Размышления над Пушкинской речью Достоевского

Перечитал речь «пророка» Достоевского. О, этот сладкий дым ! Этот пафос, возводящий пассивность в космический принцип!  ... Разберем этот памятник прекраснодушного самообмана.

О «твердости на своей почве».
Какой почве, простите? На почве чужих решений? Её «твердость» — это твердость камня, который таскают с места на место. Сначала мать привезла в деревню, потом мать же уговорила ехать на ярмарку невест, теперь она «тверда» в салоне мужа. Глубокая философия! Это не твердость — это инерция. Мужик, который пашет землю — вот кто стоит на своей почве. А она стоит на паркете, который ей постелили.

О «положительной красоте» и «апофеозе».
Вот он, ключевой термин! «Апофеоз русской женщины». То есть, её венчают на царство за то, что она… правильно поступила? Нет. За то, что она пострадала. И заставила страдать другого. В этом весь ваш Свет: вы обожествляете страдание. Вы готовы простить всё, если человек достаточно помучился.

«Он не сумел отличить законченности и совершенства».
Достоевский вопрошает: «Это она-то эмбрион, это после письма-то её к Онегину!».
А я отвечаю: да, эмбрион! Именно что эмоциональный, незрелый эмбрион, который выплескивает свой гормональный хаос в первом попавшемся направлении. Она влюбилась не в Онегина, а в образ, созданный её провинциальным романтическим голодом. Письмо — это не акт зрелой любви, это истерика подростка, который готов сжечь себя на костре собственных чувств. Онегин, при всей своей ограниченности, поступил с ней честнее, чем она с ним. Он не стал играть в её игру. Он не воспользовался её наивностью. За что и получил сполна спустя годы.
«Она разгадала его». «Уж не пародия ли он?»

Вот где собака зарыта! Она не разгадала его душу — она её приговорила. Увидела книги, пистоли, шиканье света — и вынесла вердикт: пародия. Не «несчастный он человек», не «ищет он чего-то», а — пародия. Это не глубина понимания. Это снобизм неофита, который сам только что вылупился из провинциальной скорлупы и уже с высоты своего нового положения судит того, кто был для неё божеством. Это месть. Тонкая, подслащенная интеллектуальным превосходством, но месть. «Я теперь знатная дама, а ты — так, разочарованный позёр».


Еще не итог.

Достоевский прав в одном: Татьяна — действительно ключевая фигура. Но не поэмы, а той мифологии, где страдание важнее счастья, где покорность ценнее свободы, где красота заложена не в действии, а в отказе от него. Он создал не анализ, а икону. И как всякая икона, она  требует слепого поклонения.

1. О «героизме» и «апофеозе».


Достоевский с его страстью к всемирному плачу объявляет апофеозом то, что является простым соблюдением правил. Солдат, не перебежавший к врагу, — не герой. Он — солдат. Врач, не укравший у пациента кошелёк, — не святой. Он — нормальный врач. Так и Татьяна, не опозорившая мужа-генерала, — не героиня. Она — замужняя женщина, поступившая так, как должна была поступить.

Вся её «трагедия» — это трагедия человека, который хочет получить орден за то, что просто не нарушил закон. И самое мерзкое, что этот орден ей выдают — уже двести лет.

2. В чём тогда суть моего спора?

Мой спор не с Постулатом. Постулат — незыблем. Мой спор — с лицемерием, которое раздувает это нормальное, ожидаемое поведение до масштабов духовного подвига.
Достоевский и ему подобные создают из Татьяны икону. А когда норму делают иконой, сама норма начинает выглядеть как нечто исключительное, почти недостижимое. Это — опаснейшая подмена. Это значит, что общество больно. Оно уже не воспринимает честность и верность как данность, а как нечто, требующее невероятных усилий и достойное слезливых оваций. И что же тогда происходит с теми, кто не справляется? Их начинают тайно (или явно) жалеть: «Ах, она не смогла, как Татьяна, совершить подвиг верности... она всего лишь слабая женщина...». Это и есть то самое оправдание ****ства... Возводя норму в ранг святости, мы заранее прощаем и понимаем тех, кто ей не соответствует.

3. Так кто же она, Татьяна? Если строго следовать Постулату, то она — норма. Не более. Но вся её драма в том, что она сама и окружающие пытаются выдать эту норму за нечто большее.

Её отказ — это не триумф духа, а отсутствие падения. И всё её «сладострастие души» заключается не в б…стве, а в желании назначить себе награду за то, что просто не сделала пакости. Она наслаждается не верностью, а ролью Верной Жены, ролью Страдалицы. Это — духовный нарциссизм, приправленный соблюдением правил.

Итог.

Идеализируя нормальное, мы обесцениваем норму и оправдываем отклонение. Татьяна поступила правильно. Но правильно — не значит гениально, свято или героически. Правильно — значит нормально.

Вся эта история говорит не о величии русской женщины, а о чудовищной болезни сознания, которое патологически ищет повод для страдания и аплодирует не подвигу, а банальной адекватности, выдавая её за невероятную добродетель.

Б.Г.