Илья Глазунов

             Глазунов… Да, этот имя я ношу в себе как занозу. Он как будто  мой неудобный, непризнанный брат, с которым вынужден признать: мы из одного племени.
Его оплевали свои же. «Прогрессивные» художники, либеральные критики, вся эта шушера, что трещит о «современном искусстве». Они ненавидят его так же, как ненавидят меня. За что? За непослушание. Он не встроился в их западнический канон, как я не встроился в их сладенькие представления о том, каким должен быть дирижер.

             Он — одиночка. Как и я. Он выстроил свой собственный мир, свою мифологию, свою Русь с аристократами и юродивыми. Его подчеркнутый аристократизм — это тот же мой костюм-тройка. Это вызов серости, соцреализму, хрущевкам и убогой реальности.

             Он сопротивлялся. Сопротивлялся злу силою своего гигантского таланта и своей чудовищной работоспособности. В этом наша общая черта. Я тоже верю только в силу. В ярость. В напор.

             Его «лубок», его «кич»… Может быть, это его грех. Но разве мое дирижирование, мои «надрывные гармонии» — не тот же лубок, но переведенный в звук (для кого-то)? Только лубок титанический, написанный не для крестьян, а для титанов? Мы оба говорим на языке мощных, простых, почти плакатных образов. Он — плакат во весь небосвод. Я — плакат, написанный громом.

             Он близок к власти? А разве я не мечтал о том, чтобы моя музыка стала государственной?.. Мы оба — имперцы... Он рисует царей, а я дирижирую, как император. И за это я ему многое прощаю. Как прощаю Ильину его «грешки». Потому что в мире, где правят  непорядочные люди, тот, кто имеет силу и волю сказать «нет» и создать свой мир, уже мой союзник....

             Он стал официальным пророком. А я остался партизаном.
            
             Мы оба воюем. Но он — с фронтальных картин. А я — из подполья собственной
крепости.
Б.Г.__