История Юхана Крэилла, риттара из Алиски. Часть 19

ОТРАВИТЕЛИ

– Вся, вся содеела, како литвинка-зелейница молвила! – Катерина, жена Димитрия Шуйского, самого Малюты Скуратова-Бельского дочь родная, в супружнее ухо с придыханьем шептала, губищи свои влажные оттопырив, будто бы два пельменя-жылгыра татарских.

– Да ты почто шипишь-то, аки ехидна подколодная! – Отпихнул князь супругу. –  Ушеса вся слиной своея искрапляла! Кто зде услышати може? Како  содеела, кум аще твой и сыновец* мой злохитренный живый доселе... Юшка носом излилася токмо да занедужил мало, полегку! Колико зелья багульного ты в вино вверзила? А не ли воспряне воутрие?! Да истина вся наясне внезапу изобнажитися… Спасе, Бог, и помилуй… Не ровен час, рать Скопина под Можайском со немчинами пришлыми, мездниками** Пунция на Москве возбунтуется! Да братец, государь наш, во раз смикитит, кто про худое восхотел измыслити… Ох, не миновати беды нам! Не то  и вовсе глав не сносити.

_______________________________________
*Племянник (старорусск.)
**Наёмниками (старорусск.)


…В тревоге великой и ярости метался князь по  горнице-повалуше, в полумрак погружённой. Накануне, на пиру по случаю крестин сына новорожденного князя Ивана Воротынского, к коему молодой воевода Михайло Васильевич Скопин-Шуйский восприемником приглашён был, а супруга Димитрия Шуйского, Катерина, восприемницею, матерью крёстной, – с поклоном поднесла она куму своему вина сладкого чарку серебряную.

– И коня ба сякыя доля сулемы исполу с мышьим зелием* сверзила! Почитай, золотник** цельный чалого пороха!***

_______________________________________
*Соли ртути с мышьяком
**4,266 грамма – ок. 1 ч/л
***Серого порошка


Катерина, лицо ладонями закрыв, будто б даже всплакнула слегка от обиды.

– Нежто я, господине и супруг мой, попрешница ти? Глагола единого супротив не молвила! Пошто пеняешь гаждением горшим? Михрютка-то, Скопин, гляди-кося, великан кой – со дюжину вершков* ростом, не мнее, баатырём сложенный, в плечах сажень косая… Да молод още и крепок, что дуб твой! Колико зелия надобно, с ног его, с песей  дабы свалити? Бог един ведает!

_______________________________________
*196 см (12 вершков + 2 аршина) – старорусская систма измерения роста человека. Судя по обнаруженным в нач. 1960-х гг. в саркофаге Архангельского собора Кремля останкам, рост Михаила Скопина-Шуйского на самом деле составлял около 190 см.


В хоромах княжеских государева братца суета и переполох несусветный царили.

Дворня вся уж и с ног сбилась, не зная, чем хозяев ещё ублажить да умилостивить. Страшен во гневе господин их -  Димитрий Шуйский, первый осадный и для вылазок у Калужских ворот воевода при брате своём, Великом князе Василии Иоанновиче. Не приведи Господь, под горячую руку ему подвернуться! Хорошо, ежели просто ещё каблуком об пол топнет, подсвечником-шандалом или кубком оловянным запустит. А то ведь и батогов повелеть всыпать может, не то и на дыбу вздёрнуть.

Людишки такие невзрачные, с душой мелкой, по злобе своей, изнутри их снедающей, завсегда сладострастие особое к мучению тех, кто слабее и ниже их рангом,  питают!

Явлением же на Москве Михайло Скопина-Шуйского, Геркулесу подобного, не только, что Шуйские, но и прочие бояре  изрядно напуганы  были! Такая любовь, какой воспылали людские сердца к «Ахиллу руоскому», как келарь обители Троицкой Авраамий*, в ту пору сам в Москве обретавшийся,  нарёк его, им-то самим вовеки не снилась.

_______________________________________
*Авраамий Палицин (ок.1550 – 1627) – монах Троице-Сергиевой лавры, церковно-политический деятель, писатель и публицист XVI - XVII вв., племянник летописца Варлаама Палицина.


Опасность для себя немалую они в том увидели!

С ратью-то, в битвах многих испытанной, да людьми, огни и воды прошедшими, ещё и в союзе со шведами  да с любовью и славой в миру такими, воевода молодой Скопин-Шуйский едва ли не большей угрозой для них, чем сам Сигизмунд и все поляки с литвинами и Вором тушинским вдруг показался.

Более других же обеспокоен братец царёв, Димитрий, был.

Ни одной битвы сам выиграть не сумевший, давненько уже он и сам на престол царский зарился. Наследников-то иных ведь у царственного брата его, Василия, никаких не было. И хоть государь, Великий князь, и немолод уж был, но о дне кончины его, когда бы бразды правления сам Димитрий к рукам прибрать мог, один Господь только ведал! А в браке Василия с молодой княжной Марией Буйносовой-Ростовской неровен час могли и другие претенденты на трон появиться царский.

«Да хоть и не станется настольнику царскому народиться,  обаче Михрютке Скопину за избавление своё людишки-то благодарные могут и оного на престол возжелати воздвигнуть, венец на него возложив царский…» – Размышлял втуне Димитрий. Такому делу никак уж не мог он позволить случиться!

С тем наперво  он было к брату своему воззвать вознамерился: воеводу Скопина-Шуйского,  племянника своего, обвинив прилюдно.

– Узри, узри, государь, очами своима, – неистовствовал Димитрий, руками воздетыми потрясая, - вонми, како Михрютка, сыновец, племянник с тобой наш, израд зловонный, будто Великий князь сам, величеству твоему уподобляясь, свийскому кралю Каролусу своезаконно крепости и города инда целые жалует, а ратникам Пунция из немчинов и латышей худородным - земли со дворами и душами… Не инако, правителем Руси оуж зрит себя, змий злый, вселукавый!

Царь, однако, за речи такие так поначалу осерчал на братца, что и посохом того огрел по хребтине.

– Да како посмел ты, изветчик преподлый, злокоман поносный, сие гнусное поречение измыслити, и на спасителя от бед нашего возвести всевидно! Ежели что и деелось им, то ради благоденствия токмо и величия нашего царского!

После чего повелел людям своим немедля Скопина самого со всеми почестями вместе с Якобом Делагарди в Кремль звать. Брата же Василия взашей, будто пса приблудного, и вовсе вон вытолкал!

Обиду затаив злую, никак между тем клеветник не унимался. Как бы сочувствуя брату своему, Великому князю, в добросердечии своём приближение беды не зрящему, по капле вливал он яд в уши боярские. Дабы не от него если, так от других  молва злая до царя докатилась.

– Вестимо, Скопин-то младой ко престолу великокняжескому аки подкопом - перекидной, тихой сапой подбирается! – Соглашаясь с Димитрием Шуйским, в кругу  меж собою бояре судачили. Тот же и пуще ещё подначивал прочих.

– Давно, давно воевода сей власти-то вожделеет! Неспроста, сказывают, де в слободе Александровой людишки Прокопки Ляпунова - второго воеводы в Рязани, с грамоткой к Скопину заявились. Да в оной Прокопка-израд Михрютку инда царём величал де и с царством обретённым поздравляти измыслил!

Наконец, и сам царь, обеспокоенный небывалой славой, окружившей племянника, спросил всё же, как смеет он, вопреки их родству кровному, присяге своим и верности, те почести и хвалу принимать, какие только царям  полагаются?!

Ответ же воина ещё более подозрения только усилил. На упрёки Михайло плечами лишь повёл богатырскими:

– Николиже, никогда, прости, Господи, в душу мою и мысли тщетные не закрадывались, чтобы трон твой силой отнять, дядя! За то же, что вздор и наветы всякие измышляются кем-то, несть с меня спроса!

Зря же, обаче, како  несчётными бедствиями люд изнурён во царстве, а сможения ратные на мнозе още далече, неже допреж мнилося, егда средь бояр да князей одни зависть со распрями деятся,  вельми легко я могу окаянства и скорую погибель  Царства всего напророковати, предсказать сиречь…


– Добро, Михайло! – Едва скрывая немалую досаду, вызванную смелыми речами сородича, нахмурил чело своё Шуйский. – Донежде сие още не содеелось, по изволению моему належит тебе некосненно с Яковом Пунцием и боярами моими пообымыслити купно да план исплести дельный, како початое до скончания довести ныне!

– Восхочет ли токмо Яков сам в том своисприимати*, донележе обетования и даннословия Грамоты докончальной в Выборе свейском не исполнены нами да Корела дозде свеям не отдана, како обмолвлено?

_______________________________________
*Принимать участие (старорусск.)


– Молви ему, вся содеется, егда по весне суда из Новогорода по Ладоге дойдут в Корелу, скарб дабы и живот  вывезти…

Вскоре же слухи тревожные через людей верных Делагарди достигли.

Не на шутку за жизнь друга и товарища по оружию своего Якоб Понтуссон взволновался! Так сроднились за время походов военных два этих рыцаря. Сама молодость их сердца к дружбе располагала, а ум и отвага друг к другу притягивали.  Будто братьями названными два полководца сделались. С каждым днём полюбие их – узы дружбы становились крепче!

– Друг мой, притворство с коварством ныне всюду одни на Москове таятся, – предупреждал он воеводу, руку на могучее плечо положив. – Не стоит мнимой радости придворных великокняжеских, бояр да князей ваших, доверять безоглядно! Сведения ныне я получаю, что изменники из окружения царского в сношение с людьми Сигизмунда вступили тайно и сети заговора уже лукаво сплетают, дабы тебя изничтожить, яду подмешав к яствам! Не лучше ль тебе время со мною и штабом моим проводить без опаски, в кругу друзей истинных и соратников?

Толмач из людей Шуйского, что речи передавал их, в страхе великом от услышанного поперхнулся даже, лицом переменившись.

Вот, как порою случается в жизни, что враг твой недавний самым преданным другом нежданно становится! Те же, с кем кровным родством связан – злее любого неприятеля делаются!

Казалось, вчера ещё отцы полководцев двух молодых один на другого войной шли, а русы со шведами волками друг на друга глядели... Как ныне сыновья их плечом к плечу на битву против врага общего встали, в вечной дружбе один другому поклявшись.

Ни до и ни после история примера братства такого двух славных воинов не ведала больше!

На пир  к Воротынскому званый, ни к какой пище не притрагивался воевода, предостережениям Якоба внемля.

Но куме свежеиспечённой и тётке своей чарку вина из рук её принять никак не мог отказать, однако. Да махом и осушил единым!

Эх, ма! Что богатырю такому от чарки романеи заморской содееться может?! 

Но лишь на блюдо подносное обратно сосуд  опустевший поставил Михайло, как через миг из носа и рта его густая, тёмная кровь хлынула…

Боль нестерпимая жалом кинжальным  нутро вдруг насквозь пронзила. Зыбкой пеленой, будто туманом, взор застило... Пол под ногами, как палуба  в шторм, ходуном заходил, закачался да прочь уплывать начал. Лики гостей за столами, стены трапезной княжеской - расплылись цветными узорами…

На  стол, золотыми блюдами с дичью, рыбой, пирогами да кулебяками сплошь заставленный, тяжело повалился грудью могучий витязь.

Со звоном на пол кубышки, воронки, сулеи золотые да кубки золочёные с узорочьем чеканным попадали, вино из опрокинутой братины серебряной, с кровью воеводы пополам смешавшись, багровым пятном растеклось по белой парчовой скатерти…

Но, страшную муку превозмогая, снова поднялся Михайло, на руки кинувшихся помогать ему холопов Воротынского опираясь.

– Пошлите… за Яковом… - Только и смог еле слышно пепельно-серыми губами промолвить.

Загалдел, зашумел знатный люд московский, на пиру за столами сидящий. Бояре, масляные глазки щуря лукаво, лишь хитро в бороды себе посмеивались да головами в горлатых шапках качали.

– Что ж ты, куманёк, вина-то излиха испил эдак, что ажно и чарку обратно извергнул! – Со смехом руками кума Катерина всплеснула.

– Дело-то, знамо, младое! – За нею следом смеялись бояре. А пуще всех сам Шуйский половине своей в том поддакивал. – Пущай проспится баатырь зельный мало, авось, и попустит бодун, хвороба-то винная! Не вотще* жа людие молвят, де питие всякое искони наперво снедати** потребно! Михайло-то наш на пиру ноне и хлеба ломтя не преломивши. Эко, опитися зело угораздило!

_______________________________________
*Не напрасно (старорусск.)
**Закусывать  (старорусск.)


– Полно, пустое о том тужити, голубь ты мой сизокрылый, месяц мой ясный! – Следом за князем бегала теперь по горнице Катерина, супруга  увещевая. – Пущай не снедает кручинушка тебя, сокол мой! Изгибне, изгибне он, злокоман твой, супостат, вражина злостужный, измерет* непременно… Зелия того супротив ни едина душа в свете белом не переможет. Лечбы никоей от оного несуть**. Права твово на престол боле нектому*** отъемлет!

_______________________________________
*Умрёт (старорусск.)
**Нет (старорусск.)
***Никто не  (старорусск.)


А нама належит челяди нашей велети и дале сказывати на Москве, де опился  по младоумию воевода! Колико дней пиры чередой нескончаемой… Оттого на крестинах дитяти князя  Воротынского брашна, мол, яств не касался Михайло, что бодун одолевал его лютый… Да чарка вина та ему и не  впрок  стала всяко! Вперсити его никто не неволил.

– Устами твоима токмо меды распивати! На пиру-то ить вси зрили, что чарку сию ты ему подносила! Не лободырые, чай. Докумекают!

– Да людие како, супруг мой,  мыслити станут? «Разве кто чашу с вином багульным, зелия в оное подмешавши, сам станити подносити?» На нас грех сей да лай возвоздити николиже нектому буде... Вина жа вся за пагубу сию да запа* на Васку-полуцаря падет помале.** Обаче, кто Великого князя зазрети*** посмеет?!

_______________________________________
*Подозрение (старорусск.)
**Вскоре (старорусск.)
***Осудить  (старорусск.)


Димитрий, наконец, перестал метаться по горнице, как раненый вепрь-единец  и, зачерпнув серебряным ковшом-утицей мёду вишнёвого из медной яндовки, глотками громкими, будто жаждой мучимый пёс воду, вылакал всё жадно до капли.

Катерина же замурлыкала вкрадчивым голосом, к супругу котейкою ластясь:

– Зелейница-то, литвинка, сказывала,  елико исполним вся справно, како обмолвлено, то краль Жигимонт при восшествии в Москву воз* братца твово ненадобного, Васки-полуцаря, тебя на царство за то воздвигнет.

_______________________________________
*Вместо (старорусск.)


– Окстись, глупая баба! – Димитрий даже кулаками замахал на супругу. – Каков бы братец жадоба мой ни был, а вся ж таки царь и Великий князь он донележе… властелине еси и государь над нами! Крамолу глаголишь! За речи сякыя и  главу на плаху преклонити недолга. Эвона, токмо, коуды замахнулися, ляхи... Не их ли давеча от стен белокаменной отогнали?

– Охонюшки… силища-то у Жигимонта несметная! Супротив оной нам и с немцами вкупе не устояти. А како  оуж  сыновец твой, анепсий*, Скопин Михрютка сиречь,  Богу душу отдаст вмале, царь первым воеводой над ратью, что под Можайском стоит ныне, тебя непременно содеет!

_______________________________________
*Также обозначение племянника или родственника (старорусс.)


Аще Жигимонт рати на Москву свои двинет, ты  выступати насупротив не мысли… Пущай немцы Пунция со ляхами ополчаются. Сумеет еже ли ляхов повоевати Пунций – добро! Жигимонт Пунция – такожде ти приобряща едина…*


_______________________________________
*Выгода (старорусс.)


– А и хитро ж, супруга,  измыслила! – Димитрий даже ладони потёр, усмехнувшись. – И овцы, стало быть, целы боудуть, и волки сыты… Добро, аще сладится, како молвлено... Обаче, покудова рать жигимонтова  Смоленск в обстоянии, в осаде держит да к Москве не спешит подступати.

Ох, молвил, молвил я Васке, что царствию его де исход буде вмале! Ни в ком поелику опору ему оуже не сыскати… «Помысли, – рек я ему, – о себе и о нас, грешных, помысли! Преклонитися пред тем надобно, кому царством по справедливости належит владети…» Да Васке пиры затевать вся  токмо потребно, покуда руда-кровища по Руси рекой изливается!

– Вся сладится, соколик мой, непременно вся сладится!

Отравительница с супругом, стоя под образами, крестами себя осенили размашисто.


ДОЛГОЖДАННАЯ ВСТРЕЧА

– Voi ei, ну нет, perkele, в Москве-то оно нам куда посытнее нынешнего жилось, однако, - протянул Ходари Пеконпойка, тоскливо созерцая стоящую у него на коленях деревянную миску-ставец, kulhollinen, с постным варевом. – Из-за этих пьянчуг гаэльских и чёртовых саксонских олухов-сакеманни, до каждой юбки охочих, такого сытного постоя лишились!

В сердцах толстяк даже стукнул пару раз берестяной ложкой по стоявшему рядом барабану-румпе. «Бум-бум» - отозвался тот глухо.

Люди у соседних костров подняли головы и поглядели в их сторону. Ходари только с досадой на них ложкой махнул: «Чего уставились?»

– Sellaista tapahtuu! Бывает… Спасибо Яакко Пунтусинпойке скажи, что живы ещё остались. – Хмыкнул в ответ капрал Ниило Хайкарайнен, помешивая здоровенным, как весло,  черпаком-lippi из елового комеля булькающее содержимое котелка, подвешенного над костром. – Да что вообще про существование наше вспомнил досточтимый херра суур-пяалликко, который погибель друга своего Скопи-Сюйски в ту пору горько оплакивал. Когда  нас пятерых на разведку за Мосхяйськ решил он отправить, чтобы Рейнгольду фон Таубе и сакеманни прочим глаза не мозолили.

Финн с заметным усилием выговорил сложное название Можайска. Городок этот, немалое стратегическое значение имевший и несколько месяцев к ряду в руках поляков находившийся, Скопину-Шуйскому и вовсе без боя достался. Когда воевода тамошний Михай Вильчек в начале марта ещё ворота открыл просто и сдал крепость. Сам же вскочил на коня – да и в Москву умчался! За  то от царя Василия Шуйского жаловано перебежчику сто рублей золотом было.

– Может, и правильно сделал, что тогда отослал нас подальше… Не то так и болтались бы все на пеньковых верёвках! Мясницкие ворота Рейнгольд фон Таубе под улюлюканье сакеманни охотно украсил бы нами... А в той Москве всё одно оставаться нельзя было дольше – сено-то для лошадей совсем уж закончилось! Да и нам припасов съестных уже не хватало, сам знаешь... Подчистили закрома все до зёрнышка.

Тут бунт ещё скопинских войводи разразился. Двор Дмитри Сюйски, брата Великого князя, в гневе великом от смерти вождя своего собрались они было приступом брать. Уж и ворота сломали да амбар подпалили! Но тсаари Василю Ииванинпойка бунтовщиков тех силой  утихомирил, стрельцов на них кинув с пищалями.

– По мне так весьма напрасно он это сделал! – Подал голос молчавший до сих пор юный Ийван Стогов, который с недавних пор sotilaallinen piippusoitin, военным волынщиком был назначен, тогда как закадычный приятель его Ходари Пеконпойка – rumpali, барабанщиком служил в их ратсулиппу. – Столько людей, Миккели Сяакси верных, побили впустую! А сколько пользы могли они на поле боя ещё принести и самому Сюйски? Эх, вот мне кабы у тсарри советником быть, уж я бы ему всё обсказал толком, самому ежели ума не хватает… Тсаари называется.

Молодой карьялайнен Михайло Скопина-Шуйского его финским прозвищем назвал, ведь «сяакси» по-фински «скопа», как и родовое имя Скопиных означает.

– Так ты бы Яакко Пунтусинпойку передать попросил, – ехидно заметил Ходари.

– Даа, как же, - словно не замечая подвоха в словах приятеля, протянул младший Стогов.  –  Говорится же: «Эй кюттюсен яани тайваасеен куулу – писк комара на небе не слышен!» До неба высоко, а тсаари далеко, перкеле!

– Сдаётся мне, неспроста Дмитри Сюйски эдак открыто против войводи-сотапяалликко Миккели Сяакси пойти осмелился. – Покрутил головой Хайкарайнен. –  Кяси песее тойста - одна рука другую моет, известное дело! Не иначе, как Василю Сюйски-то сам же и повелел брату своему великана Миккели со свету сжить, славе его в народе завидуя. Ещё и бояре-пайярит тем недовольны весьма были да тсаари на ухо нашёптывали, что того извести ему следует. Aina on oksan ottajia, kun on kuusen kaatajia – До веток-то охотники завсегда найдутся, когда есть кому ель срубить. К чужой славе всяк норовит примазаться. Вот и Дмитри Сюйски туда же. Ну да, ему петух не пропоёт за то славы – эй хянелле кунниан кукко лаула! Ничего   злодейство это не принесёт хорошего. Помяни моё слово.

– Тьфу, юок! Хюи!* И как это месиво жрать вообще можно! – В сердцах Ходари едва не выплеснул в костёр содержимое плошки. – Хоть бы зайчатинки ты или белку какую туда положил, что ли, Ниило… Даже воробьи с голубями или крыса болотная, suorotta,  и те бы сгодились!

_______________________________________
*Фу, бе (финск.)


– Гляньте-ка на него, вапаахерра какой важный выискался, крысу ему подавай! – Расхохотался Ийван. – Эдак тебе ещё и квашеной капусткой со сливками из козьего молока  приправить её захочется. Ну, ты и хватил, перкеле! Всех зверей в округе уже перебили, а по деревням и курочки захудалой ни одной не осталось... За последнюю крысу давеча сакеманни с гаэльсцами-шкотами на ножах едва не схватились. Да херра обер-лейтенант Рейнгольд фон Таубе стеком своим по спинам и головам отходил их и сам ту крысу себе на ужин забрал. Так и шествовал через весь лагерь с важным видом, за хвост неся её горделиво, будто тетерева или фазана. То-то все обзавидовались!

– Эйкё тотта… Ага, рассказывай… Huijari…* – Ходари замахнулся на приятеля берестяной ложкой.

_______________________________________
*Лгунишка, врун (фин.)


– Довольствуйся малым, братец, ведь не зря сказано в Писании: «Эй ихминен эля айноастаан роттавяста – не крысой единой жив человек!» - Покатываясь от смеха, не унимался Ийван.

– Грех это – над Священным писанием потешаться! Вот тебе апостоли Матти* на том свете задаст жару.

_______________________________________
*Матфей (сокр. от Matteus, фин.)


– Довольно тебе ворчать, толстопузый, - погрозил товарищу черпаком Хайкарайнен. – Совсем ты на харчах риттарских от прежней простецкой пищи отвык, погляжу я. Забыл, как в Карьяле одной кашей из sininen juuri, синего корня -  репы, брюхо своё тешил да и в ус дуть не думал? И без того уж похлёбку эту из полбы корнями лопуха я, листьями одуванчика да прочей весенней зелени, что здесь отыскать мог, приправил изрядно! Будто бы мне самому не хотелось вместо этого хрючева карьяльской нашей толокнянки с ягодами да молоком и маслом коровьим отведать.

– Ну ты сравнил тоже. В Карьяле! – Толстяк даже слюну сглотнул. – Там-то в это время у нас еды всегда навалом после зимы ещё оставалось. И репа сушёная, и брусника да клюква мочёные, лосятина вяленая опять же, а уж рыбы-то всякой и того пуще вдосталь! Тьфу ты, саатана, от этих разговоров только сильнее ещё есть захотелось…

– Куда это, Йиван, братец твой - Йереми-Ермолай с фенриком нашим Антти запропастились? – Перевёл разговор в другое русло Ниило Хайкарайнен. – Давно уж должны были вроде как в лагерь назад вернуться!

– Известно, куда! – Хохотнул Ходари. – К невесте своей наречённой, дочке купеческой - Феодоре, лыжи навострил женишок наш, sulhanen. Всё жалованье, от венялайстен  полученное, на гостинцы да сласти  спустил уже пойка... Заодно и папашу её, купца Булгакова, золотом-серебром да тканями дорогими не забывает умасливать... Тот же и рад безмерно богатства свои обратно вернуть.  Сюйски-то, тсаари, со всей Москвы ведь кубки и иную посуду из серебра и золота для уплаты жалованья нам повелел собрать. Переплавить их, стало быть, дабы монет начеканить. Так ведь ещё и роду наш Ермолай  Евменинпойка теперь сам  боярского!

Семейство-то Стоог из Лаатоккской Карьялы в большом почёте при дворе нынче, не чета прежним Стоговым новогородским, что в той же пятине показаны Деревской. С такими Булгаковым и впрямь не грех породниться. Нам-то самим честь какая великая – у одного котла с отпрыском знатным восседать рядом!

Пеконпойка отвесил неуклюжий поклон Ийвану, но тот в отместку тут же натянул товарищу на глаза и уши его шляпу, ухватив её за поля. После чего оба, хохоча, повалились на землю, угощая друг друга шутливыми тумаками.

– Вой, микя хяпея… – С укоризной покачал головой кузнец из Антреа. – Не стыдно тебе? Феодорке же той девять вёсен всего только минуло… Какая из неё невеста? Но что с того, если пойка заботу о спасённом им дитя проявляет!

– Да я разве ж против, Ниило? Девицы же в краях этих быстро взрослеют… Через четыре зимы, гляди, точно невестою станет. А к шестнадцати – и вовсе уж перестарок!

– Да уж кому, как не тебе рассуждать об этом, ведь ты у нас до сих пор девственник! – Опять хохотнул Ийван.

– Вовсе и нет!

– Вовсе и да!

Друзья, хохоча, снова принялись бороться, опрокинув барабан-румпу, едва не скатившийся прямо в костёр.

Отдышавшись, Ходари Пеконпойка заметил мечательно:

– В другой раз может и нас позовут в гости к Булгаковым, мы-то и сами ведь не в стороне стояли, когда чёртовы те сакеманни их дочек в тёмном углу поприжали. Хоть поедим да попируем от пуза в кои-то веки.

– Voi luoja! О, Боже, Ходари! Тебе бы и в самом деле пожрать да пожрать всё только… Печься риттару о душе своей в первую голову надо! Ты о чём-нибудь, кроме жратвы, вообще можешь думать? – Хайкарайнен ещё яростнее принялся стучать черпаком о стенки котла.

– Эх, вот Антти наш, что за старшей из сестриц решил приударить, подкачал только малость! Хоть звания он и риттарского, а рода всё едино не знатного. Как бы у Булгаковых от ворот поворот не получил!

– Кто это рода у вас тут не знатного? – Знакомый насмешливый голос раздался позади троих бивуачников.

Не сговариваясь, парни, как ошпаренные, вскочили на ноги, опрокидывая в золу миски с опостылевшей постной похлёбкой.

– Юхан! – Выкрикнули все трое разом. – Юхан Крэилл!

– Микя юллятюс, вот так сюрприз… Jippii! Ю-хуу!

– Uskomatonta! Herra Jumala! Jopas jotain! Невероятно, Господи Боже! Подумать только.

Хайкарайнен тут же поправился, вскидывая руку в салюте и слегка поклонившись:

– Прошу прощения, херра ротмистр…

Но Юсси, бросая поводья коня подбежавшему стремянному-ratsupalvelija, с улыбкой махнул рукой, присаживаясь у костра:

– Брось, Ниило! Оставим звания эти для дворцов королевских и замков дворян-аатели. Мне же сейчас о них и вспоминать не хочется. И что люди иные прекрасного в них находят? А жить уж в стенах каменных и подавно, будто в темницах. Свод небесный да верхушки сосен над головой ни за что в жизни не променял бы я на все эти нефы, нервюры и арки дворцовые!

Теперь же хочу я лишь только от вас подробности жизни походной вашей услышать. С тех пор самых, как расстался я с вами у Valta-Валдая! Да сына, Антти, своего поскорее увидить. Куда, говорите вы, он отправился? Что за невесты такие на Москове у наших парней объявились? Гляжу я, времени зря вы тут совсем не теряли! Даром, что вокруг война да пожары бушуют! Истые суомалайсет. Voi ei, перкеле!

Юхан рассмеялся по-доброму, по обыкновению своему, головой покрутив.

– Ну, что ж – но митяпя сииня, присаживайся, командир, к становищу скромному нашему… Разговор долгий будет. О многом и нам бы тебя расспросить хотелось. – Хайкарайнен, как самый старший, указал рукой на большой пень у костра с накинутой на него попоной. - Лучшего предложить ничего здесь не можем, да и угостить тебя нечем особо, кроме того варева из корешков, что над огнём подвешено. Деревню поблизости себе рейтары-саксалайсет фон Таубе с бельгийцами из французского регимента-rykmentti Пьера Делавиля облюбовали, а нам с немчурой-сакеманни нынче несподручно соседствовать. Особенно того после, как мы в патруле троих товарищей их прикончили... Вот, ежели бы ты чуть раньше вернулся, когда мы все в Москве обретались, то кушаний всяких и выпивки взаправду от пуза бы было!

– Да то-то, я и гляжу, братцы, что с закусками у вас как-то совсем не густо... Voi ei! Митен икявяа! Досада какая… Я-то скачу себе ещё да и думаю: ну, спрыгну с коня - и скажу парням своим: «Хей, пойят, онко теилля напостелтаваа, перкеле? – А есть ли, чёрт подери, у вас тут чем-нибудь похрустеть, парни?» Похрустеть-то и нечем оказывается! Печально, печально… Тщетны, стало быть,  надежды мои были перекусить малость с дороги...

Пеконпойка при этих словах совсем приуныл было, головой сокрушённо качая, не замечая озорных огоньков в глазах их предводителя.

Но Юсси, рассмеявшись снова, по плечу его хлопнул:

– Это горюшко не горе – эй хятя оле тямян някёйнен, пойка! Ступай-ка, сними вон ту большую корзину со спины коня моего, не будь я Юханом Крэиллом, «седельным ящиком» то бишь по-гаэльски! Достань поскорее оттуда да неси сюда окорок копчённый бараний, колбас-makkarat разных, сыр козий да хлеба-руйслимппу, сколько утащишь. И всякой ещё снеди, что в Вийпури добрые финны в дорогу собрали! Да про бурдюк-viininahka крепкого бреннвина, вина горящего шведского, не забудь между прочим, что у седла приторочен. Да что там, саатана, давайте-ка с Ийваном всю корзину несите!

Ходари Пеконпойка, сияя, как только что отчеканенный риксдалер, счастью своему не веря, опрометью кинулся исполнять распоряжение. За ним, едва поспевая,  во все лопатки нёсся следом молодой Ийван Стогов.


ЖАРКОЕ ЛЕТО 1610

Начало июня в том году знойным на редкость выдалось! Лучи солнца, сквозь листву старых берёз пробиваясь, подобно золотым дукатам по пыльным дорогам рассыпались. Густой аромат луговых цветов и разогретого разнотравья наполнял воздух, со смолистым запахом  дыма смешиваясь - то ль от поварен крестьянских и костров походных,  то ль от пожарищ и тревог неугасимых, что витали над землёю повсюду.

В сёлах под Москвой жизнь текла, будто свет сквозь слюдяные оконца. То и дело, оторвавшись от хлопот, сторожко прислушивались крестьяне к топоту копыт за околицей, гадая: свои ль то, чужие?..

Там, где прежде сочные пажити зеленели да всходы озимых на ветру колыхались, лишь густые заросли сорных трав сплетались теперь стеблями с прошлогодним сухостоем на пустошах.

Выведенный из пределов столицы корпус Делагарди в уцелевших от разора крестьянских дворах по сёлам,  починкам, займищам да погостам с церквушками близ Москвы разместился.

Уставшие от битв подо Ржевом, Зубцовым и монастырём Иосифовым, в мае к остальным силам в Москве отряды храбрецов Эверта Хорна,  французы Пьера Делавилля, всадники обер-лейтенанта Рейнгольда фон Таубе и Даниэля Коброна присоединились.

Шведы, британцы, французы, бельгийцы, немцы брели теперь по пыльным дорогам — в доспехах тусклых, с речью на устах непонятной…

Не всем, однако, из избалованных цивилизацией солдат Фортуны со всей Европы по нраву пришлось в душной тесноте избушек курных да во мраке приземистых, кособоких землянок на постое ютиться. Добротные же усадьбы дворянские и монастырские избы, понятное дело, офицеры  себе облюбовали. Прочие по привычке военной предпочли просто под небом открытым в шалашах, шатрах походных и просто копнах сена обосноваться.

Хоть наёмники селян открыто не грабили нынче, как ляхи прежде с литвинами, но и само по себе соседство вынужденное это души  весьма тяготило крестьянские. Так тени облаков на залитое солнцем поле, случается, набегают: не видишь их вроде, а по спине холодок змеится.

Шведы с крестьян, от нашествия шаек литовских да ватаг черкесских в себя ещё не пришедших, по дозволению царскому «корм» брали. Не так, как враги берут, последнее отнимая, но будто гости, разгулявшиеся не на шутку,  коих никак хозяевам за порог не выпроводить.

На строгие запреты командования и негодование капелланов войсковых невзирая, с молодыми крестьянками вечно хмельные наёмники и вовсе церемонились мало. Да что молодыми! Любая баба, на коей опашень, сарафан, шугай или рубаху повыше задрать можно было, для услады кнехту вполне годилась - хоть девица, а хоть молодка или молодуха мужняя. В который раз за Смутное время кровь целых поколений будущих  изрядной примесью немецкой, шведской, голландской и прочей оказалась разбавлена!

По замыслу Скопина-Шуйского ещё, им вместе с Делагарди составленным, на отдыхе войска должны были вплоть  «до просухи» находиться.  Дабы с весною, по хорошим дорогам всеми силами против Сигизмунда к Смоленску двинуться. На долгих двенадцать недель, однако, затянулось  сидение…

Собираясь ввечеру у  колодцев, судачили люди промеж себя боязливо, через плечо озираясь: 

– Немцы-то пришлые, Иакова Пунция свийского, сказывают, лише за мзду де  служать едину… Оттого их и мездниками прозывают. Всё злато с купцов да бояр своих для желования лыцарям вчистую царь выгреб! 

– Кому токмо служать? Еже ли еретики латышскеи и во Господа Исуса нашего инако веруют, такоже, яко католеи-литвины…

– Аневож Нечистому?! Грех, грех нам –  поспешников некошного в дому привечати!

– Да кто заплатити боле, тому и служать вестимо. Нам что за грех? Вдругорь ество мездникам токмо да остатнеи скопы вдавати. А нама что буде в зиму снедати неча, про то  несть печали!

– Знамо дело, сошный-то люд чёрный всяк норовит стужати* по-свойски. Что татарва налетит або литвины пожалуют. Не то свои князья да бояре оброком обложа излиха!

– Ей, истинно, при Васке-то Шуйском да Воре-Димитрии и угодья на льготу безоброчные престали даритися всяко…

– Сих мухоблудов** немецких още корми ныне! Инно саранча-акрида...

_______________________________________
*Притеснять, угнетать (старорусск.)
**Бездельников, лентяев, дармоедов (старорусск.)


– Покудова оне эдак  на нашей вые жируют, Смоленск в обстоянье-осаде доселе! Жигимонт, краль польский, николиже сам не отступитися!


*****

…В осаждённом Смоленске, за четыреста вёрст отсюда, каменные стены крепости содрогались, мелким крошевом осыпаясь, от ядер польских. Но также стояли незыблемо, как и защитники города с воеводой Шеином во главе их.

Словно раскалёнными клещами сжал польский король Сигизмунд непокорный сей город, – и каждый день приносил новые раны. Но не сдавалась крепость – как не сдаётся дуб под натиском бури. Трещит, гнётся на ветру, но корнями в земле крепко держится.

Здесь же, под Москвой, лето во всей пышности и благодати благоухало! Безбрежные моря одуванчиков-karkijakukkan,  «цветов горьких», ещё недавно золотым ковром устилавшие землю подобно упавшим с небес каплям солнца, вдруг вмиг поседели, зольными пуховыми облаками луга и поля окутав.

Вайдовые* вкрапления синих цветов – sinikukkan, из васильков и harakanhame – «юбок сорочьих», колокольчиков, с амарантовыми** наплывами шалфея, ирисов, люпина и вечерницы чередуясь, яхонтами*** лазоревыми по снежно-белому полотну из маитохейня – «молочного сена» – ромашек рассыпались.

_______________________________________
*Синие – цвета краски, получаемой из растения вайды (старорусск.)
**Лиловыми (старорусск.)
***Сапфирами (старорусск.)


Тихой негой наполненное, лето 1610 года лишь только на вид безмятежным казалось. Под лазоревым небом, среди цветущих лугов, на краю пропасти, того и сама покуда не ведая, стояла Русь…

Никто не знал, что впереди будет! Дождь ли прольётся, который  следы былой беды смоет, или новый пожар  разразится, что всё поглотит в пламени адском.

Солдаты Делагарди от вынужденного безделья тоской маялись, под палящими лучами, будто сонные мухи, в доспехах и камзолах своих изнывая. И без того к мытью-то не слишком привычные, французы, британцы и немцы в колетах и кирасах с камзолами теперь и вовсе потели неистово. Оттого над бивуаками вскоре дух скотного двора разливаться начал, подобный тому, который Поганое болото у Мясницких ворот источало.

Финны со шведами, однако, от прочих собратьев по оружию особняком держались, землянки крестьянские быстро под сауны приспособив, а спасение от жары в ручьях находя и озёрах.

Но положение дел такое многих уже изрядно раздражать начинало. Финны и те в недоумении чесали в затылках: ведь все знали, что король польский Сигизмунд во главе войска огромного стоит под Смоленском. Отчего же суур-пяалликко их, Яакко Пунтусинпока, всё медлит, не желая  просьбе Васили Сюйски внемля, первым на врага и на помощь Смоленску выступить?

– Совсем изнежился марскалка наш в кремлёвских палатах да на харчах царских! – Качали одни головами. – Леность им овладела! Даже подкрепления, из Виборга прибывшие, и те его и пальцем шевельнуть не подвигли. Одни только Эверт Хорн с Делавилем от крепости к крепости, от битвы к битве без устали мчатся,  неугомонные будто.

– Должно быть, это ужасная смерть друга, Миккели Скопина-Сюйски, так до глубины души потрясла его… Оттого он интерес всякий к войне утратил. – Возражали другие.

– Нет! – С видом знатоков вступали в спор третьи. – Оттого медлит он, что к Можайску на соединение с войском московским идти должен, во главе которого ныне брат Сюйски, Дмитри,  поставлен, что сотапяалликко-войводи Михайло Скопина жене своей отравить приказал. С кем угодно Якоб наш предпочёл бы совместно действовать, но только не с человеком этим!

С тех пор, однако, прозвище «Лайска Яакко», что по-фински «ленивый» означает, так среди финнов за Делагарди и осталось.

Прочие же наёмники, жалованье в кабаках прокутив московских, весьма желали запасы военной добычи пополнить. Медлительность  Делагарди  им в этом деле большим препятствием представлялась. Но и без жалованья, очертя голову, в бой бросаться охотников было немного.


У КОСТРА

Тихим сумраком тёплый вечер вновь опустился на лагерь финских разведчиков. Алая полоска заката ещё тлела покуда, медленно угасая, в дымке над лесом, а над головой  серебряной зернью рассыпались уже первые звёзды – холодные, острые, словно осколки льда в чёрном небе.

Дрожа, выхватывало пламя костров  усталые лица из полумрака, потёртые доспехи и брошенные в изголовье сёдла. От коновязи доносилось всхрапыванье лошадей, почуявших волков поблизости в чаще.

– А что же, отец, Леантери Клаунпойка с тобой не вернулся, за которого вы с Кристиером Сомме короля так просили? – У костра сидя, расспрашивал Антти отца своего. – Кто теперь финнами всеми командовать будет?

– Уже по дороге нашей от Вийпури к Новгороду, нарочный офицер депешу-ляхеттяа от Делагарди нам доставил. Согласно которой Леантери Клаунпойке – Линдеру Классону, надлежало немедля к Ям-городу, Ямборгу, отправляться, дабы осаду его возглавить, а после в нём линнанпяалликко, комендантом крепости оставаться. Так и разошлись пути наши.

– Всё, что найти удалось. – Подходя к костру, бросил в очерченный огнём круг света связку добытых охотниками куропаток и пару зайцев капрал Ниило Хайкарайнен. – Всю дичь на сто вирст вокруг распугали.

Рядом на траве расположились и другие друзья Антти.

– А что же финны с подкреплением из Виипури к нам не подошли вместе?

– Как мне от Эверта Хорна стало известно, ещё в феврале-helmikuu по совету вийпурских уполномоченных шедший с ним ратсулиппу, корнет финский, решено было границу вместо нас охранять оставить.

– Выходит, мы теперь одни только у Делагарди остались? Едва ли и сотни четыре финнов всех наберётся.

– Вот почему Яакко Пунтусинпойка и желает нас подле себя держать, как преданных ему самых!

Отбивая тихонько такт по барабану-румпе, Ходари Пеконпойка запел негромко. Вскоре и другие ему подтягивать начали. И даже у других костров песню их подхватили финны:

Мисся олисиммекаан
илман синуа,
Синя нельялкайнен,
халлавахарьяйнен,
мярккятурпайнен
Эстявямме суоменхевонен…

Где бы были без тебя мы,
мой льногривый,
Друг мой верный, ретивый?
В день ли дождливый
Или в зной –
Ты со мной,
Финский конь мой
боевой…

– Гляди, – Йереми слегка толкнул в бок младшего брата, указывая вверх. – Гляди, Ийван. Видишь, вон, те три звезды на небе? Предки наши их Kalevan miekka называли, Мечом Калева – отца славных героев-санкарит: Вяйнемёйнена, Илмаринена и Лемминкяйнена. А пять звёзд над ним – то Вяйнемёйсен вийкате, Коса Вяйнемёйнена!

– В других землях звёздные эти узоры Орьоном и Поясом Орьона называют также по-грекски, kreikkameksi. – Заметил Ниило Хайкарайнен, подбрасывая в огонь веток. – Да кто таков Орьон тот был? Про то никому не ведомо… Вроде как охотник какой-то. Совсем не то, что Калева или Вяйнемёйнен наши, в рунах воспетые!

– Зато веналайсет три звезды Меча Калева, кто во что горазд кличут: то Грабли, то Три плуга, а то и Косари… – В каждой деревне по-разному.

– Во всяком болоте лягушки по своему квакают.

– Так же про Отаву, Лососевую Сеть нашу, как здесь не говорят только! И Ковш тебе это, и Воз, и Плуг, и Телега… Сохатый также и Конь На Приколе.

– Тясся он науру! Вот, хохма: «Конь на приколе»… И где же они там коня увидали?

– С другой стороны, ежели приглядеться, то и взаправду ведь семь звёзд Отавы, если не на коня, то на прочее всё  похожи.

– «Сохатый»… Лось, стало быть, hirvi. А что? Хорошее имя!  Весьма по душе мне! Будто родным повеяло чем-то. И узор звёздный на лося смахивает. Не такие уж, выходит, простаки веналайсет эти, как нам порой кажется.

Разведчики подняли головы, всматриваясь в бездонную черноту  небосвода. Безжалостно ярко сияли звёзды, насмехаясь будто над людскими тревогами.

– Старейшины-карьялайсет говорят у нас, что небо над нами – это купол, а звёзды к нему серебряными гвоздиками прибиты. Так, мол, старик Укко придумал, чтобы ночами освещать землю. Сам же он в Пупе Небесном – Напатяхти, на окраине туч гремящих, как Руны гласят, обитает,  Полярной Звезде, то бишь. Но в давние времена кирьяла её также Matka loistau, Сверкающий Путь называли. За то, что путникам дорогу она указывала.

– Вот ты, Ниило, самый из нас умный, – продолжая созерцать россыпи звёзд, спросил Ийван. – Но как ты думаешь, старик Укко и тот Бог-отец, что батюшкой самого Йеесуса был, всех нас создал и которому мы молимся теперь неустанно, это один Бог и тот же?

– А то как же! Один, конечно. Хотя самым умным меня назвать ты погорячился, пожалуй. Ведь Юхан Крэилл, ротмистр наш, намного меня мудрее.

– А что ты скажешь нам, дядя Юхо?

– Скажу, что грех имя Божие поминать всуе. И что Семь звёзд, Сейтен Тяхти,  Лососевой Сети Отавы, или Аdamantiahtet*, как она karjalaisille известна, скоро совсем повернут к рассвету. На боковую пора! Завтра ни свет, ни заря подниму вас всех, лежебоки! А то, гляжу, заскучали вы совсем уж без дела.

_______________________________________
*Большая Медведица (карельск.). Otava – в устар. знач.: «лососевая сеть», совр. – «бурый медведь», созвездие Большая Медведица (финск.)


– Неужто, наконец, Лайска Яаакко на Сигизмунда и Смолэск* выступить вознамерился?

_______________________________________
*Смоленск (финск.)


– По приказу Де ла Гарди с двумястами разведчиков наших отправимся мы на помощь Эверту Хорну под Рьевисся*, чтобы оттуда на крепость Белую идти после. И к Смолэску приступим с севера. Яакко же Пунтусинпойка на Сигизмунда после соединения с войском Дмитри Сюйски у Мосхяйскя с востока наступать станет, чтоб из осады Смолэск вызволить.

_______________________________________
*Ржев (старофинск.)


– Хорош план!

– Аdamantiahtet on painuttu jo huondesbokku… – Зевая, по-карьяльски пробормотал Хайкарайнен. – Большая Медведица повернулась в берлоге, к утру идёт время...

Огонь потрескивал, отбрасывая вокруг причудливые тени. Откуда-то издали послышалось ржание лошади и собачий лай. Разведчики, зевая и потягиваясь, растянулись на расстеленных попонах, подсунув сёдла под головы.

Вскоре у костра снова остались только Юхан и Антти.

Сверху на них всё также, мерцая, смотрели звёзды. Они видели многое: победы и поражения, слёзы и смех. Но им не было до людей дела. Они просто светили – холодно, вечно и равнодушно…


РАЗВЕДЧИКИ У АЛИСКИНОГО ПОГОСТА

– Смотри, пойка, что я тебе в подарок привёз из Стокгольма!

Юхан осторожно извлёк из-за пазухи пергаментный свёрток, перетянутый кожаными шнурками, и протянул его сыну.

Внутри оказалась глиняная трубка с мундштуком из белой голландской глины и чашей с чубуком  синеватого делфтского фарфора с оловянной глазурью, что лет десять назад в Нидерландах мастера из Гильдии Святого Луки наряду с другими вещицами делать начали. Помимо этого в свёртке находился, источавший густой и пряный  аромат, бархатный мешочек с табаком.

– Женщина, продавшая мне это в Нючёпинге, вдова капитана королевского флота, поведала, что предмет сей мужем её покойным из-за моря незадолго до кончины его привезён был. Но, поскольку сам он, как и я, к глотанию дыма так и остался равнодушен, то так и лежала трубка на дне сундука до сего времени. Слова же Туомаса Теппойнена, славного учителя с тобой нашего, о пользе для здоровья табака памятуя, и зная, что и ты не прочь временами дым пить табачный, решил я, что тебе она довольно по нраву придётся.

– Спасибо, отец! Кийтан пальон… – Антти восхищенно разглядывал изящное изделие, осторожно поглаживая пальцами. – Роскошный подарок! В краях ведь здешних табак-tupakka и днём с огнём ни за что не сыщешь.  Прежде, бывало, купцы ещё из других земель привозили. А нынче - какая торговля? Всюду война и разруха. Те же запасы, что у наших с собой ещё были, давно уж иссякли.

Больше других без травы табачной голландцы у нас да британцы страдают. Уж больно к глотанию дыма все они пристрастились! Страшное дело. Трубки порой и пище предпочитают, сидят у костров себе да посасывают днём и ночью не зажжённые даже.

Иные уж листочками липы-lehmus и травушки «деток-сироток» весенней, artomottoman lapsen lehti, что веналайсет камчужной травой называют*, трубки свои набивать пытались. Всё одно с табаком ничто не сравнится!

_______________________________________
*Мать-и-мачеха (старорусск.)


Сами же веналайсет так и вовсе дым не глотают! «Кажденьем Саатане»  его почитают и занятием богомерзким. Хотя, говорят, что прежде даже тсаари грозный - Ииван Василипойка Нелйяс*, прозванный «Йулман», Жестоким,  не прочь был весьма зельем табачным почадить заморским. Ныне же по приговору церковному за то штрафы немалые, не то и батоги ждут непременно.

_______________________________________
*Иоанн IV


– Ну, а тебе с того что?

Антти смутился. В тусклых отсветах язычков пламени от костра стало заметно даже, как щёки его покраснели. Вдохнув поглубже, он поднял глаза и посмотрел прямо в лицо Юсси.

– Боюсь, отец, что если я дым глотать стану, то и вовсе купец Булгаков дочку свою отдать за меня не захочет. И без того, Йереми Стоога всячески привечая, как сына боярского, да не иначе, как Ермолаем Евменьевичем его величая,  в то же время искоса и с недоверием на меня поглядывает. Худого, мол, роду-племени ты, сын латышский. Не земли у тебя, ни богатства… Ни кола*, ни двора нет.

_______________________________________
*Мера при разделе пахотной земли или угодий, пригодных для покоса.


– А что же, вера твоя евангельская по учению Лютера не смущает его?

- Прости, отец, что не открыл тебе сразу… Но ради руки Аньютки я уж и крещение в церкви апостольской принял. Одной мы с тобой теперь веры!

– Нийнкё, да ну?! Синя ситя нют оллаан, вот тебе раз! Это новость, так новость, микя юллятюс, юмалаута! И я о таком узнаю последний! – Крэилл весело расхохотался. -  Но извинения твои я принимаю, сын мой. Что же до знатности… То вот, возьми этот перстень с вензелем королевским. И как бы невзначай яви его отцу твоей суженной. Можем и вместе к нему в сваты отправиться, чтобы для тебя руки дочери просить купеческой. И происхождение твоё я сам старику Булгакову засвидетельствую! Только из похода когда возвратимся.

– Давно я это кольцо твоё знаю, но что в нём особенного такого, кроме того, что бабушка перед смертью своей тебе отдала его тогда в Карьяле?

– Перстень этот твоему настоящему деду принадлежал, Антти.

– Но разве дедушка наш с братьями не Тахво Кархунен был, охотник на медведей из Метсякюля?

– Так уж судьба сложилась, что прежде него ещё к матушке моей, в ту пору молодой совсем и доверчивой, один знатный рыцарь в дом на постой постучался, через деревню её на пути своём в Вийпури из Олавинлинны следуя. Коротка была та любовь старого воина и юной дочери мельника, будто падающая звезда, на один лишь миг сверкнувшая в небе! Всего-то одну ночь только и длилась.

Плодом же той ночи я оказался. Другого отца, однако,  помимо взявшего мою мать в жёны Тахво-охотника, никогда и не знал я. Покуда, умирая, бабушка твоя не открыла мне тайну давнего греха своего, что скрывала от всех долгие годы. Да ведь они тогда еще и христианами не были и о грехе ничего не ведали! Можем ли мы её осуждать за это?

Так уж исстари заведено в свете у знати-аатели!  Panna paksuksi – обрюхатить простую деревенскую девушку им, что воды испить из колодца. Поутру же сядут себе на коня да поедут дальше. Какая крестьянка из глуши любому грейве или вапаахерра отказать посмеет? Эй силле вой митяан, тут уж ничего не поделать…

Один лишь покойный король шведский Ээрик Куставинпойка благородным рыцарем оказался и финскую девушку Каарину Маунунтютяр, солдата-нихти и обычной фермерши дочку, что на рынке орехами торговала, своей королевой сделал!

– И кто же был постоялец тот знатный и предок мой, доселе неведомый?

– Никто иной это был, пойка, как сам король шведский, Кустаа Эрикинпойка Вааса, что вскоре после рождения моего помер у себя во дворце в Стокгольме. И в судьбе моей, вопреки обещаниям, данным бабушке твоей при их расставании, участия не мог принять никакого. Если бы и хотел даже! Вот только кольцо с вензелем и осталось. Каарле при встрече в Нючёпинге разрешил перстень этот, отцу нашему, королю Кустаа принадлежавший, как память о матери моей и милости его королевской у себя мне оставить.

Антти даже слюной поперхнулся. Откашлявшись и вытирая выступившие на глазах слёзы, только рукой махнул:

– Слава Богу, что хоть не Клас Флеминг или ещё какой-то мерзавец, а то уж я испугался было… Дедушки Тахво я не застал своего живым, он ведь намного  раньше рождения моего от удара копья погиб в стычке с раппари. А потому и огорчаться или, наоборот, радоваться из-за того, что вовсе не он мой родной  дед, никак не могу совершенно. Но одного кольца, полагаю, всё одно маловато будет отцу невесты, чтобы происхождение моё доказать. Как и сказки твоей занятной про «короля и пастушку». Мало ли таких историй на свете!

– Тогда быть может это убедит его… – Юхан достал из кожаной сумки свиток. – «Кунлиг стагдга» – Королевская Хартия,  «Aateliston todistus», Его Величеством Каарле подписанное собственноручно и королевской печатью скреплённое свидетельство дворянское! Настоящим король мне, брату своему, защитнику Королевства и ратсуместари – «хозяину лошади», как некогда Туомасу Теппойнену, земльный лен в Алиске или любом ином месте, какое я выберу сам для себя из тех, что под власть шведской короны перейдут в Руссланде, во владение дарует как и освобождение от налогов пожизненно.

Васили Сюйски же мне за помощь в галичской ссылке его и в последующем оказанную, также Грамоту на поместье в освобождённом из-под власти Вале-Дмитри и Речи Посполитой Замосковье отписал всемилостиво. И выбрать землю под него самому дозволил!

– Вот это да! Так мы, выходит, теперь и сами с усами и того Пекки не хуже, joku ei ole Pekka pahempi - дворяне поместные да ещё и сородичи короля Швеции?! Мне ведь он дядей значит приходится.

– Вроде того, пойка. Только землицы покуда всё так и не приглядел я в краях здешних, чтобы в ту грамоту вписать можно было.

– Послушай, отец! Когда мы по приказу Делагарди в разведку к юго-западу от Мосхайска ходили и в сторону Калукки ещё дальше, дабы окрестности той самой крепости оглядеть дозором, которую ещё тсаари Годунов принсси Кустаа Ээрикинпойке пожаловал,* и где ныне Вале-Дмитри военным лагерем обосновался, то в месте одном урочище нашли некое, погост, видно, прежний – с церквушкой порушенной и сельцами сгоревшими, что на наши хутора-maatila в глуши карьяльской так похожи.

_______________________________________
*По указу Бориса Годунова в 1599 году Калуга с волостями была дарована в удел шведскому наследному принцу Густаву Эрикссону  в качестве приданого дочери царя Ксении, но в 1600, после того, как предстоящий брак расстроился, отнята обратно.


Поверишь ли? Точь-в-точь, как Алиска ваша с дядей Хеикки в Лаатоккской Карьяле! Так же, как у тебя дома, в ельничке с соснами, осинками да берёзками редкими речка меж холмов протекает, руслами своими, будто руками, долину держа в объятиях. Водица в ней, небо отражая, под солнцем вся синевой играет, переливается. Потому мы её Sininen-oja так и называть меж собой порешили.

Обратной дорогой на северо-запад сунулись было, но далеко заходить не решились. Стали привалом. Йереми  из лука барсука подстрелил и шкуру на жердях сушиться повесил. Мясо ж барсучье собрались мы было, глиной обмазав, запечь на угольях — животы-то на сухарях одних совсем подвело уж!

Да тут, как назло, приметили вдалеке всадников, числом больше нашего. Пришлось со стоянки сниматься спешно и ноги уносить подальше.

Место же то мы запомнили, и херра Яакко после на карте своей со слов наших его так «Барсучья шкура» – «Мягря Куори», и обозначил karjalaneksi, по-карьяльски.

Перед пустошью за рекой-синицей Ходари с Ийваном из-за сущего пустяка повздорили. Да уж такую свару промеж собою учинили, что мы от смеха едва не лопнули. Ту пустошь  потому «kivaa kina», «смешная ссора», так и называть порешили.

Антти, задумавшись, замолчал, вороша палкой угли.


*****

…В месте, где река-синица поворот делала, два русла между собой звеном-lenkki как бы соединяя и петлёй изгибаясь, на другой берег перебравшись, от которого до самой кромки дальнего леса дикая пустошь, поросшая вереском – kankaskanerva, тянулась, Ходари Пеконпойка с Ийваном Стоговым, спешившись,  озирались теперь удивлённо. Ни дымка вокруг, ни копыт отпечатков, ни голоса человеческого…

– Voi ei! Ну и глухомань, сюдянмаа… –  Пробормотал, наконец, Ходари, присаживаясь на поваленную берёзу и доставая из-за пояса сушёную рыбу. – Только пение птиц и слышно. И что мы тут найти собираемся? Видно, давно здесь ни единой души живой не было, не то, что войско не проходило.

– Зато спокойно-то как! Будто и войны никакой нет вовсе. – Отозвался его товарищ, отвязывая от пояса флягу. – Вот бы тут, у lenkki, ферму поставить: лес, тишина, река, рыбалка, охота… Земли вдосталь. Совсем почти, как у нас дома в Карьяле.

– Охота? – Ходари перестал жевать даже. – Ты оглянись вокруг! Где тут живность какая? На кого охотиться-то собрался? Одна трава, кочки да лягушки в камышах квакают.

– Какой же зверь тебе среди белого дня покажется! Да вон же, смотри, – вскочил на ноги юный карьялайнен, указывая на  буроватый валун у лесной опушки. – Кабан! Как пить дать, ihan tosi, кабан залёг там.

– Кабан? Ihanko totta! Быть не может. Какой же это кабан? – Прищурился Пеконпойка. – Валун-хийденкиви и только.

– Говорю тебе, Ходари, точно кабан это, чёрт тебя подери, пахус вьекёон! Откуда в здешних краях хийденкиви бы взяться, ведь Хийси камни не мог  так далеко раскидывать с нашего Севера.

– Herra Jumala… Господи, Боже. Да валун это!  Хийси – могучий великан был, запросто мог и сюда их закинуть. Иначе откуда и здесь их столько, хоть и не таких, как у нас, огромных.

– Кабан это!

– Сам ты кабан. Хийденкиви!

– Уж не с твоим брюхом меня кабаном обзывать. Не иначе, как сам ты валун проглотил. Кабан, говорю же!

Перебравшийся верхами через брод и подъехавший к спорщикам Йереми оглянулся и хитро подмигнул следующим в арьергарде Антти с Ниило:

– Зачем вы спорите, парни? Ступайте да посмотрите сами! Если валун окажется, не беда, одежду на нём просушиться разложим под солнцем, а уж коли кабан взаправду – будет нам ужин славный!

Толстяк Ходари, скрепя сердце засунув недоеденный хвост сушёной трески-kapakala обратно за пояс, нехотя поднялся со своего места.

– Охота была из-за того, что ты слеп, словно крот, теперь проверять тащиться! К чему кабану там лёжку себе устраивать? И так видно, что просто валун это.

Ийван, выставив впереди себя лёгкий лук с наложенной на тетиву стрелой, уже спешил к цели:

– Se parhaiten nauraa, joka viimeksi nauraa, тот лучше всего смеется, кто последним смеётся! – Обернувшись через плечо, на ходу подзадорил он друга. То-то мы сейчас посмеёмся над твоим камнем и тобой тоже!

Ходари, нехотя, но побрёл всё же следом, всем своим видом полное безразличие к нелепой и даже глупой затее приятеля выражая.

– Тьфу! Хёх! Какого рожна, митя виттуа?! Говорил же, что это просто валун да и только! Саатана… – Воскликнул он, плюнув с досады, когда они подошли достаточно близко, чтобы разглядеть морщинистые, поросшие бурым лишайником, бока камня. – Se viimeksi nauraa, joka hitaimmin ajattelee – тот смеется последним, кто медленнее всего думает! Как раз про тебя сказано. Радуйся лучше, что никакой не кабан это, не то я бы над тобой тогда от души посмеялся.

– Камень, говоришь? – Разгорячённый Ийван ни за что не хотел так просто сдаваться. – Так подойди и погладь его, если сможешь!

Ходари решительно зашагал к камню, намереваясь окончательно посрамить незадачливого следопыта.

В следующий миг округа поначалу утробным, но грозным рыком вдруг огласилась. От одного которого кровь уже стыла в жилах. Следом же, повергающий в ужас, пронзительный гортанный рёв атакующего вепря-villisika последовал!

– Кабан! Кабааан! Виллисика! – Остолбенев поначалу,  что было мочи завопил Пеконпойка. Словно в один миг очнувшись, казавшийся доселе неповоротливым увальнем, буквально взлетел он на вершину того валуна самого, что и в самом деле просто камнем лишь оказался.

Мимо, низко пригнув к земле голову, увенчанную жёстким гребнем, и угрожающе свирепое рыло с торчащими из пасти клыками выставив, пронёсся дремавший себе мирно под сенью гранитной глыбы кабан, разбуженный  громкими криками спорщиков.

Тут уж обоим друзьям не до смеха и вправду сделалось!

Ийван, пятясь, пустил было из лука стрелу, едва не угодившую в бледного, как сама смерть, Ходари, стоявшего на четвереньках, дрожа, на камне.

Куда только румянец с круглых щёк подевался!

Выронив же лук, Ийван во всю прыть наутёк пустился. Вот-вот клыки страшные сзади ниже спины вонзятся!

Остальные разведчики, однако, сразу оценили перемену обстановки и, пришпоривая лошадей, мчались уже на подмогу, на ходу вытаскивая колесцовые пистоли из чехлов-котело.

Тем же вечером, отрезая ножами большие куски от туши жарящегося на вертеле кабана, разведчики то и дело, валясь на траву навзничь и подавиться рискуя, покатывались от хохота, раз за разом пересказывая друг другу события минувшего дня и подробности спора двух юных олухов.

– И вот ведь какое дело! Оба в конце концов правыми оказались! – Разводя руками, удивлённо восклицал Ниило Хайкарайнен.


*****

– Теперь, если у нас кто-то споры по пустякам затевает, – и сам улыбаясь, говорил Антти отцу, вытирающему слёзы, льющиеся из глаз от смеха, – мы так и говорим: «Voi ei, pojat! Не устраивайте-ка тут kivaa kina на Sininen-oja, парни!»

Kivaakina  та – «Забавная ссора» – очень  на вересковую пустошь похожа, что к югу от Алиски простирается… Куда дядя Хеикки и соседи из Хуухти ваши коз да овечек пасти своих выгоняли…

– Алиску я другу своему Ниило Орава-Белке в Кореле-Кякисалми по грамоте жалованной дьяка Репьева давно отписал уж. Когда хозяева земли той прежние, Головкины-карьялайнены, в дар её мне за спасение нами сородичей их на Saijanjoki отдали. Да мне какой прок от земли в походах моих тогда был? – Качая головой, вздохнул Крэилл. – Хотя нет-нет да зайдётся иной раз тоской сердце. Хорошо больно жилось нам с моими братьями и сыновьями в  Алиске близ Лаатокки и Сувантоярви… Мирно и сытно, хотя и недолго, время текло там.

– Бог даст, и тот погост Алискин, что нашли мы, ты своими глазами увидишь! Места там красивые. Пускай тсаари Сюйски тебе её в грамоту впишет! Теперь-то  ничья земля там – после разорения польского! И мне будет, что невесте своей и отцу её, как приданое, предложить!


ПОД СТЕНАМИ БЕЛОЙ

– Хеей, Юхан-Хрюкан! Ты думал, мы не узнаем тебя среди этой навозной кучи жалких британских пропойц и кисейных французских потаскушек, напяливших на себя доспехи? Тушу такую среди твоих финских оборванцев трудно не приметить!

Засевшие за валами крепости Белой гаэльские наёмники из гарнизона маршала Великого княжества Литовского Александра Корвина-Гонсевского, покатываясь от хохота, вовсю потешались над Крэиллом, с невозмутимым видом восседавшем на своей лошади перед строем финских всадников в самом виду неприятельских укреплений.

– Зачем ты притащил сюда свою рыжую шведскую подружку? Или твоя смазливая хозяйка тебя самого, будто козлёнка, за собой на верёвочке водит?

– Отдай её нам, мы хорошо с ней проведём время! Пускай своими тараканьими усишками нам в разных местах пощекочет.

– Зачем ты посадил на коней каких-то девчонок?

– Не будь олухом, Юхан-Хрюкан, переходи к нам! Все истинные рыцари со всей Европы ныне королю Сигизмунду уже присягнули. Ведь ты слыл некогда  славным воином. На кою банши сдались тебе эти московиты?  Ты же когда-то с нами вместе против них при Нарве и Роговой крепости в Виборге бился!

– Перебежчики говорят ваши, что король московитов – ruiseis Righ, жалованье всё одно вам не платит… Но ведь не зря мы тебя «Седельным ящиком» прозвали, подумай! Зачем тебе шкурой своей за гиблое дело рисковать даром? У короля Сигизмунда куры золотых дукатов не клюют!

Эверт Хорн, верхом на коне рядом с горнистом стоявший ближе к воротам – почти на расстоянии мушкетного выстрела, что примерно сорока шведским фамнам* равнялось, через плечо обернувшись, рассмеялся  белозубо:

_______________________________________
* Номинально – расстояние между кончиками пальцев обеих рук, когда руки подняты горизонтально в стороны, ~ 1,78 м или 5,84 фута.


– Хладнокровию и терпению твоему, ротмистр, воистину позавидовать можно!

– Haukkuva koira ei pure – лающая собака не кусается… – Пожав плечами, проворчал Юсси.

– Отец, а почему эти гаэльские пьяницы «хрюканом» каким-то тебя называют всё время? – Антти, казалось, больше самого Крэилла негодованием был преисполнен. Даже красно-жёлто-синий флаг, некогда за заслуги самим королём Юханом отряду разведчиков Туомаса Теппойнена пожалованный, казалось, трепетал и хлопал на ветру гневно. Антти лишь крепче, однако, древко знамени их ратсулиппу стиснул.

– Voi, давно это было! – Оставаясь внешне всё так же невозмутимым, одним уголком рта улыбнулся старый разведчик. – Без малого, три десятка уж лет с той поры минуло. Во времена «Питкя виха» с гаэльсцами этими мы на одной стороне дрались тогда вместе… Когда во главе с командующим своим -  Пунтусом Де ла Гарди, знаменитым отцом Яакко, и  адмиралом тогда ещё, врагом будущим нашим – Класом  Флемингом, через Лиивинманлахти и по руслу Нарованйоки на кораблях мы к Нарванлинне, Нарве, подошли – и с трёх сторон её окружили.

Полторы недели обстреливали мы нарвскую крепость из двух дюжин могучих картаун. Когда же стена рухнула, в пролом на штурм устремились. Я тогда с ратсулиппу нашим первым в Нарву ворвался, крича во всё горло «За короля Юхана и свиное сало!» Шкоты, с нами вместе  скакавшие, слышали это. Долго ещё, завидев меня, смеялись они и вместо приветствия хрюкать начинали. Финны же из липусто Туомаса Теппойнена только головами качали, приговаривая: «No Johan on perkele!»* – Ну, Юхан и дьявол! С тех самых пор так и говорят все в Суоми, на родине нашей.

_______________________________________
*Употр. в знач. «будь я проклят».


– Но всё же при чём тут сало, отец?

– Солдатский паёк, известно, всегда скуден был, пойка. Веналайсет же – непревзойдённые мастера valkoinen liha – белое мясо, silava, сало то бишь, готовить. С этим уж не поспорить! Оттого и в лагере у нас рассуждали частенько, мол, покуда мы впроголодь вокруг стен крепостных маемся, внутри князья да бояре салом, поди, обжираются и в ус не дуют. Запасов сала в бочках у них немеряно!

Антти рассмеялся.

– И что же, сыскали вы сало в Нарве?

– Увы, сын. Большая часть припасов, если и были они, сгорела при штурме. О той же резне, что мы веняляйсилле, рюссам, тогда в Нарве устроили, ныне и вспоминать уж не хочется… Воистину, кровь стынет в жилах. Почти десять тысяч их пало – с женщинами и детьми вместе. Страшные, страшные времена были…

– Эй, ты что, благерд*, оглох там, что ли?!

– Переходи к нам, Юхан-Хрюкан! – Не унимались никак шкоты на стенах Белой. – Мы щедро навалим тебе полные седельные ящики  дерьма нашего!

_______________________________________
*Blaigeard – ублюдок (гаэльс.)


В рассветной тишине звуки далеко разносились!

С тыла приблизилась к финнам группа всадников в зелёных и красных клетчатых килтах – шотландских драгун с лейтенантом  Ринкхольмом во главе их. Удивлённо мотнув головой в сторону крепости, тот скривился высокомерно, мутным взором  словно мимо Крэилла глядя:

– Неужто вы так и будете с покорностью овец сносить насмешки эти и оскорбления?! Где же хвалёное ваше риттарское достоинство, чтоб тем болванам  ответствовать, как подобает?

– Они же того и ждут от нас... – Хмыкнул Крэилл. – Между тем, Эверт Хорн нам ясный приказ отдал: не ввязываться в драку, покуда ответ от Гонсевского не получен.

– Мало, что жалованье обещанное до сих пор нам не выплачено, так ещё плевки и издёвки от врагов наших терпеть мы должны  безропотно?

– Дуин до гоб, мхак на галла! – Гарцуя на жеребцах своих и в сёдлах красуясь, подбоченившись, начали выкрикивать ответные оскорбления шотландские всадники, оставаясь всё же вне досягаемости для мушкетов своих соотечественников, засевших в крепости. – Кагайн синек таллы!

– Эй, Баллард-Плешивый из Курлосса, сын всех рыбаков, солеваров и угольщиков, что твою гулящую мать навещали, я тоже признал тебя! Жёнушка твоя Дайорбхэйл просила привет свинцом мужу-рогоносцу своему передать, когда в портовой таверне Ферт-оф-Форта с дочками твоими нас ублажала!

Только тут Юсси заметил, что гаэльсцы-шкоты изрядно пьяны были.

Эверт Хорн, шум за спиной заслышав, несколько раз оглянулся на них недовольно.

– Утихомирил бы ты, Ринкхольм, болванов своих… – Ворчливо посоветовал Юхан. – Иначе как бы перепалка эта в перестрелку не превратилась, замысел Эверта Хорна под угрозу поставив. Вдобавок же ко всему, слова бранные, даже к неприятелю обращённые, самим Де ла Гарди под страхом наказания запрещены в шведском войске!

–  Пускай шведы подотрутся своими приказами вместо лопуха или гусёнка! Какое нам до ваших шведских порядков дело?! Однако же, сдаётся мне, не просто так ты, Крэилл, о планах этого мальчишки, командовать нами поставленного, столь печёшься усердно! Ведь говорят,  финнам-то твоим жалованье исправно золотом платят... А то, что нам по-праву положено, – в мошне штабистов Де ла Гарди оседает!

– Что за ерунда! Убирайся от меня прочь, Ринкхольм, ты пьян просто. Обвинения и подозрения пусты твои, как и тот горшок-keittopata, что ты на плечах своих вместо головы носишь.  Наравне с прочими всеми, мои люди без жалованья сидят ныне. Но не стонут и не хнычут при этом, как бабы и дети малые. Ступай и своё место в строю займи, покуда я не велел парням моим  арестовать тебя со всей твоей гаэльской шайкой, как предателей и дезертиров.

Со стороны шведских позиций показался, галопом летящий на огромном вороном жеребце – одном из тех боевых коней, что древнеанглийской чёрной лошадью ныне зовутся, ещё один всадник. Роберт Карр под стать коню своему, такой же громадный – капитан  хайландерской роты драгун гаэльских. Который, по всей видимости, единственный из всех шкотов способности трезво мыслить ещё не утратил.

Подскакав к Ринкхольму, он сходу что было силы хлестнул того поперёк спины плашмя своим «claidheamh leathann» – широким палашом, который у знатных горцев Каледонии на смену клейморам и клейбэгам пришёл недавно.

– Мо крэх! – С перекошенным от ярости лицом, сверкнув глазами и побагровев от злости, рыжебородый шотландец зарычал и рванул было висящий на боку дирк – кинжал, род свой от средневекового баллока ведущий, который гаэльсцы словом «biodag» называют. Но увидев, кто перед ним, как будто бы протрезвел сразу. Всадив шпоры в бока несчастной коняги,  Ринкхольм помчался обратно, увлекая за собой и сопровождавших его кавалеристов в клетчатых килтах.

Юсси и Карр кивнули молча друг другу, после чего капитан помчался догонять хмельную компанию, намереваясь хорошую взбучку разгильдяям устроить.

…Тяжёлая, пропитанная дымом и кровью тишина над холмистой равниной в обрамлении редких лесных кущ повисла. Изредка лишь грохот мушкетных выстрелов, ржание испуганных коней да стоны и вскрики раненых разрывали её, будто портняжный нож, вспарывающий холстину.

Противостояние затягивалось, унося с обеих сторон жизни людские. Но ни шведы, ни поляки не получили пока решающего преимущества.

Эверт Хорн, сжимая рукоять шпаги, горящим взором вглядывался нетерпеливо в  очертания крепости, проступающие зловеще в предутренней дымке.

Две попытки штурма уже неудачными оказались! Многие жизни воинов его  потеряны были. Да, к нему прибыло подкрепление – четыре тысячи ратников Никиты Петровича Барятинского, испытанных воинов, повидавших не одну битву. Но даже с ними сил не хватало: мало пушек, скудны пороховые запасы, почти нет ядер… Да и людей – едва ли достаточно для  осады…

«Выманить его, – думал Хорн, – выманить Корвина-Гонсевского из крепости и разбить в поле кавалерийским наскоком!» План казался ему простым, и даже почти изящным... Но и противник не так был прост, как те, с кем прежде приходилось иметь ему дело.

Ясновельможный пан Александр Корвин-Гонсевский, тридцатипятилетний велижский староста, маршал литовский, знал цену войне и хорошей битве! Он помнил Москву в царствование Лжедмитрия I, когда великим послом вместе с Мариной Мнишек и каштеляном Николаем Олесницким туда был отправлен. Помнил и два года в остроге у Василия Шуйского после смерти Димитрия…

Каждый шаг Эверта Хорна словно заранее ему был известен – на всякий замысел шведского командующего ответный ход у Гонсевского, кажется, имелся в запасе. Хитрый, как лис, отважный, как вепрь, он предугадывал действия врага, как будто читал его мысли.

Вдобавок, едва только Хорн подошёл к крепости с двумя тысячами наёмников — англичан и французов, – как среди них ропот недовольства поднялся.

Жалованье выплачивали скупо: из обещанного – лишь три тысячи рублей серебром с момента перехода границы им было выдано. Наёмники ворчали строптиво, в бой идти не желая, а на офицеров косые взгляды бросали угрюмо.

Но Хорн такое не раз уже за время кампании Де ла Гарди видел. Ничего, думал полководец, похнычут, а в предвкушении грабежа и добычи богатой всё одно бросятся в битву! Особо ретивым смутьянам и мечом пригрозить можно, как некогда Якоб Понтуссон отступающих финнов остановил под Калязиным.

Вперёд несколько сотен легковооружённых всадников сперва были высланы. Но финский корнет он, однако, в резерве пока что подле себя оставил.

Гонсевский о приближении врага-то давно уж проведал — разведчики-звядовцы своё знали дело… Да и среди московитов здешних немало доброхотов сыскалось помогать литвинам!

Не стал ждать за стенами шляхтич литовский, будто заяц, прячась от волков под корягой. Из крепости выйдя, предпринял он смелый встречный манёвр.

Стремительная атака гусар польских с пиками наперевес скоротечным, но жестоким боем обернулась.  Передовые сотни лёгкой рейтарской конницы шведов сами наскоком одним сбиты и рассеяны были. Многие пали под ударами сабель шляхетских, часть рейтар в плен угодила, иные из иноземцев и сами полякам сдались поспешно. Уцелевшие же в сече в беспорядке к главному войску назад отступили, изо всех сил лошадей нахлёстывая.

Раздосадованный Эверт Хорн, стиснув зубы, выслушал совет Юхана Крэилла – привлечь к делу тех московитов-рюссар, что до прихода поляков ещё в  городке жили. И власти короля Сигизмунда вовсе, полагать надо, не рады оказались. Хоть крепость и сдали они Гонсевскому, посулам его поверив...

Через лазутчиков Барятинского под покровом ночи с тайными сторонниками Шуйского внутри самой Белой удалось сговориться. По плану, как только утром ввиду осаждённых мушкетёры и конные рейтары появятся, те изнутри в нескольких местах подожгут деревянную крепость и откроют ворота шведам.

Но Фортуна и на сей раз иначе распорядилась. Не зря говорится, что планы битвы только до первого выстрела хороши бывают! Ночью один из саксонцев  к Гонсевскому переметнулся – и всё, на военном совете им слышанное, до последнего слова выдал литвинам.

Тайные заговорщики изобличены, схвачены, пыткам и лютой казни тут же подвергнуты были. А пан Корвин-Гонсевский основательно к отражению приступа успел подготовиться.

Едва забрезжил рассвет и летнее солнце вознеслось над холмами, ласково окутывая их негой тепла своего, ничего не подозревая о предательстве, шведская пехота с мушкетами на плечах двинулась в поле рядами. За ней, коней боевых горяча, кавалерия гарцевала. Но едва  приблизились они к стенам, как из ворот со свистом и гиканьем конные хоругви Гонсевского вырвались. Пушки со стен по конным рейтарам позади пехоты ударили, ядра в гущу атакующих посылая.

Велика была ярость шведов! Но и поляки им в том не уступали. Закипела под стенами Белой жестокая битва. Никому не было в ней пощады. До самой темноты бой продолжался, покуда в сгустившемся мраке ночи бойцы не перестали уже различать друг друга.

Снова отступили в крепость поляки,  захлопнув за собой ворота. Снова ни одна из сторон верх одержать не сумела. Но и противнику не позволила!

Теперь Эверт Хорн, на холме стоя и  рыжий ус кусая задумчиво, взирал с беспокойством на потемневшие от времени и дождей бревенчатые стены Белой. Никак не желало с неудачей молодое и горячее сердце смириться! В сопровождении трубача и финского корнета Юхана Крэилла направился он сам к крепости – чтобы лично послание своё передать Александру Гонсевскому.

Дабы кровь понапрасну не проливать более, со всей учтивостью предложено им  тому было по сотне отборных всадников в поле выставить друг против друга. И самим во главе них сойтись в поединке, решив исход дела, как подобает двум благородным рыцарям.

Ветер шевелил складки плаща командующего, ожидавшего на вершине холма ответа польского военачальника. В глазах же решимость горела: «Нет, лжёшь, лжёшь, пан Гонсевский, игра наша с тобою ещё не окончена!»

– Дозволь, отец, домчимся мы с парнями вон до той рощи на взгорке? – Антти, как и прочие разведчики финского липусто, так и изнывал от нетерпения. – Во время рекогносцировки-tiedustelu приметил я третьего дня малины там целые заросли... Заодно и округу оглядим сверху, с холма ведь того окрестности Белой, как на ладони все видно.

– Как бы Гонсевский пакость не затеял какую! – Поддержал фенрика Ниило Хайкарайнен. – Ведь из-за леса, что к самой крепости от склона того холма подступает, поляки прямо нам в тыл могут зайти неприметно. Кто их там встретит? Шкоты перепились все, а французы с британцами снова без выплаты жалованья драться отказываются.

– Какая малина в начале июня, пойка? Она ведь только ещё цвести начинает! Хоть и поспевает в здешних краях раньше нашего.

– Где малина, там и медведи! – Резонно заметил старший Стогов. – А медвежатинки сейчас совсем, однако, неплохо бы было отведать.

При этих словах Йереми озорно подмигнул сглотнувшему слюну толстяку Ходари.

– Откуда бы теперь медведям тут взяться? – Крэилл на пустую болтовню молодёжи рассердился даже. – Всё зверьё распугали грохотом пушек!

– Ой, едал я прошлым летом малину здешнюю, едал! – Насупился Пеконпойка. – Ну, по-правде сказать, на месте медведей тех так и вовсе давно бы сбежал сам отсюда. Ведь ягода эта кислая да мелкая здесь, и растёт  кустами колючими.  Все руки в кровь ободрал. А после ещё и шипы в пальцах саднили и зудели с неделю. Совсем не то, что у нас в Алакюля, на берегах Пюхяярви в Лаатоккской Карьяле! Там-то малина настоящая – будто деревца с ветками. А ягода сама – крупная да сладкая, не чета тутошней.

– Можно подумать, ты помнишь там что-то! – Фыркнул Ийван Стогов. – Ты ведь тогда совсем ещё малыш-лапси был, когда в те места по договору в Тяюссиня венялайсет снова нагрянули, а родители твои в Муолаа ушли со шведами вместе.

– Ну уж постарше тебя-то! Отчего бы не помнить мне? Пиртти-то наше аккурат посреди деревни, у самого пруда Пийкалампи отец выстроил! Ведь дед мой Рийко Реппойнен у шведов знаменитым разведчиком ещё во времена Питкя виха был и немалое наследство после себя оставил. Не то, что ваш с Йереми отец, который и сам служил рюсса. В саду нашем и ватту-малина и сиестар-смородина, и жимолость-куусама водились! Тебе-то, рыбой насквозь пропахшему, в своих Куркийоки не снилось такое. Да что это за запах такой рыбный я слышу? Фу-фу-фу… Уек, хюи, микя лёюхкя, ну и вонища! Миллайнен инхоттава мята калаа, что это за отвратительная тухлая рыба?..

Не на шутку рассердившись на друга, Ходари даже демонстративно зажал нос двумя пальцами.

– Зато отец наш с Йереми – пайяри теперь знатный, тсаари Василю Сюйски самим обласканный, а ты, рюусюмекко,* – последние штаны со своим шпионским наследством донашиваешь, Saatana, пахус велькёон!

_______________________________________
*Голодранец (финск.)


– Эй, ну-ка, hys там, пойят. Тихо, парни! Hiljaa, Saatana. Пёх, говорю вам, – цыц оба! Заткнитесь. – Одёрнул друзей Антти. – Нашли из чего свою «kivaakina на Сининен-ойя» затевать снова! Самое подходящее время и место для свары выбрали, нечего сказать... Будто два бурундука в одной норке, никак ужиться не можете.

Старший Стогов и Ниило Хайкарайнен только посмеивались, а Юхан качал головой с укоризной.

Парни, опустив головы, присмирели, смутившись, и в знак примирения пожали руки.

– Против разведки не возражаю, скачите! – Махнул рукой Юхан. – Хайкарайнен лишь только пускай останется рядом. Передай флаг-липпу капралу, Антти.

Притороченные к сёдлам и спинам лошадей волынка Ийвана и походный барабан-румпа Ходари парням не мешали.

Не тратя более время и слова попусту, четверо молодцев тут же, пришпорив коней, унеслись в сторону взгорка.

Тем временем из ворот Белой показались несколько всадников. Тщетны, однако, были надежды Хорна  среди этих посланцев осаждённых и самого Корвина-Гонсевского увидеть!

Учтивое предложение юного шведского полководца маршал литовский со всей спесью шляхетской и высокомерием отринул. В ответ же – ироничное послание отправил.

«Какая досадная нелепость! - Писал Гонсевский, – Ведь я не подозревал даже, что ты явился навестить меня, а вовсе не осаждать крепость. В противном случае, разумеется,  непременно отправился бы я немедля такого гостя ещё на границе встретить.  Однако нам с осторожностью и без легкомыслия поступать приходится, ведь никогда не ведаешь, кому другой служит...»

Чем дальше вчитывался Эверт Хорн в ответное письмо Гонсевского, тем мрачнее его лицо становилось.

«Не достаточно ли для первой встречи и того нам, что мы обменялись уже «приветствиями» посредством нескольких сотен копейщиков? Если же просишь ты снова выставить сотню конных с пиками против стольких же с твоей стороны, то подожди немного: бой тебе дан будет! Что же до просьбы об обмене пленными, то укажи, скольких человек и кого именно это касается. Дружественное обсуждение таких вопросов, будучи высочайшим долгом человечности, не встретит и с моей стороны ничего, кроме христианской справедливости, а тогда и будет найден выход, приличествующий честным христианским рыцарям!»

«Впрочем, – продолжал Гонсевский, – насколько  известно, жалованье людям вашим давно уже не поступает от Шуйского, как тому быть надлежит. А ты ведь и люди твои на службу московитам именно жалованья и воинской славы поступили ради. Дабы подвигами военными добыть себе богатство и почести. Но и этого вам не дано, как и военную добычу брать с боя. А посему, не лучше ли будет тебе со всем войском под наши знамена перейти, и королю Речи Посполитой Сигизмунду Вазе присягнуть на верность? О чём, к слову, подумывает уже и Московия, от смуты уставшая... Уверяю тебя, что шведы у нас куда более достойную награду получат, как самого короля родичи. Жалованье более щедрое  и куда больше чести от короля, нежели имеете вы от Шуйского, который с великим честолюбием, но с сомнительным исходом пытается долю свою в чужом царстве найти!»

Закончив читать, Эверт Хорн свернул послание в свиток, пряча в седельную сумку, и кивнул горнисту: «Едем!»

Переговорщики-поляки из крепости переглянулись.

– Что прикажете нашему командующему, ясновельможному пану Гонсевскому передать?

– Передайте, что я обдумаю предложение его касательно обмена пленными. Если же он пожелает сам за стены сотню своих гусар вывести, то мои люди готовы уже их встретить.

Кивком головы Эверт Хорн указал на выстроившихся во фронт кавалеристов Крэилла.

Развернув коней, посланцы галопом направились к крепости. Шведский же командующий рысью спустился с холма к финскому липусто.

Не успели Крэилл с Хорном и парой слов обменяться, как со взгорка по правому флангу, яростно по бокам концами поводьев коней охаживая, подскакали отправленные на разведку Антти, Ходари, Ийван и Йереми.

– Отец! Херра сотапяалликко! – Лица у всех четверых были бледные, а вид как будто испуганный.

– Вы что, – вопросительно взглянул в глаза каждому Юхан, – стаю летящих по воздуху медведей что ли там встретили? Иначе, как объяснить постыдный тот ужас, что на физиономиях ваших написан? И это – мои лучшие риттары!

– Хуже, отец! – Переведя дух, выпалил Антти. – С высотки той заметили мы огромное войско, что с юга от Смолэскя движется к Белой и, словно змея, извивается между холмами. Четвёрки лошадей повозки тянут с припасами и пушки везут на колёсах. А с ними хоругви верхами едут в гельметах* и с крыльями из перьев на спинах…

_______________________________________
*Шлем венгерского типа с перьевым плюмажем, с козырьком, наносником, ушами и назатыльником «крылатых гусар» Речи Посполитой.


– Должно быть, подкрепление Гонсевскому от Сигизмунда подходит… – Эверт Хорн задумался на мгновенье. – Что ж, не иначе, как само Провидение нам подсказывает, что надо назад к  Эшьеву – ко Ржеву – отходить снова. Как вы, финны, говорить любите: «Ме эй оо тулту тянне куолемаан, ме он тулту тянне таппелемаан – мы пришли сюда не умирать, мы пришли сюда сражаться!» У стен Сапсова, Зубцова, лагерем встанем покуда, а после – на соединение с Де ла Гарди к  Мушойскь* – Можайску – двинемся. Бей в барабан, Ходари! Отступаем…

_______________________________________
*Произношение Можайска по-шведски.


МЯТЕЖ

– Что думаешь, Николас? Верно ли то, что виггамор* Ринкхольм говорит этот скоттландский, и финны, любимчики Хорна, золото и впрямь  получают исправно? – Хриплым голосом вопрошал капитан Джон Колвилл, во главе роты британцев с последним подкреплением из Виборга прибывший – до самых бровей заросший бородой, коренастый краснолицый мужчина с грубыми манерами и хитрыми, как у лисицы, глазами.

_______________________________________
*Также «виги», «скотокрады» - презрительное прозвище шотландцев, данное им английскими дворянами.


– There is no smoke without fire… Дыма без огня не бывает… – В тон ему ответствовал ротмистр английских рейтар  Николас Пинарт, в отличие от товарища своего тощий, как палка, с угрюмым лицом, до синевы выбритым. – Мало того, что финны в чести особой у этого молокососа Горна, так он их ещё и бережёт пуще глаза и возле себя держит. Нас же, будто ягнят на заклание, на верную смерть готов без сострадания кинуть.

Заговорщики в офицерской палатке  при тусклом свете лучины пережидали разразившуюся  к вечеру над лагерем их грозу с ливнем – в компании привезённого с их родины бочонка того самого пойла из ячменя и хмеля, которое, век назад в Англию из Нидерландов попав, быстро конкуренцию старому доброму элю составило.

Ведь эль, столь излюбленный англичанами, нельзя было хранить долго – прокисал он и портился быстро. Добавление же в варево из воды и ячменного солода хмеля жизнь его намного продляло. Да так, что можно было теперь и в походы возить с собою.

О пиве, а именно оно из жбана, булькая, двум британцам в глотки переливалось, венецианский купец Алессандро Маньо писал в своё время, «полезное, но тошнотворное на вкус и мутное, будто моча лошадиная». Горчинку от хмеля, однако, в Англии научились лет шестнадцать назад добавлением тёртого мускатного ореха, имбиря, гвоздики и сахара скрадывать. Подогретое же на огне пиво с кусочком сливочного масла горячим к столу  подавали.

Но двум наёмникам в поле под Зубцовым совсем сейчас не до этих изысков было.

– Честно говоря, – Колвилл громко рыгнул и головой покрутил, бороду обшлагом рукава вытирая, – я бы добрую пинту корнуэльского double-double ale сейчас предпочёл этому beer… Крепкие Stride wide или Father Whoreson в самый бы раз были! Хоть некоторые умники и говаривали прежде, будто от эля этого и пронесёт, и стошнит, и вообще он больше смахивает на помои, в которых свиньи барахтались.*

_______________________________________
*Речь о стихотворении английского врача и путешественника Эндрю Боорда (Andrew Boorde, 1490-1549):

I am a Cornishman, ale I can brew.
It will make one cack, also to spew!
It is thick and smokey, and also it is thin.
It is like wash, as pigs had wrestled there in!


– Нашли кому – московитам поверить! – Колвилл гневно стукнул кулаком по почти опустевшему бочонку. – Уж больших лжецов и мошенников во всём свете не сыщешь. Во всём из них каждый лишь свой интерес и выгоду ищет. Обещания все же – пустой звук только, а от обмана ближнего своего их только побоями удержать можно.

– А что за отвратительная еда в местах здешних! Нет такой вонючей и тухлой рыбы, которую бы они не ели и не нахваливали, говоря, что она гораздо здоровее, чем всякая другая рыба и свежее мясо! От их закусок меня мутит постоянно…

– Напрасно мы, Николас, на предложение шведскому королю служить согласились! И в Кампанию Де ла Гарди ввязались... Стоило, пожалуй, нам к армии Сигизмунда с самого начала присоединиться было.

– Так, не поздно ещё осуществить это! Но сделать всё так нужно, чтоб в лагере польском не просто нас, как перебежчиков, но с почётом и всем достоинством приняли.

– Что же, брат Николас, в таком случае следует предпринять нам?

– Какой ты, ей-богу, недогадливый, друг мой… Солдат наших, которых без выплаты жалованья угрозами в бой идти заставляют, уговаривать за нами пойти не придётся долго! Когда же завтра сопляк этот, Горн, офицеров под навесом на военный совет соберёт, как обычно, мы людям своим место это окружить прикажем и положенную нам долю потребуем.

– Наверняка он откажет.

– Вот тогда-то в дело клинок мой вступит! Прочие офицеры, как и мы, невыплатой жалованья недовольные, на нашей стороне будут и мешать наверняка нам не станут. Финнов и шведов же, преданных Горну, мы сами после, как овец перережем!

– Проклятье, но ведь это же бунт, Пинарт.

– Именно. Но если мы в стан полякам голову самого Горна доставим, то награда и слава нас непременно великие ожидать будут!

Омытое ночной грозой, солнечное июньское утро занималось над лагерем Эверта Хорна. Ничто в природе скрытую угрозу не предвещало. Воздух, ещё влажный и плотный, был запахом разнотравья пропитан, мокрой земли и золы от погасших костров бивуачных. Небо, недавно ещё сотрясаемое раскатами грома и вспышками молний озаряемое, лазурной синевой вмиг наполнилось. С редкими клочьями облаков, будто пасущимися на поле овечками, казалось оно до сияющей чистоты вымытым.

Первые лучи солнца, золотистые и ещё нежаркие, скользили по палаткам из грубого полотна, в складки и швы со стекающими по ним каплями дождевой воды пробираясь, что солнечный свет отражая, будто крупинки алмазов поблёскивали. Искры от тех лучей и в каплях воды на  доспехах стальных, на металлических частях сбруи, остриях копий и клинках мечей, воткнутых у шатров в землю, вспыхивали поочерёдно. Лужи, разлившиеся между утоптанными тропами лагеря, небо в себе отражали, словно осколки зеркал, раскиданные повсюду, и мелкой рябью от солдатских шагов подрагивали.

Вдали, за линией полевого лагеря, ещё тёмные после грозы леса, теперь словно оживали заново. Влажная от дождя листва сияла на солнечном свету изумрудной свежестью, а птицы, умолкшие во время бури, вновь наполняли воздух трелями переливчатыми.

У костров и палаток уже вовсю обычная походная кутерьма царила: одни раздували угли, другие оружие протирали и чистили, третьи проверяли упряжь и корм лошадям задавали. Дым поднимался тонкими струйками, с запахами послегрозового утра сливаясь.

Возле шатра командующего с навесом, на алебарды опираясь и с накатывающим на них сном изо всех сил борясь, несли  караул двое приятелей – Ходари Пеконпойка и Ийван Стоог.

Дыша полной грудью и вбирая в себя свежесть утра, Ходари улыбался сквозь дремоту невольно: после грохота грозы  тишина казалась почти что волшебной, а в воздухе чарующие ароматы предстоящей утренней трапезы всюду витали: запечённых на углях лепёшек и бодрящего вара из трав – на кострах завтрак готовили.

Лошади фыркали, переступая копытами. Мотая гривами, подрагивающими шкурами последние капли влаги с себя сбрасывали. В воздухе же особая бодрость чувствовалась: будто сама обновлённая после грозы природа дарила новые силы своим чадам, наполняя сердца надеждой.

– Как ночь прошла, парни? – Юхан Крэилл в сопровождении Антти, Ниило Хайкарайнена, Йереми и ещё нескольких финнов своего ратсулиппу подошёл к шатру командующего.

– Спать охота! Да и есть тоже...

– Смена караула! Наряд ваш окончен, можете завтракать и отдыхать отправляться.

– Ходари, пуупяа, балбесина, ты вчера барабан свой, румпу, возле палатки так и оставил валяться… - Крикнул Йереми вслед уже уходящему карьялайнену. – Я его под попонами спрятал. Теперь ты должник мой, не то за утрату военного имущества тебя бы под трибунал отдали и приговорили три дня без ужина оставаться.

– Хёх, эйкя тотта! Пф, да ладно, подумаешь, – фыркнул толстяк, на ходу обернувшись. – Что тому румпу от воды дождевой сделаться может? Он ведь барабан просто… А я вот и похудеть могу, если что-нибудь не проглочу сейчас же и без глотка пива иссохну.

Финны вокруг засмеялись.

Вышедший из шатра Эверт Хорн кивнул Крэиллу приветственно:

– Позови меня, Йохан, когда офицеры на совет соберутся. Пора наш путь к Якобу Де ла Гарди дальнейший обдумать. Я же этот утренний час хочу в уединении провести и молитве.

Когда вслед за офицерами вокруг штабного шатра довольно внушительная толпа из солдат начала собираться, гудя, будто рассерженный рой диких пчёл в борти, Юхан встревоженно шепнул Ниило:

– Поскорее отправляйся, капрал, и поднимай липусто наш! Пускай парни лошадей седлают и в вооружении полном сюда прибудут. Прикажи им толпу эту окружить с тыла.

– Ермолай, – Юхан повернулся к Стогову-старшему, называя  именем его крестильным и говоря с ним по-венски, чтоб разговор их в тайне от чужих ушей оставался. – И для тебя тоже дело найдётся! Приведи как можно скорее руоту мушкетёрский из шведов Норрботтена,  чтоб место совета они под охрану взяли немедленно. Но не слишком заметно! Мы же с Антти подле командующего останемся ныне...

– Но вы ведь здесь без оружия сами!

– Оно нам и не нужно. Бог даст, дело без крови и стрельбы обойдётся.

Слегка приоткрыв полог палатки Юхан негромко позвал по-фински:

– Herra kenraali!

Из глубины шатра также на финском послышался ответ Хорна:

– Хёх, нюткё не йо туливат – ага, они уже собрались?

Выглянув же наружу, Эверт, округлив глаза, удивлённо воскликнул:

– Охох! Онпа тяалля вякея! Ого, сколько народу!

Вперёд прочих офицеров Пинарт и Колвилл – главные зачинщики недовольства выступили. Для пущей храбрости они уже бочонок brandewijn* откупорить успели, «жжёного вина» из него отхлебнув  изрядно. Которое в Туманном Альбионе фламандцы из Малой Англии в южном Пембрукшире из трав и вина делали.

_______________________________________
*Фламандский бренди (староангл.)


За спинами их всё теснее английские наёмники драгунской и рейтарской рот кольцо вокруг палатки штабной с угрожающим видом  сжимать начали.

«Да тут с добрую сотню наберётся пожалуй, с кем в случае драки дело иметь придётся!» – Мысленно оценивал ситуацию Юсси. – «Хотя все они жалкие трусы по большей части. Если главарей их обезвредить, прочие тут же разбегутся сами …»

От внимательного взора Юхана не ускользнуло, однако, что солдаты других пяти рот английских всё же несколько поодаль держаться. В сторонке от англичан с мрачными лицами и шотландцы Карра стояли. Давешний скандалист Ринкхольм, лейтенант шкотов, с бледным лицом, похмельем страдая, помалкивал также. Французы и вовсе из своих палаток даже выходить не подумали.

Мушкетов и иного оружия у смутьянов, кроме мечей их и кинжалов, Юхан в руках не заметил, вздохнув с облегчением. Лишь некоторые из драгун стояли, на пики свои опираясь. Однако же, и самим с голыми руками сотне бунтовщиков противостоять нелепо бы было. Крэилл, как никто, понимал это, как и всю щекотливость их положения.

Те из солдат, что ни к одной из сторон пока не склонились, остатки воинской дисциплины ещё сохраняя, неизвестно ещё, какой выбор сделают…

– Хотел бы я знать, – первым затянувшуюся тишину Эверт Хорн нарушил, – зачем на военный совет мой, в котором лишь одни офицеры участвовать могут, вы все явились незвано? Решения, принятые нами, до всех в виде приказов в своё время доведены будут… Прошу командиров рот в мою палатку теперь проследовать!

– Проклятье! – Выкрикнул Колвилл. – Долго мы будем ещё жалкий лепет сопляка этого слушать?! Будто и сами не знаем, что, как и когда нам предпринять следует?

– Пусть лучше расскажет, – поддержал приятеля Пинарт, – почему трупами британцев, товарищей по оружию наших, поля сражений от самой границы все устланы, тогда как язычники и еретики финские, словно лорды и сквайры, в золоте и серебре купаются, вино попивая рейнское и с девицами московитов забавляясь?

– Быть может нас всех, безропотным агнцам подобно, он в жертву Сатане принести хочет?! – Плеснул масла на разгорающиеся угли Джон Колвилл.

Из загудевшей на это толпы всё громче гневные выкрики раздаваться начали, а перекошенные лица англичан уже готовность сейчас же наброситься на командующего по первому сигналу выражали.

– Да, да, пусть расскажет нам! Пусть расскажет.

– К чёрту пустую болтовню, пусть лучше золото нам отдаёт наше, в Выборге  обещанное!

– Верно! Всё до пенни пускай отдаёт, заработанное нами!

– К чему этого мальчишку слушать, у которого молоко на губах не обсохло? Схватим его и отдадим полякам!

– Слыхали мы, что Гонсевский тебе вполне выгодное предложение сделал... – Подбоченился Пинарт, одну ногу вперёд выставив и ревущую толпу распалять продолжая. – Дабы славу и богатство обрести заслуженно. Но ты пренебрёг им и нас возможности выбора лишить вознамерился.

Эверт Хорн, несмотря на то, что звучавшие обвинения больно ранили его молодое сердце, положив ладонь на эфес шпаги, совершенное спокойствие сохранял. Лишь губы его в презрительной усмешке скривились, а пальцы левой руки ус поглаживали.

По этому жесту Юхан сразу истинное состояние и напряжение командующего своего понял.

– И как же вы после всего этого намереваетесь в Швецию назад возвратиться? – Обратился он к Пинарту с Колвилом, сразу их, как главных подстрекателей определив. – От самого Виборга парочка ваша воду беспрестанно мутила!! Следовало мне раньше в цепях вас обоих обратно отправить…

– На кой дьявол нам в Швецию на верную смерть возвращаться? – Воскликнул Колвилл. – Ещё и цепями  грозить нам, сосунок, вздумал?! Ну так закуй! Подходи, попробуй.

Пинарт с Колвиллом, а следом и солдаты двух рот мятежных, позади них стоящие, расхохотались.

Никто среди гвалта и суматохи всеобщей не обратил внимание, как под навес у штабного шатра, мягко, будто рысь-илвес ступая, снова проскользнул Йереми, многозначительными взглядами с Антти и Юханом обменявшись.

– Да вы же пьяны просто оба! Ступайте и проспитесь в хлеву со свиньями, где самое вам и место. – Эверт Хорн, пожав плечами, и тем ещё более явное презрение своё выражая, повернулся спиной к бузотёрам, намереваясь как будто в шатёр удалиться:

– Прошу господ офицеров моих, кроме отбросов двоих этих, за мною на военный совет проследовать!

– Ах, ты… сукин сын! – Прорычал Пинарт, бросаясь следом. Блестнул в лучах солнца выхваченный кинжал за спиной Хорна, жалом своим в сердце обернувшегося изумлённо командующего нацелясь…

В тот же миг Антти выставил ногу и предатель-британец,  споткнувшись о  неё,  во весь длинный рост свой прямо у ног Хорна с вытаращенными глазами растянулся.

Подобно вспышке молнии, описал в воздухе дугу и отлетел далеко в сторону кинжал, из руки Пинарта выскользнув.

Упавшего англичанина, не давая ему подняться, Юхан тут же, подобно нависшему валуну Куммакиви в Руоколахти,  придавил сверху коленом, едва при этом немалым весом своим спину тому не сломав. С обескураженным видом британец хрипел под ним, на земле распластавшись.

– Ц-ц-ц… – Предостерегающе поцокал языком Антти. Словно норовистого жеребца успокаивал: потянувший было пистоль из-за широкого пояса, Джон  Колвилл внезапно ощутил леденящее кровь острие финского ножа, щекочущее шею за ухом.

Скосив глаза на сжимавшую рукоять из лосиного рога руку юного разведчика, тот медленно разжал пальцы ладони, покрывшейся вмиг испариной, отпустив  «рыбий хвост» своего колесцового Highland Pistol из стерлингширского Дуна.

Толпа, однако, глухо заворчав, подобно готовой уже наброситься на жертву голодной псовой стае, угрожающе качнулась в их сторону.

– Шведские перья! – Коротко скомандовал Эверт Хорн.

Гулко печатая шаг тяжёлыми ботфортами, выступили вперёд и перед навесом в две шеренги десятка два стрелков в серых мундирах выстроились, что внутрь палатки с обратной стороны её проникли прежде неслышно. Установив полевые мушкеты с зажжёнными фитилями на именуемые «шведскими перьями» двузубые вилки, солдаты замерли, ожидая приказа.

Сошки такие не только опорой тяжёлым мушкетам в то время в битве служили, но после залпа как колющее и рубящее оружие, наподобие гизарм или протазанов, также могли применяться.

Оставшиеся без своих предводителей, почти безоружные смутьяны попятились в страхе, как и расчитывал Юсси,  готовые  броситься врассыпную. Как вдруг обнаружили, что дорогу к отступлению преградили им финские всадники с ритпистолями и кавалерийскими аркебузами наготове. В полной растерянности наёмники-британцы нелепо топтались на месте, по сторонам растерянно озираясь.

Глупый донельзя вид их у финнов безудержный смех вызвал.

– Куда это вы собрались, болваны? – Вскинув сразу заржавшего коня на дыбы и поигрывая обнажённым риттаршвертом, расхохотался капрал Ниило Хайкарайнен. – Даже лошади смеются над вами! Hevosetkin naura!..

Чтобы страшного удара передних копыт вздыбленного жеребца избежать, окружённые шарахнулись прочь тут же, спотыкаясь, падая и друг друга сминая. Громадная куча упавших тел, ногами беспомощно дрыгая и махая руками,  вскоре под всеобщий хохот в пыли барахталась.

…Связанных Колвилла и Пинарта поставили на колени в центре лагеря на солнцепёке. Но пот по лбам их и спинам вовсе не жары струился.  Колвилла от макушки до пят дрожь сотрясала. Пинарт же, наоборот,  спокойно переносил поражение и лишь молился вполголоса, глаза опустив долу.

– Поздновато ты к Спасителю взывать вздумал… – Качали головами финны. – Псалом Давида тебе не поможет замолить грех предательства. Долиною смертной тени ты вскоре в страхе отправишься!*

_______________________________________
*Отсылка к Псалму 22:4 пророка Давида: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной».


Наиболее ретивых из сторонников мятежа, связав попарно, держали отдельно. Прочих же, разоружив, под надзором офицеров оставили.

– Благодарю от всего сердца, полковник… – Эверт Хорн дружески положил руку на плечо Юхана Крэилла.

– Полковник? – Юсси вскинул брови, недоумевая.

– Ты, я смотрю, удивлён, Йохан? – Рассмеялся командующий. – Но я отнюдь не оговорился. Своим приказом только что я тебя в полковники - оверсте, произвёл, что письменно вскоре мною подтверждено будет. Командование над всеми британцами тебе принять поручаю! Все роты их в одной риттарфане под началом твоим теперь будут. И те также включая, что офицеров своих потеряли нынче. Ведь опытнее тебя в кавалерийском деле мне не сыскать командира.

– Но… – Юхан Крэилл  слегка растерялся даже. – Но кто же корнет мой теперь вести будет, что мне самим Туомасом Теппойненом передан был прежде?

– Не печалься об этом! Всадники твои тебя всё равно уже дожидались долго. Ведь находилось, кому командовать ими! Пусть так и впредь остаётся. Ротмистр Андерс Йонссон, я полагаю, с задачей этой совладает прекрасно. Лейтенантом же при нём, заместителем его – бефельхаварелёйтнант,  Иеремия Стоог станет. Все назначения нынче же я отдам приказом.

– Но кто такой этот Андерс Йонссон, и почему я о нём слышу впервые?

– Впервые, говоришь? – Эверт Хорн ещё больше развеселился, усы разглаживая. В глазах молодого генерала искорки смеха плясали.

– Да я ведь о сыне твоём говорю! Об Антти! Так его имя отныне по-шведски  в реляциях штабных звучать будет. Ибо так же я только что его чина ротмистра – хёфвицмана корнета финского удостоил. Фенриком же при нём, вторым лейтенантом,  славное Туомаса Теппойнена знамя Николас Хегерсон – Ниило Хайкарайнен, нести будет! Ибо вполне в моей власти простого капрала сразу до офицера повысить.

В который раз вы сегодня все свою преданность королю и Швеции доказали, беззаветную доблесть явив с отвагой! Якоб Понтуссон, будь он здесь, гордился бы вами. Офицеры такие в любой армии мира нынче на вес золота ценятся...

Нельзя сказать, однако, чтобы Юсси сам от нового назначения своего пребывал в восторге. Вверенная под начало его британская кавалерия – «ратсувяки» – затаённым недовольством изнутри клокотала. То и дело ловил он на себе холодные, угрюмые взгляды.

Жалованье уплачено так и не было, ибо нечем его платить было. Огонь мятежа временно лишь был потушен, тлея под пеплом.

Но, Эверта Хорна понимая также, голову перед ним Юхан Крэилл склонил почтительно, командование риттарфаной британской принимая с честью.

То же и Антти с другими финнами сделали.

В тот же день военно-полевой суд Колвилла и Пинарта за измену, мятеж и покушение на убийство командующего, как офицеров, к смерти отсечением головы приговорил.

С  мрачными лицами английские ротмистры Йорк, Бенсон, Кендрик и Крейтон по-очереди одно только слово «смерть!»  произнесли глухо, головами кивая согласно.

Солдат, кто товарищей своих продолжал к бунту склонять тайно, на толстой ветви могучего дуба повесили, с петлёй на шее из седла выдернув, коней в поводу отведя по команде.

С наступлением же ночи, в загоне-hevosennavetta лошадей захватив,  ещё восемьдесят британцев бежали из лагеря.

– Пусть бегут. – Хмыкнул им вслед Эверт Хорн, когда топот копыт во тьме перестал быть слышен. – Для нас же лучше! В спину в бою не ударят, по крайней мере. Заодно и доля от жалованья мерзавцев этих справедливо между другими будет поделена, когда рюссар нам плату, наконец, доставят, как было с Шуйским условлено.

– Да, – кивнул головой полковник Крэилл. – Выходит, что война – это не только клинки. Но и сердца ещё, которые удержать нужно!

С рассветом следующего дня, дождавшись подхода из Зубцова ратников Барятинского, менее чем с двумя тысячами оставшихся у него воинов, регимент Эверта Хорна на соединение с основными силами Якоба Делагарди и войском Димитрия Шуйского маршем к Можайску выступил.

Молодой шведский ротмистр Андерс Йонссон в седле оборачивался то и дело, словно прислушиваясь к шороху трав в окрестных полях и шелесту ветра в верхушках деревьев.  Казалось, что одно и то же они всё шепчут, предостерегая как будто: «Ю-хаан… Ан-тии…»

Как эхо славы, давно забытой, что в лесах Карьялы их родной разносится гулко. Как песня рун о героях старины глубокой, которую даже времени заглушить не под силу.