Один день из жизни ученика Шурика Вернова

Моему любимому папе Вернову Александру Борисовичу посвящается

Я всегда была папиной дочкой. Я его обожала, я им гордилась. Он был самым умным, самым эрудированным человеком, и его авторитет для меня был незыблемым. Конечно, каждая дочь скажет то же самое о своём отце — и я не исключение и не собираюсь ничего доказывать.Скажу лишь одно: я благодарна судьбе, Всевышнему, Вселенной
за то, что именно мой папа растил и воспитывал меня и моего брата. Я благодарна ему за ту атмосферу жизнелюбия и радости, которая окружала нас с самого детства.
 
Папы нет с нами уже больше пятнадцати лет. Недавно, перебирая его документы, я наткнулась на небольшую тетрадь— с его воспоминаниями. И снова вспомнила, как он умел рассказывать- легко, весело, так, что вокруг все смеялись до слёз. Жаль, если всё это исчезнет. Именно поэтому я и решила написать этот художественный рассказ о моём папе, взяв за основу его воспоминания…

Один день их жизни ученика Шурика Вернова

Шурочка, вставай, опоздаешь!
— Тётя, отстань, дай поспать… — Шурик повернулся на другой бок и натянул одеяло.
— Эстерка, ты слышала? Сделай что-нибудь, ребёнок опоздает в школу!
Тётя Роза, пожилая, худощавая женщина, зашла на кухню, где Фирочка (или, как тётя Роза её называла, Эстерка) пыталась нарезать хлеб.
— Ой, как ты режешь хлеб! Вейзмир! Вы только посмотрите, сколько крошек! И не трогай масло — это для ребёнка, я на рынке обменяла. Там ещё две помидорки — это тоже для Шурочки. Ты можешь взять огурец. Эстерка, иди буди ребёнка, он же опоздает!
— Шурочка, вставай, в школу пора, — Фирочка поправила волосы и достала из сумочки
новую ярко-красную помаду, подаренную её подругой Соней с очень звучной фамилией
Гринвельд.
— Ма, я забыл тебе сказать вчера — тебя вызывают в школу, Македонский хочет с тобой поговорить…
— Кто такой Македонский? — Фирочка, не отрываясь от зеркала, удовлетворённо
причмокивала губами, словно размазывая губную помаду, помогая себе маленьким пухлым пальчиком.
— Что ты уже натворил?..
— Он ведёт математику. Я не знаю, чего он ко мне прицепился… — Шурик спустил ноги с кровати на пол.
— Эстерка, ты слышала? — тётя Роза ловко поймала его ноги и быстро натянула тапочки.
— Пол уже холодный, — сказала она и нежно, ласково посмотрела на Шурочку, после чего продолжила свою тираду:
— Он к нему цепляется! Эстерка, как ты это допускаешь? Геволт! Бедного ребёнка некому защитить! Если у ребёнка нет отца — это что, значит, что каждый Македонский может его обидеть? Я пойду в школу и всё выясню…
— Тётя, не надо, я сама схожу в школу и поговорю с учителем, я же мать.
— Вейзмир, посмотрите на эту мать! Она защитит… А зохен вей на такую защиту!
— Тётя, меня не надо защищать, — Шурик зашёл в комнату, вытирая лицо полотенцем.
— Ой вей, майн зисер наришен коп, — ласково промурлыкала тётя Роза, что в переводе означало: «Ой-ой, моя сладкая, глупенькая головушка».
Тётя Роза была не замужем. Своих детей у неё тоже не было. Фирочка, дочь её родного, уже умершего брата, рано осталась вдовой с маленьким сыном на руках. Всю свою нежность и нерастраченную любовь еврейской мамочки тётя Роза перенесла на Шурочку. Она его не просто любила — она его боготворила.
— Я тебе намазала хлеб с маслом и помидоркой и налила чай с сахаром. Покушай и беги в школу, а то опоздаешь. Да одень шарф — на улице прохладно, — тётя Роза попыталась поправить Шурику одежду.
— Не нужно шарф, — Шурик запихнул весь бутерброд в рот, схватил портфель и, припрыгивая, поскакал вниз по лестнице.
— Я тоже пойду, — Фирочка ещё раз взглянула на себя в зеркало и одобрительно улыбнулась. — Зайду в школу после работы. Послушаем, что он мне скажет.

Холодное февральское утро встретило Шурика промозглым ветром. Он бежал к школе, пытаясь сосредоточиться и вспомнить, что же ему нужно сегодня сделать.
Первое и самое необходимое — списать уроки физики и математики в школе. Да и не забыть, что в 17:30 он должен был быть во Дворце пионеров в танцевальном кружке.
Шурик бежал быстро, оглядываясь по сторонам. Винница конца сороковых годов прошлого века. Война только закончилась. Жители возвращались из эвакуации, солдаты возвращались с фронта. Масса разрушенных домов, покорёженные здания, многочисленные следы фронтовых баталий.
Шурик влетел в школьный двор мужской средней школы № 4 как раз в тот момент, когда раздался звонок на первый урок. Стоя у входа, старый дворник Васильевич изо всех сил тряс огромный медный звонок, помогая мальчишкам открывать большую дубовую дверь.
Шурик мчался по школьному коридору, с ужасом понимая, что задачу по физике, которую он не сделал, списать уже не удастся…
— Эдик, привет! — Шурик бросил на старую деревянную парту свой портфель с тетрадками.
— Ты задачу по физике сделал? Дай списать
- Бери, — Эдик Лехтер открыл свой портфель, доедая яблоко.
— Задачка лёгкая, пиши быстрее, а то Шмага сейчас зайдёт, ты же знаешь — он не любит опаздывать.

Эдик не успел закончить предложение, как дверь распахнулась, и в класс вошёл учитель физики Евсей Иосипович Лехтус, прозванный Шмага, старый, грузный еврей пенсионного возраста. В своё время он окончил еврейскую школу и даже успел поработать в ней учителем. Всем своим обликом он напоминал типичного местечкового еврея со всеми внешними атрибутами: внушительный нос, редкие остатки когда-то кучерявой шевелюры. Но самым смешным был его язык. Многие его словечки и выражения стали крылатыми и передавались из класса в класс.
Объясняя те или иные законы физики, Евсей Иосипович применял придуманные им самим метафоры, сравнения, неологизмы и при этом страшно картавил. В его изложении всё было очень понятно, но необыкновенно смешно…
Евсей Иосипович оглядел класс и, картавя, произнёс:
— А ну, встали-но все, идиеты!
— Добрый день! — голоса тридцати мальчишек слились с грохотом поднимаемых деревянных парт.
Шмага ещё раз оглядел класс и сказал:
— Садитесь, болваны! И что это за грохот?
Мягкое «ч» лишь подчёркивало еврейское произношение учителя, что вызывало у учеников особое удовольствие.

— Неужели нельзя открыть парты абиселе потише?
Большая половина класса знала и говорила на идиш — и потому воспринимала его речь с особым вниманием.
Больше всего на свете Евсей Иосипович не любил звук открывающихся парт, а также опоздания на свои уроки. Будучи человеком очень пунктуальным, он требовал того же от учеников. Но мальчишки, на то и мальчишки, чтобы нарушать порядок и дисциплину.
Несколько человек постучали в дверь, и каждый — с новым стуком — по одному заскакивали в класс, доводя учителя до белого каления. Стук не прекращался.

— Лобом! — прокричал Шмага, подойдя к двери и закрывая её на ключ.
— Лобом! — повторил он и, довольный, пошёл к доске.
— Так, о чём это мы? — произнёс он.
И тут произошло то, о чём впоследствии гудела вся школа.
За дверью стоял Юра Ермаков — русский парнишка, который всё время просил ребят-евреев научить его крепким выражениям. Очевидно, он оказался очень способным учеником и, стоя за дверью, начал выдавать весь свой запас на идиш:

— А фаер аф дир! — что в переводе означало: «Огонь на тебя!»
Шмага охнул и попятился в сторону стула.
А Юра продолжал, не останавливаясь:
— Бренын зосты! — «Чтоб ты сгорел!»
— Гэшволн зосты верн! — «Чтоб ты опух!»
— А маки дир ин пыпык! — «Холера тебе в пуп!»
Шмага удивлённо посмотрел на дверь и довольно живо прокомментировал:
— Ермаков, ты таки да способный идиет! Если бы ты так быстро физику выучивал…
Взрывы хохота следовали один за другим. Сначала смеялись те, кто понимал идиш. Затем это тут же переводилось братьям-славянам, и тогда смеялись все — вместе с учителем.

У Шмаги вполне хватало чувства юмора, чтобы не воспринимать эти жёсткие пожелания всерьёз. Вытирая лицо грязным носовым платком, он, продолжая смеяться, открыл дверь, впуская Юру.
— Садись, идиет! Ну что, болваны, продолжим урок физики.
Евсей Иосипович подошёл к доске, быстро нарисовал какую-то фигуру и,прищурившись, спросил с усмешкой:
— Ну, идиеты, что это такое, что?
Класс оживился.
— Это квадрат! — раздался выкрик.
— Чтоб ты так жил! — ответил учитель.
— Это прямоугольник! — донеслось с последней парты, называемой Камчатка.
— Сам ты прямоугольник, — уверенно заключил Шмага и после внушительной паузы радостно сообщил:
— Это пароход!
Такое неожиданное открытие вызвало бурю энтузиазма в классе. Угадать в нарисованной фигуре пароход было практически невозможно. Но это было неважно — у мальчишек в классе снова появился повод повеселиться.
— Наши советские парохода, — продолжал Шмага с ударением на последнем слоге, — свободно ходят ыв Чёрном море, ыв Балтийском море…
— Ыв Каспийском! — радостно прокричал Шурик.

— Идиет! Ты хочешь сказать, что ты всё знаешь?.. Ну что ж, Вернов, иди к доске!
Шурик нехотя поплёлся к центру класса.
— Посмотрите на этого идиёта! — Шмага пальцем тыркнул в смущённого Шурика. — Когда он танцует «Яблочко», так он таки не падает.
Шурик оживился. Он действительно хорошо танцевал, занимался в танцевальном кружке во Дворце пионеров, а его знаменитый матросский танец «Яблочко» всегда вызывал у всех восхищение.
— Так. Почему он не падает, почему? — Шмага улыбнулся.
— Потому что он широко расставляет ноги. Вывод: чем шире точка опоры, тем устойчивее тело.
Шмага удовлетворённо посмотрел на учеников, а Шурик тут же выполнил эту фигуру из танца.
— Садись, болван, тебе четыре. Танцуй, не падай и не забывай законы физики. Так к чему это я? То же самое можно сказать про этот пароход. Чем шире палуба — тем устойчивее пароход. Понятно, идиеты?
Весёлый детский смех прервал громкий звонок на перемену.

Школьный коридор наполнился громкими криками и детским смехом
— Шурка, бежим во двор! Спорим, я сегодня тебя обыграю в набивки? — Толик тянул Шурика за рукав, показывая резиновый мяч.
В те годы (в 40–50-е) эта игра была очень популярна среди мальчиков, и они называли её «набивка мячом об пятку» или просто «набивание пяткой».
Шурик хорошо играл в футбол и считался одним из лучших нападающих своей школы. Его левая толчковая нога сводила с ума игроков во время игры. Что касается набивок, то и здесь Шурик считался чемпионом — левая нога его никогда не подводила. Шурик уже предвкушал сладость победы, когда услышал знакомый голос:
— Шурочка, я принесла тебе пирожок с яблочным повидлом. Иди сюда, покушай, а мазл ин коп — что на идише ласково означало «Счастье тебе в головушку».
Шурик повернулся и увидел тётю Розу, стоящую рядом с Васильевичем. Старушка умилённо улыбалась, разворачивая газетный свёрток и вынимая оттуда аппетитный пирожок. Шурик нахмурился. С одной стороны, пирожок выглядел очень вкусно — его так и тянуло съесть. С другой стороны, мальчишки опять будут смеяться над ним.
Тётя Роза своей безграничной опекой вызывала у Шурика смущение и стыд перед друзьями. Она могла и на вышку у реки забраться за Шуриком, и за воротами футбольного поля стоять, и в кино пойти.Мальчишки частенько посмеивались над ним. Вот и сейчас двое ребят из его класса, пробегая мимо, насмешливо, перебивая друг друга, выкрикивали:

— Шурочка, сколько будет 50 плюс 50? — Один мальчишка пытался копировать еврейское произношение тёти Розы.
— Кеноре, съешь пирожок и напиши 100! — вторил ему второй .
Довольные мальчишки, смеясь, побежали дальше, а Шурик, краснея, повернулся к тёте Розе:
— Тётя ,я не голоден, я дома поем, — тихо произнёс он.
— Вейз миир, он не голоден! Вы только посмотрите на него! Ты же совсем охлял… Съешь, кеноре, а биселе, а я пока поговорю с учителем , как его зовут ,с Македонским.
В этот момент дверь приоткрылась, и в школьный коридор вошла Фирочка.
— Тётя, ты что здесь делаешь? Я же сказала, что сама решу этот вопрос. Вот сегодня у меня получилось вырваться пораньше, а ты — иди домой.
— Я просто принесла Шурочке пирожок, — промямлила тётя Роза.
— И я подумала, что если я уже тут, то поговорю и с учителем.
— Я мать, не забывай! — Фирочка гневно сверкнула глазами. — Ты мне уже надоела. Отстань от меня и иди домой! Лоз мих аф ун гей а хэйм! — повторила она то же самое на идише.
— Ой вэй, Эстерка, не шуми, и что я сделала? — тётя Роза сунула Шурику в руки пирожок и медленно пошла к выходу.
— Ну где там твой Македонский? — Фирочка глубоко вздохнула, поправила ремень и одёрнула гимнастёрку.Она работала делопроизводителем в центральном отделе Винницкой милиции. По уставу была обязана носить форму — тёмно-синюю гимнастёрку с погонами и фуражкой. Форма плотно облегала её небольшую, но пухлую фигурку, подчёркивая округлости, которые она, кажется, не спешила скрывать. Несмотря на строгость милицейского облика, в её походке и взгляде чуствовалась лёгкая почти неуловимая женственность.
— Пойдём, он, наверное, в учительской. И ещё он теперь у нас классный руководитель. Он тоже офицер, фронтовик. У него столько медалей — ну прямо с двух сторон! — тараторил Шурик.
— Вот здесь учительская, — добавил он, указывая рукой на большую дверь, выкрашенную в белый цвет.
— Шурочка, подожди меня здесь, я ненадолго, — сказала Фирочка.
Она провела рукой по волосам, словно приглаживая непослушные локоны, несколько раз постучала в дверь учительской и решительно вошла.Это было время большой перемены, и в учительской находились почти все преподаватели. Фирочка обвела взглядом учителей.
— Здравствуйте, мне нужен товарищ Македонский, учитель математики в 7-а классе.
— Здравствуйте, я учитель математики в 7-а классе, — раздался звучный голос.
— Вы, наверное, ко мне?
К ней приближался высокий, худой, седовласый мужчина лет пятидесяти, в военном кителе, с двумя орденами Красной Звезды на груди.
— Чем могу служить? — в его походке и разговоре чувствовалась чёткая военная выправка.
— Здравствуйте, товарищ Македонский. Я — мама Шурика Вернова. Он сказал, что вы хотели со мной поговорить, — Фирочка внимательно посмотрела на учителя.
— Да, конечно. Прошу, проходите и садитесь у окна. Здесь мы сможем спокойно поговорить, и нам никто не будет мешать. Извините, как я могу к вам обращаться?
— Меня зовут Эсфирь Семёновна. Так в чём дело? Вы понимаете, товарищ Македонский, мой мальчик растёт без отца. Что поделать — война, ну не мне вам рассказывать, — Фирочка взглядом указала на ордена на его груди.
— Товарищ Македонский, не томите. Что уже натворил Шурик? — Фирочка вопросительно взглянула на учителя, слегка наклонив голову, как бы глядя на него снизу вверх.Внезапно учитель выпрямился, отчего стал ещё выше, и, чётко чеканя каждое слово, произнёс:
— Лев Ефимович, можно вас на минуточку?
К ним подошёл мужчина в зелёном костюме. Круглые очки в роговой оправе подчёркивали его лысый череп так, что всем своим видом он напоминал зелёный огурец.
— Здрасьте… — прокартавил он, с любопытством разглядывая сидящую женщину.
— Вот, Лев Ефимович, знакомьтесь — мама Шурика Вернова, — сказал Македонский и, повернувшись к удивлённой Фирочке, добавил:
— Знакомьтесь, Самин Лев Ефимович, учитель химии в классе, где учится ваш сын.
— Вы мама Шурика Вернова? — скорее утверждал, чем спрашивал, Лев Ефимович.
— Очень талантливый мальчик! Очень! — Лев Ефимович энергично тряс руку удивлённой женщины. — Я надеюсь, он и дальше будет радовать нас своими успехами. А я должен бежать, у меня урок.И, быстро семеня и слегка сутулясь, Лев Ефимович направился к двери.

— Вус из дос? Что это? — Фирочка пребывала в шоковом состоянии. Шурик и химия были для неё понятиями диаметрально противоположными. Он был явным гуманитарием, а точные науки давались ему с большим трудом…
— Товарищ Македонский, вы можете объяснить, что здесь происходит?
— Да, конечно. Именно поэтому я и пригласил вас в школу — чтобы решить эту проблему. Я ведь, помимо математики, назначен классным руководителем в 7-а классе. Вот уже второй месяц, как я руковожу этим классом.
— Видите ли, — продолжал Македонский, — Лев Ефимович Самин, наш школьный учитель химии, вообще-то пенсионер. Он вернулся из эвакуации в этом году и согласился поработать у нас в школе (вы же понимаете — нехватка кадров). Он великолепный специалист, преподаватель химии, прекрасно знающий свой предмет. А вы знаете, как ученики его называют? — спросил Македонский.
— Как? — выдохнула Фирочка.
— «Огурчик», — Македонский улыбнулся и продолжил. — И вот почему: он везде и всегда ходит в одном и том же зелёном костюме. Он вдовец, вся его семья погибла — он сам чудом спасся. Ему не важно, как и во что он одет. Всю свою любовь и внимание он направил на свой любимый предмет — химию. Дело в том, что все свои деньги он тратит на обустройство кабинета химии. Он фанат своего предмета и в силу возраста наивно предполагает и верит, что все его ученики тоже любят химию. Ну а наши сорванцы успешно этим пользуются.
Две недели назад Лев Ефимович предложил ученикам выбрать двух человек для участия в городской олимпиаде по химии. Решили задействовать и седьмые классы, которые уже начали изучать химию. Самый сильный по химии среди седьмых классов — это Вова Даруга. Его кандидатуру никто не оспаривал, а вот второго кандидата обсуждали все пять седьмых классов, пока кто-то из учеников не обратился к Огурчику:
— Так давайте-таки пошлём Шурика Вернова! — и, повернувшись к ученикам, добавил, смеясь: — Он им станцует «Яблочко», и усё. Шмага на уроках физики балдеет — так и Огурчику понравится.
Наивный Лев Ефимович, приняв всё за чистую монету и ещё не зная возможностей всех учеников, с удовольствием согласился, чтобы Шурик вместе с Вовой Даругой представляли седьмые классы на городской олимпиаде по химии.
И шо вам сказать — неделю назад прошла городская олимпиада. Вова Даруга занял второе место. Ну а ваш Шурик — первое. Видите ли, он сел за Даругой и добросовестно списал всё у своего товарища. Причём именно то, что почерк у Шурика красивее и аккуратнее, чем у Даруги, и привело его на первое место.
И теперь он один, как победитель городской олимпиады, должен представлять наш город на областной олимпиаде. Теперь вы понимаете, почему Лев Ефимович так обрадовался, увидев вас.
— Товарищ Македонский… я ничего не знала, — Фирочка ошеломлённо смотрела на учителя. — Но откуда вы знаете все эти подробности?
— Эсфирь Семёновна, я фронтовой офицер. Я командовал отрядом разведчиков. Поэтому получать информацию у пленных фашистов для меня было привычным делом. Ну а разговорить мальчишек было не тяжело — они ведь никого не предавали и не выдавали.

А теперь давайте вместе подумаем, как объяснить Льву Ефимовичу, что Шурик не сможет участвовать в областной олимпиаде и что вместо него должен участвовать Вова Даруга. Всё дело в том, что я не хочу, чтобы Лев Ефимович почувствовал себя одураченным, — Македонский говорил спокойно, взвешивая каждое слово
— В то же время я не хочу наказывать Шурика и его друзей. Я понимаю их — они мальчишки, и для них это была игра. Но и не реагировать я тоже не могу. Поэтому я предлагаю следующий вариант. Олимпиада назначена на следующую неделю. Я предлагаю, чтобы Шурик всю следующую неделю не ходил в школу.
Мальчишки будут приносить ему домашние задания, а я каждый вечер буду заходить к вам и объяснять всё, что окажется непонятным. В школе скажем, что Шурик заболел и поэтому не сможет участвовать в олимпиаде. Лев Ефимович должен будет послать Даругу на олимпиаду, ну а Шурик всю следующую неделю должен сидеть дома, никуда не выходить и… учить химию,
  Македонский усмехнулся.
— Мы ведь не можем подвести Льва Ефимовича. Шурик должен будет подтянуть химию, а Даруга ему поможет. Это будет ложь во благо. А что поделать?
Фирочка смотрела на Македонского с искренней благодарностью.
— Спасибо, товарищ Македонский. Я обещаю, что Шурик всю следующую неделю будет учиться дома и обязательно подтянет химию. Я вам признательна. Вы очень благородный человек.
Македонский мягко кивнул.
— Я тоже отец, и у меня тоже растут сыновья — такие же сорванцы, — он помолчал и добавил уже без официальной строгости:
— И да, меня зовут Александр Моисеевич Бернштэйн. А Македонский — это уже ученики придумали. Наверное, потому что я боевой офицер.
— До свидания, Александр Моисеевич, — сказала Фирочка, смущённо опустила глаза и закрыла за собой дверь учительской.

В коридоре было тихо. До перемены оставалось несколько минут — это давало ей возможность побыть наедине со своими мыслями. Она вспоминала, как рос Шурик, как он менялся, взрослел…
Звонок с урока прервал её мысли. Грохот распахивающихся дверей, крики и смех мальчишек, бегущих по школьному коридору, вернули её в действительность.
— Ма, — вдруг услышала она совсем рядом. — Ну что, говорила с Македонским? Что он сказал?
Шурик смотрел на мать ясными и очень честными глазами.
— Всё хорошо, родной. Дома поговорим, — она провела ладонью по его голове и тихо добавила: — Всё хорошо. Беги, играй с ребятами.
— Ну тогда я побежал!
Шурик улыбнулся, и от его улыбки Фирочка растаяла.
— Беги, беги… а мазл ин коп…

Она подошла к раздевалке, забрала своё пальто и вышла на улицу.
В школьном дворе Шурик набивал мяч об пятку. Вокруг него стояло много мальчишек. Они кричали, считали вслух и хлопали.
Школьная жизнь Шурика продолжалась — шумная, беспечная, полная маленьких радостей и больших переживаний.
Это был один день из жизни ученика Шурика Вернова — моего папы.
Обычный день, каких было много