно стоять! Пойдём скорее, папа ждёт!». И потащила её прочь. Мэрион обернулась только раз и посмотрела на меня так же серьёзно, как в начале.

Я остался один. Посмотрел на оставшиеся в кармане фисташки, потом на каток, который уже опустел. Стало ещё холоднее.

И вот что я вам скажу. Вся эта история, наверное, ничего не значит. Может быть, её вообще не было. Может быть, эта девчонка была просто плодом моего больного воображения, потому что мне слишком сильно хотелось найти кого-то, кто ещё не научился врать. Но, знаете, я надеюсь, что утки всё-таки прилетят. И что она их дождётся. Потому что если нет, то что тогда остаётся? Только этот чёртов каток, который крутится без остановки, и все делают вид, что им весело. А мне от этого веселья всегда хочется на тот свет.

Анализ поэтического настроения рассказа

В соответствии с древнеиндийской теорией «раса» (поэтических настроений) и концепцией «дхвани» (суггестивного, скрытого смысла), которые, согласно книге И.Л. Галинской, лежат в основе поэтики Сэлинджера, в рассказе «Голубая шапка Мэрион» можно выделить следующие элементы.

1. Доминирующее «главное чувство» (Стхайибхава): Сострадание (Каруна)

Основной эмоциональный стержень рассказа — сострадание. Это чувство направлено не только на девочку Мэрион, но и на самого рассказчика, и шире — на всех «потерянных» в фальшивом мире взрослых.

· Объект сострадания (Мэрион): Ребёнок, одиноко стоящий в толпе, «в толстом синем пальтишке, которое было ей велико», ждущий несуществующих уток, пока мать увлечена пустой болтовней. Её доверчивость и вера в то, чего нет (утки), вызывает острую жалость.
· Объект сострадания (Рассказчик): Юноша, остро чувствующий «липовость», фальшь мира («липовая, фальшивая херня»). Его одиночество среди веселящейся толпы, его желание найти что-то настоящее и его грустный, почти циничный финал («от этого веселья всегда хочется на тот свет») делают его таким же объектом сострадания, как и девочка.
· Способ внушения: Чувство рождается не через прямые описания жалости, а через контраст (шумный, фальшивый каток — тихая, одинокая девочка), через детали (слишком большое пальто, синие варежки, взгляд в небо) и через осознание рассказчиком глубины её (и своей) правоты перед лицом всеобщей лжи.

2. Проявляемое значение (Дхвани)

За внешним, буквальным сюжетом (встреча в парке) скрывается более глубокий, суггестивный смысл.

· Утки как символ: Утки, которые, по мнению девочки, ещё не улетели, — это символ веры в чудо, в то, что «настоящее» ещё существует за пределами обыденности и фальши. Для рассказчика ожидание уток становится метафорой надежды на подлинность, на спасение от «липового» мира взрослых. Рассказчик не разубеждает девочку, потому что для него эта вера священна. Он присоединяется к её ожиданию, делая его своим собственным ритуалом.
· Синий цвет: Как и в анализе рассказа «Хорошо ловится рыбка-бананка» у Галинской, синий цвет здесь выступает как многозначный символ. Синее пальто, синие варежки, синяя шапка Мэрион контрастируют с красной шапкой рассказчика. Если красный — это вызов, протест, бунт Холдена, то синий здесь, вероятно, означает чистоту, духовность, принадлежность к другому, не материальному миру, миру ожидания, а не действия. Синий цвет отделяет девочку от толпы на льду.
· Звук одной ладони: Финал рассказа — прямая отсылка к дзэнскому коану из эпиграфа к «Девяти рассказам». Стояние вдвоём в молчаливом ожидании — это и есть «звук одной ладони». Это действие, лишённое утилитарного смысла, абсурдное с точки зрения «нормальных» людей (матери девочки), но наполненное глубоким духовным смыслом для участников. Это момент внеинтеллектуального единения, чистого бытия.

3. Вспомогательные поэтические средства

· Настроение (раса): Хотя доминирует сострадание, рассказ также вызывает сложную гамму чувств: лёгкую иронию (по отношению к матери и катающимся), отвращение к фальши мира и, в финале, спокойствие (отрешённость, близкую к той, что Галинская находит в рассказе «Тедди»). Это смешение рас соответствует сэлинджеровской технике.
· Контраст (прием художественной параллели): Как в рассказе «Дядюшка Виггили в Коннектикуте» противопоставлены мир взрослой Элоизы и мир ребёнка Рамоны, так и здесь миру суетливой, бездуховной матери противопоставлен мир молчаливого, глубокого общения двух родственных душ — юноши и девочки.
· Реалистическая основа: При всей символичности, рассказ прочно стоит на реалистической почве: узнаваемые приметы Нью-Йорка (Центральный парк, каток у «Плазы», музей), живые диалоги, психологически точные детали поведения ребёнка и подростка. Это соответствует требованию древнеиндийской поэтики о реалистическом воспроизведении жизни даже в произведении, несущем суггестивный смысл.

Вывод: Рассказ «Голубая шапка Мэрион» построен по канонам сэлинджеровской поэтики, описанной Галинской. Его «главное чувство» — сострадание, которое внушается читателю через суггестивные символы (утки, синий цвет) и контраст с миром фальши. Проявляемое значение (дхвани) заключается в утверждении ценности безмолвной, «настоящей» связи между людьми как единственной альтернативы «липовому» миру взрослых, что роднит этот текст с дзэн-буддийской эстетикой и поисками «положительного героя» в творчестве Сэлинджера.