Сказка о Долгожданушке и муке...

Жила-была девица в нашей деревушке. Помнится, и я дёргал её за белокурые косички, когда мы детьми бегали по двору и искали кошку, потерявшуюся в прошлом веке. Всем она вышла: и лицом, и статью. Только вот одно — через край умна была. На всё у неё если не ответ, так уж вопрос из рукава достанет.

Время быстро летит, и вот настала пора замуж выходить, а кому и жениться. Я, как в пору вошёл, с первым теплоходом в город уехал, а вот что про Долгожданушку бабка Параскева сказывала.

Женихи к ней — без умолку. Кто с нашей деревеньки, кто из соседней, было дело аж сразу двое за тридцать вёрст на конягах наперегонки прискакали свататься, а она всё ни в какую.

— На что они мне? — говаривала она родителям. — Разве замуж вышла — и вдруг счастлива стала? Нет, не пойду… Я ещё много о жизни не знаю… Подумать надобно…

И сама закрывала ворота перед женихами. Поездили молодцы-удальцы, постучались,в ножки покланялись, да и перестали.

— Отвадила, — судачили деревенские девки. — Ну и хорошо, нам больше достанется.

— Ты, Жданка, дождёшься у меня! — покрикивал на нее отец. — Выгоню из дому — тогда быстро мужа найдешь!

— И что тебе, доченька, всё никак никто не приглянется? — слезно вопрошала мать ввечеру.

— Чего-то неведаю я, матушка, чтобы жизнь прямо пройти. Что нужно знать,ты скажи, чтобы хорошей женой да матерью быть?

— Ох, Жданюшка, — вздыхала мать, — чересчур мы тебе умную головушку с отцом дали. Была бы поглупее — давно бы замуж выскочила.

Так прошло ещё пару лет — в сухоте и раздумье. Бабка их отправилась бродить по небу, а свою покосившуюся избёнку оставила на попечение родным. Вот и отец нашей долгоцветущей невестушки долго не мудрил: взял да и выселил дочку в бабкин дом. Посадил на телегу, кинул мешок муки,что с мельницы привез, да и отправил восвояси.

Осталась невеста одна в ветхой избёнке — хозяйством обзаводится. Походит, поплачет о своей кручинушке, да и спать уляжется.

Рыдает она как-то над мешком с мукой, а та вдруг её и спрашивает:

— Пошто, Долгожданушка, на меня слёзы льёшь? Того глядишь, и пересолишь.

— Оюшки! — встрепенулась она. — А я больше не буду.

— Ну рассказывай, пошто белым золотом кидалась?

— Ох, жизнь моя непростая. Всё я никак себе мужа не найду.

— Неужто молодцов деревня рожать перестала? — вопрошала мука.

— Да женихи-то есть, только вот я думаю, что чего-то я не знаю, перед тем как замуж выходить. Слова мудрого будто бы мне не сказывали.

— Это поправимо. Слово мудрое у меня для тебя припасено. Только ты меня помногу не пользуй — дай пожить. Я же мучка непростая: в девицах пшеницею возле церковки росла, много чего слыхала, это опосля меня жизнь перемолотила - мукою сделала.

— Хорошо, сполню, буду тебя беречь, — пообещала девушка.

— Ну вот, слушай: пойди в субботу ко второй запруде. Там у кривой берёзки мостки есть. Полощи бельецо, да ни на кого не гляди. Авось найду я тебе суженого...

Так бедовая и сделала. Пришла она на те мосточки, начала полоскать бельецо, а тут рыбачок на лодочке из-за острова выплывает — на неё поглядывает. Подъезжает и спрашивает:

— Ты чего это, девица, подол свой опустила, как меня увидела?

— Ножки — для мужа. А ты кто такой? Проезжай мимо.

— А колечка-то нет на пальце! — заметил паренёк. — Сказывай, из какой деревни? Меня Нилёшкой кличут, а тебя как?

— Рыбу в реке ловишь, а невесту на суше не словить? — усмехнулась девица. — Коли судьба — так и сам найдёшь.

И нашёл-таки рыбачок свою суженую. Пришёл к Жданьиным отцу с матерью в ножки поклонился и благословения попросил. Свадебку сыграли. Зажили душа в душу.

Много раз подходила жена к заветному мешочку и благодарила за мужа.
"Спасибо матушка-мука, за моего Нилёшу!"

Рукастый он у неё оказался: всё по хозяйству починил, поправил, новое крыльцо срубил, так что даже изба, которая с четверть века на реку клонилась — выпрямилась и прямехонько стоять стала. «А что, коли такое крыльцо поставили, так не корягой же на мир смотреть».

— Ты, Долгожданюшка, как я. Мы с тобой — две сестрицы, — поучала её белая. — Тебе вот что сейчас надобно. Ты — мука, а муж твой — вода. Воду с мукой замешать, да в тёплое место поставить — вот тесто и взбродит. Детей тебе, девка, надо, вот что!

Всё бы ничего, да только не было у Долгожданы детей. Ходит грустный Нил на реку, а с реки домой возвращается ещё печальнее. Так и супруга его: на поле идёт — глаза слезами наливаются, а обратно — заплаканные очи от людей прячет.

— Прокисла девка-то, — резали языками соседи.

— Конечно, не нонешняя, — отвечали другие. — Уж не родит. Как пить дать...

Не раз подходила Ждана к мешочку, но советчица молчала. Ни словечка, ни утешения.

Пришла в деревню Масленица. И много народу собралось в Жданьином доме: друзья и недруги — все в одну избу набились. Бабы, которая половчей, блины на сковородах пекли, другие пироги в печь кидали, а Долгождану за творогом и сметаной к бабке Парасковье послали — в те времена у неё ещё две коровки на дворе жили.

— Вы, бабы, у меня вот из этого мешка муку-то не берите, — это у меня для просвирочек припасено, — наказала соседкам хозяйка перед уходом.

— Ну, уж само собой, — затрясли те раскрасневшимися щеками.

Но как только хозяйка вышла за порог: «Что это она будет просвирки есть, а нас подсыпкой куриной потчевать? Давай, бабы, черпай православную!» Так и закончила свой век намоленная мука в толстых брюхах деревенских баб с мужиками. Блины локтями мерили, не то что в нынешние времена. Дикие люди были, хотя, может, и до сих пор остаются.

Погуляли, поплясали, блинцов поели — справили Масленицу, да и разошлись.

Опустел гостеприимный дом. Зашла она в горницу, а там - мешок пустой. И заплакала горько, и возрыдала:

— Как же вы, бабоньки, такое со мной сотворили-то?..

Тут из мешка слабым голоском наперстница ей и отвечает:

— Осталось меня уж совсем чуть-чуть, в самом краюшке, на наперсток жизни всего. Высыпь на тарелочку, сделай милость.

— Да из тебя бы только просвирочки делать, а  они скотине на корм… Ой, горе-то какое! Прости нас, мученька. Не досмотрела я…

Высыпала она остатки на тарелочку, а та ей и шепчет:

— Ты, Жданюшка, на людей не серчай, зла в сердце не держи, а то к земле пригнёт. Зло на сердце — ведь как камень - прощать всё надобно. Тяжеленько, а поброди, поброди, да и снова пробуй жить сызнова. А за меня не тужи — планида моя такая. А тебе вот что ещё не досказала. Ты — мука, муж твой — вода, дети ваши — тесто поднявшееся. Останется в печь положить, да испечь. Жизнь вас сама у огня вертеть будет, а если же просмотрит — так люди на угли не забудут покласть. Только смотри, долгонько у огня не вертись, а то сгоришь.

— Так нет же у мне детей-то! — вскрикнула Долгождана.

— Будут! — вымолвила мука, и тут же резкий порыв ветра отворил окошко и сдул с тарелочки остаток прямо на хозяйку.

— Теперь ты — я. Мудрость моя — твоя… — я-я-я… — доносилось эхом по ветру, взмывающему ввысь.

Через три месяца, пойдя в баньку и осветив себя лучиной, Долгождана заметила округлость на талии. Обняла она живот и бегом, набросив что-то сверху на себя, босая побежала в избу:

— Нилёшенька! У нас ребёночек будет! Девочка… Беленькая… как мука…

Девочка и вправду родилась беленькая — ладненькая, как просвирочка. С тех пор наша Долгожданушка уж никого к себе в дом не пускала. И много ещё посылала судьба ей с семейством разных горестей и испытаний. Как известно, соседи в деревнях друг дружку не любят, пакостят. Только жила Долгождана с тех пор мирно, бока ей люди пообпалили. Верно в самый раз испеклась и мать, и жена.