Мой Отец - гроза лентяев

В наше время многим покажется странным, но у нас в семье всегда всё решал отец. Это была не тирания, нет, это был такой тихий советский  абсолютизм. Знаете, в стиле — когда власть держится на паузах и одном приподнятом скальпеле-брови. Последнее слово всегда было за ним, и обычно это было слово «Нет», сказанное с такой интонацией, будто он только что отклонил законопроект в Думе, хотя мы просто спрашивали, можно ли нам включить отопление в ноябре.
Если бы Вы смотрели на моего отца, то сказали бы : «Этот человек не просто глава семьи, он — бог в масштабах отдельно взятой хрущевки, только без этой раздражающей привычки прощать грехи». Он не принимает ни в чем помощи. Вообще. Это патологическое мужское упрямство. Есть такой тип людей — они скорее истекут кровью на ковре, чем спросят, где лежат пластыри, потому что «я сам знаю траекторию своих вен, не лезь».
Я представляю его похороны. Это будет так: дождь, старое кладбище и гнетущее чувство, что мы всё делаем недостаточно элегантно. И вот представьте: я несу его гроб, у меня потеют ладони, спина хрустит, и тут крышка приоткрывается ровно настолько, чтобы оттуда высунулся его указательный палец. Он стучит по дереву и говорит: «Так, поставьте. Я сам себя донесу. Ты не за тот край держишь, у тебя хват как у балерины, ты мне всю геометрию спуска испортишь».
Он бы вылез из гроба, поправил пиджак и пошел бы к могиле сам, ворча под нос: «Если хочешь, чтобы тебя похоронили нормально, — делай это сам». А в конце он бы обернулся и добавил: «И не забудьте выключить свет в зале прощания, я за него платить не собираюсь, пока лежу тут бесплатно».
Это командирское воспитание: когда даже смерть не является уважительной причиной, чтобы позволить сыну проявить инициативу. Последнее слово останется за ним, даже если это будет эхо от падающей земли. И, скорее всего, этим словом будет: «Криво».

«За окном шторм и ураган, но дома вам не сидится…»
Вы слышите этот тон? В Российском прогнозе погоды ведущий никогда не говорит просто о дожде. Он говорит о твоей личной неудаче. Как будто ты сам виноват, что циклон пришел с Балтики. «Там ливень, идиоты. Но вы же всё равно попрётесь на улицу в своих тряпочных кедах, не так ли? Удачи с пневмонией, увидимся в новостях».
 Мой отец обожает такие прогнозы. Для него это не предупреждение, а вызов. Метеоролог говорит: «Ветер будет сдувать головы с плеч», а отец слышит: «Идеальное время, чтобы подрезать кусты крыжовника».
Он выходит на улицу, когда деревья гнутся под углом в сорок пять градусов, и стоит там с секатором, борясь со стихией. Если его унесет торнадо, он не будет звать на помощь. Он просто будет лететь внутри воронки, потирая пальцами обшивку чьего-то пролетающего мимо дома и ворча: «Смотри ка, дешевый сайдинг, я же говорил им, что облетит при первом же сквозняке».
Это специфическое мужское упрямство делает даже прогноз погоды актом агрессии. Евгения Неронская сообщает о геморрое сразу после шторма, и в голове моего отца это звучит как логическая цепочка. «Шторм, ураган, геморрой — типичный вечер вторника. И всё потому, что кто-то посидел на холодном камне, когда я говорил ему встать».
Представьте его в лодке во время библейского потопа. Вода заливает всё, кругом тонут цивилизации, а он сидит на корме и вычерпывает воду чайной ложкой. Я тянусь к нему с современным насосом, а он бьет меня по руке:
— Убери это пластиковое барахло. У него нет души. Я сам вычерпаю.
— Пап, вода прибывает быстрее!
— Это потому что ты неправильно дышишь. Ты создаешь лишнюю влажность в атмосфере, выдыхай в сторону, не мешай работать.
Даже если он окажется один на необитаемом острове, он не будет писать «SOS» на песке. Он напишет: «ЗДЕСЬ ЗАНЯТО». И если мимо будет проплывать корабль, он спрячется в кустах, чтобы, не дай бог,не подумали, что он не справляется с добычей кокосов при помощи собственного коленного сустава.
Эта мания контроля доходит до абсурда. Я уверен, если он попадет в ад, он через пять минут отберет у дьявола вилы.
— Ты неправильно помешиваешь грешников, — скажет он Сатане. — У тебя нет системы. Ты просто тычешь их в спину, а надо по часовой стрелке, чтобы обжарка была равномерной. Отойди, я сам. И закрути этот вентиль на котле, у тебя теплопотери такие, будто ты не в преисподней, а на Казанском вокзале  в январе.
В этом вся суть. Мы живем в мире, где даже природа пытается нас убить, а мой отец просто хочет, чтобы его оставили в покое с его правом страдать максимально неудобным способом. Потому что ничто не приносит военному большего удовлетворения, чем осознание того, что он мучается по собственной технологии, не прибегая к чужим советам.
«Да, я мокрый, у меня болит спина, и меня только что переехал грузовик, но, по крайней мере, я сделал это сам. И я сделал это ПРАВИЛЬНО».
 Когда наступит конец света, мой отец не побежит в бункер, построенный правительством. Он сочтет его «излишне оптимистичным и плохо проветриваемым». Вместо этого он выйдет на задний двор с ржавой лопатой и начнет копать собственную яму, ворча под нос, что государственные стандарты глубины не учитывают особенности местной глины.
Если за ним придет Смерть в черном балахоне и с косой, он первым же делом осмотрит инструмент.
— И это ты называешь заточкой? — спросит он, вытирая руки о несвежее кухонное полотенце. — У тебя лезвие завалено на два градуса влево. Ты не души жнешь, ты их просто кромсаешь, как пьяный садовник живую изгородь. Дай сюда, я поправлю, пока мы не дошли до рукоприкладства, а то мне будет стыдно.
 Его рай — это место, где всё сломано, но под рукой есть бесконечный запас изоленты и набор ключей, которые не подходят ни к одной гайке. Потому что блаженство для него — это не отдых на облаке, а возможность доказать Вселенной, что её законы физики — это лишь общие рекомендации, которые он, так и быть, готов игнорировать ради достижения идеального результата самым извилистым путем.
Даже его последние слова, скорее всего, будут адресованы врачу: «Уберите дефибриллятор, доктор, вы создаете помехи. Я уже настроил свой сердечный ритм по внутреннему секундомеру, просто не мешайте мне завершить процесс по инструкции».
 Когда его душа окончательно покинет тело, он не пойдет на свет в конце тоннеля. Вместо этого он остановится, чтобы изучить конструкцию самого тоннеля.
— Слишком большой радиус кривизны, — проворчит он, пытаясь нащупать стык между реальностями. — И освещение... Кто вообще проектировал эти фотонные потоки? Здесь явный перерасход энергии на пустом месте.
Оказавшись у врат, он не станет каяться. Он достанет из призрачного кармана складной метр и начнет замерять расстояние между прутьями золотой решетки. Пока апостол Петр будет искать его имя в книге, наш герой успеет заметить, что петли на воротах давно не смазаны и издают звук, который на полтора децибела выше допустимого для райского спокойствия.
— Слушай, уважаемый, — скажет он, указывая пальцем на фолиант. — У тебя там на странице 412 чернильное пятно перекрывает дату моего рождения. Ты бы лучше использовал капиллярную ручку, а не это древнее перо. Хочешь, я тебе покажу, как сделать самозаправляющийся чернильный тракт из подручных облаков?
Его не пустят ни в ад, ни в рай. В аду он тут же начнет оптимизировать подачу газа в котлы, чтобы повысить КПД горения, чем вызовет депрессию у чертей. В раю он разберет арфу первого попавшегося ангела, чтобы перетянуть струны согласно математической последовательности Фибоначчи.
В итоге для него создадут отдельное измерение. Небольшую мастерскую, где вечно капает кран, который нужно починить, и стоит старый карбюраторный двигатель, который никогда не заводится с первого раза. И это будет для него истинным вечным блаженством — бесконечный процесс доведения несовершенного мира до ума.
 Спустя пару столетий в этом локальном измерении наступит идеальный порядок. Кран перестанет капать, обретя вечную прокладку из сверхпрочного эфира, а карбюратор начнет выдавать мощность, нарушающую все известные законы термодинамики. И тогда ему станет по-настоящему скучно.
Он присядет на верстак, вытрет руки ветошью, которая сама собой очищается от масла, и посмотрит вверх, туда, где за границей его мастерской пульсирует необъятная Вселенная. Его взгляд зацепится за ближайшую сверхновую звезду, и он недовольно поморщится.
— Слишком много ультрафиолета в спектре, — пробормочет он, нащупывая в кармане разводной ключ. — И цикл пульсации явно сбит. Кто так строит галактики?
Он поймет, что мироздание — это всего лишь гигантский механизм, который кто-то запустил и бросил на произвол судьбы, не удосужившись провести даже базовое техническое обслуживание. Звезды гаснут без чертежей, черные дыры засасывают материю без всяких фильтров грубой очистки, а планеты вращаются по орбитам, которые давно пора отцентровать.
Он встанет, поправит воображаемую каску и шагнет прямо в пустоту. В его голове уже зреет план полной реновации Млечного Пути. Он начнет с того, что установит на каждой комете датчики курсовой устойчивости и проведет ревизию гравитационных полей в поясе Койпера.
Через миллион лет астрономы на далеких планетах увидят, что космос внезапно стал симметричным, тихим и подозрительно эффективным. Вселенная больше не будет расширяться хаотично — она будет делать это строго по графику, утвержденному мастером с разводным ключом в руках, который наконец-то нашел работу, достойную его перфекционизма.