Лекция 16. Глава 1

          Лекция №16. Память сердца и коварство почерка: Игра в имена на Негритянском острове


          Цитата:

          Но как же её всё-таки зовут? Подпись удивительно неразборчивая. Теперь все подписываются так небрежно, возмущалась Эмили Брент. Она перебрала в уме людей, с которыми встречалась в Беллхевне. Она провела там два лета подряд. Там жила та симпатичная пожилая женщина — миссис, миссис — как бишь её фамилия? Её отец был каноником. И ещё там была мисс Олтон или Оден. Нет, нет, её фамилия была Оньон! Ну конечно же Оньон!


          Вступление


          Первое, что неизбежно приковывает внимание читателя в этом небольшом фрагменте, — это его обманчивая обыденность, за которой скрывается бездна смысла. Эмили Брент, пожилая леди с безупречной осанкой и столь же безупречными консервативными взглядами, совершает самое обычное действие: она едет в поезде и пытается вспомнить фамилию давней знакомой. Эта сцена с её неторопливым ритмом погружает нас в мир дотошных викторианских привычек, где каждая мелочь имеет значение, а правила этикета соблюдаются неукоснительно. Мы ещё не ведаем, что за этой бытовой зарисовкой, за этим безобидным усилием памяти скрывается вход в смертельную ловушку, расставленную на Негритянском острове. Сама героиня, поглощённая своими мыслями, никоим образом не подозревает, что её попытка восстановить в памяти чужое имя является первым, ещё неосознанным шагом к собственной гибели. Читатель, следуя за повествованием, пока пребывает в таком же блаженном неведении относительно истинной природы таинственного приглашения, как и мисс Брент. Вся сцена пронизана тонкой авторской иронией, ведь фамилия «Оньон», которую она так отчаянно ищет, представляет собою не просто плохо различимую подпись. Она является ключом к разгадке всей грандиозной мистификации, но ключ этот спрятан на самом видном месте, и ни героиня, ни наивный читатель не в состоянии его разглядеть. Именно в этой неприметности и кроется гениальность писательницы, заставляющей нас пройти тот же путь заблуждения, что и её персонажи.

          Писательница намеренно и весьма искусно замедляет повествование, фиксируя мельчайшие, почти неуловимые детали мыслительного процесса своей героини. Мы отчётливо слышим не просто безличный голос рассказчика, но живой, прерывистый внутренний монолог мисс Брент, полный мучительных пауз и поспешной самокоррекции. Агата Кристи, будучи тонким психологом, с удивительной достоверностью использует приём несобственно-прямой речи, чтобы мы оказались не рядом с героиней, а буквально внутри её сознания, внутри её строго упорядоченного мира. Этот приём позволяет нам увидеть окружающую действительность исключительно её глазами — глазами человека, для которого порядок и респектабельность являются не просто привычками, а высшими, незыблемыми ценностями. Хаотичный, на первый взгляд, перебор фамилий — Олтон, Оден, Оньон — на самом деле точно отражает напряжённую работу стареющей, но всё ещё цепкой и педантичной памяти. Для мисс Брент, привыкшей к точности во всём, малейшая неточность в такой мелочи, как фамилия случайной знакомой, граничит с непозволительной распущенностью нравов, которую она так яростно осуждает в современном мире. Именно эта её характерная черта — болезненный педантизм и непоколебимая приверженность голым фактам, какими она их себе представляет, — сыграет с ней впоследствии злую и необратимую шутку. Она безоговорочно примет искусно сфабрикованную фальшивку за чистую монету только по той единственной причине, что та идеально соответствует её внутренним, глубоко укоренившимся представлениям о приличиях и должном поведении. Таким образом, читатель становится не просто свидетелем, но и соучастником её самообмана, следуя за каждым поворотом её мысли.

          В этом, казалось бы, незначительном фрагменте сталкиваются и противоборствуют два мира: уходящая в невозвратное прошлое эпоха чопорной, церемонной Англии и новый, непонятный, пугающий своей небрежностью век. Возмущение мисс Брент по поводу удивительно неразборчивых подписей — это, по сути, возмущение целого поколения, чувствующего себя чужим в стремительно меняющейся реальности. Для неё внешняя форма, будь то манера одеваться, говорить или ставить подпись, имеет значение ничуть не меньшее, а то и большее, чем содержание. Разборчивость письма для неё является не просто вопросом удобства, а прямым признаком характера человека, его надёжности и добропорядочности. Она принадлежит к той исчезающей породе людей, для которых почерк является подлинным портретом души, а не просто утилитарным способом передачи информации. Поэтому столь возмутившая её неразборчивая подпись в письме сродни для неё дурным манерам за столом или отсутствию элементарных моральных устоев. Она пока не в силах осознать, что эта кричащая неразборчивость — вовсе не признак рассеянности или небрежности почтенной дамы, а тонкий, хладнокровный расчёт безжалостного ума, затеявшего свою смертоносную игру. За подписью, которую она идентифицирует как «Оньон», скрывается не рассеянная приятельница по пансиону, а безжалостный и расчётливый ум, играющий в свою дьявольскую игру с судьбами людей. Так бытовая, на первый взгляд, деталь неожиданно становится зловещим предвестником грядущей трагедии, разворачивающейся на уединённом острове.

          Путешествие в прошлое, которое мысленно совершает мисс Брент, пытаясь воскресить в памяти детали своего пребывания в Беллхевне, — это тоже искусно расставленная ловушка, из которой нет выхода. Ностальгия по тем безоблачным временам, когда всё вокруг казалось простым, понятным и незыблемым, неумолимо застилает ей глаза пеленой иллюзий. Она всем сердцем хочет верить, что то благостное лето, та симпатичная женщина и тот уютный пансион могут каким-то чудом вернуться и скрасить её нынешнее, довольно одинокое существование. Приглашение на Негритянский остров, обещающее общество «людей старой школы», кажется ей настоящим даром судьбы, уникальной возможностью вновь ощутить себя в своей тарелке, в привычной и безопасной среде. Она упорно не замечает, что её память, какой бы цепкой и тренированной она ни была, может давать серьёзные сбои, особенно когда речь заходит о дорогих сердцу воспоминаниях. Ведь человеческая память имеет коварное свойство непроизвольно дорисовывать прошлое, делая его значительно лучше, гармоничнее и счастливее, чем оно было в действительности. Так, безоглядно доверившись своей сладкой ностальгии и своему искреннему возмущению современными нравами, она делает первый и роковой шаг навстречу собственной гибели. Этот пространный внутренний монолог становится её заочным приговором, который она сама себе выносит, даже не подозревая об этом, задолго до того, как ступит на берег таинственного острова.


          Часть 1. Иллюзия узнавания: Наивный читатель в плену у быта


          Взгляд так называемого наивного читателя, впервые открывающего роман, обычно скользит по этому объёмному абзацу, совершенно не задерживаясь на нём как на чём-то подозрительном или значительном. Перед нами разворачивается классическая экспозиция, в которой автор терпеливо и подробно знакомит нас с очередным, пока ещё незнакомым персонажем по имени Эмили Брент. Такой читатель видит перед собой лишь пожилую, несколько старомодную леди, погружённую в свои, казалось бы, совершенно невинные и безобидные воспоминания о былом. Её трогательная попытка вспомнить имя случайной знакомой кажется милой и даже немного комичной, вызывая снисходительную улыбку умиления перед старческой забывчивостью. В этот ранний момент повествования ни одному читателю, конечно же, не придёт в голову заподозрить в этой чопорной и строгой даме одну из будущих жертв таинственного убийцы. Вся сцена, происходящая в купе поезда, дышит таким неподдельным спокойствием, размеренностью и предсказуемостью, свойственной английской провинциальной жизни. Мы, увлечённые сюжетом, пока ещё не связываем её затянувшийся внутренний монолог с той смертельной опасностью, о которой уже успели смутно догадаться из предшествующих глав, повествующих о других персонажах. Кажется, что самое страшное, что может приключиться с мисс Брент в этом путешествии, — это забытый на полке саквояж или досадное опоздание на пересадку в Эксетере. Атмосфера абсолютной бытовой нормальности, созданная писательницей, служит надёжным прикрытием для надвигающейся катастрофы, усыпляя бдительность не только героини, но и самого читателя.

          Наивное прочтение этого фрагмента, как правило, полностью и безоговорочно доверяет субъективной точке зрения самой героини, не подвергая её сомнению. Поскольку мисс Брент искренне и страстно верит в реальное существование некой миссис Оньон, наивный читатель тоже невольно проникается этой верой и готов признать её существование. Мы, читатели, совершенно не видим никакого подвоха в этой истории именно потому, что сама героиня, чьими глазами мы смотрим на мир, его совершенно не замечает. Её искреннее возмущение по поводу удивительно неразборчивого и небрежного почерка кажется нам совершенно естественным и оправданным для человека её почтенного возраста и строгого, консервативного воспитания. Мы невольно разделяем её досаду и раздражение, ведь каждому из нас, без сомнения, хоть раз в жизни доводилось сталкиваться с ситуацией, когда невозможно разобрать написанное от руки письмо или открытку. Читатель искренне сочувствует её настойчивым попыткам навести элементарный порядок в собственных, слегка запутанных воспоминаниях о давно минувших днях. В этот момент повествования для нас она является просто ещё одним гостем, получившим загадочное приглашение на Негритянский остров, и ничем не отличающимся от других. Мы ещё даже не начинаем подозревать, что практически каждый из приглашённых на остров несёт в себе мрачную, тщательно скрываемую тайну, и чопорная мисс Брент, при всей её внешней респектабельности, отнюдь не является счастливым исключением. Автор искусно водит нас за нос, заставляя разделить заблуждения своего персонажа.

          Беглое упоминание Беллхевнского пансиона и некой «симпатичной пожилой женщины», которая там проживала, создаёт в воображении читателя уютный, почти идиллический, пасторальный фон. Наивный читатель, не склонный к глубокому анализу, воспринимает эту деталь как неоспоримое доказательство невинности и добропорядочности намерений таинственной приглашающей стороны. Логика здесь простая и обманчивая: если героиня кого-то знала раньше, значит, приглашение не может быть случайным или, тем более, злонамеренным, оно имеет под собой реальную основу. Мы, увлечённые повествованием, начинаем невольно строить собственные догадки о том, кто же скрывается под маской этой загадочной миссис Оньон и какова её истинная роль в предстоящих событиях. Кажется вполне логичным, что в финале романа мы непременно встретим эту добрую знакомую, которая появится из тени и объяснит все странные происшествия, произошедшие на острове. Воспоминания о почтенном канонике — отце той самой женщины — добавляют ещё один существенный штрих к портрету респектабельного и благочестивого семейства, не способного на какой-либо обман. Для наивного читателя, воспитанного на классических английских романах, подобные детали являются незыблемой гарантией надёжности, порядочности и следования моральным устоям. Мир, где у почтенных людей есть отцы-каноники, а одинокие леди проводят лето в уютных пансионах у моря, кажется незыблемым, гармоничным и абсолютно безопасным. Именно это ложное чувство безопасности и культивирует в нас Агата Кристи, чтобы потом обрушить его с особой жестокостью.

          Тщательный, почти педантичный перебор фамилий — сначала мисс Олтон, потом мисс Оден, и наконец вожделенная миссис Оньон — наивный читатель воспринимает исключительно как достоверное изображение работы человеческой памяти. Мы с живым интересом и пониманием следим за прихотливым ходом её мыслей, с готовностью узнавая в этом универсальный, свойственный каждому из нас механизм мучительного припоминания давно забытых фактов. Финальное, полное торжества восклицание «Ну конечно же Оньон!» неизбежно вызывает у нас ответную улыбку узнавания и сопричастности к маленькой победе героини. Мы искренне радуемся вместе с ней тому, что ей, несмотря на почтенный возраст и неизбежные провалы в памяти, всё же удалось вспомнить нужное, такое важное для неё имя. Эта, казалось бы, незначительная победа живой человеческой памяти над неумолимым процессом забвения кажется нам добрым и обнадёживающим знаком, предвещающим благополучный исход. Мы наивно полагаем, что раз она успешно вспомнила имя своей давней знакомой, значит, она находится на верном пути и всё складывается как нельзя лучше. Имя наконец-то найдено, маленькая внутренняя загадка благополучно разрешена — теперь можно со спокойной душой продолжать чтение и следить за дальнейшим развитием сюжета. Но именно в этот самый момент, когда и героиня, и читатель испытывают чувство глубокого удовлетворения, они оба окончательно и бесповоротно попадают в изощрённую ловушку, мастерски расставленную писательницей. Радость узнавания оборачивается прелюдией к трагедии.

          На этом раннем этапе знакомства с романом мы, читатели, ещё не проводим необходимых параллелей между историей мисс Брент и историями других персонажей, представленными в первой главе. Мы совершенно не вспоминаем в этот момент о почтенном судье Уоргрейве, который также получил загадочное письмо, но от некой леди Констанции Калмингтон. В нашей голове пока не возникает естественного вопроса: почему бы нам не сопоставить эти столь разные имена — Калмингтон, Оним и вот это, с таким трудом найденное Оньон? Каждая отдельная история воспринимается нами изолированно, как самостоятельная, отдельная сюжетная линия, никак не связанная с другими. Читатель, особенно при первом, беглом прочтении, обычно довольствуется лишь той информацией, которую автор даёт ему здесь и сейчас, не пытаясь заглянуть далеко вперёд. Он не прилагает сознательных усилий, чтобы соединить эти разрозненные, на первый взгляд, факты в единую, стройную картину, которая только начинает вырисовываться. Именно эта психологическая особенность восприятия и позволяет Агате Кристи с таким блеском сохранить главную интригу романа в тайне до самых последних страниц. Ведь разгадка, как это часто бывает у неё, лежит буквально на поверхности, но мы, загипнотизированные потоком событий, упорно её не замечаем. Мы становимся заложниками собственной невнимательности и доверчивости, которую автор так искусно использует.

          Неразборчивая подпись под письмом, которая так возмутила мисс Брент, для наивного читателя является не более чем досадным, но вполне преодолимым недоразумением. Мы, поглощённые переживаниями героини, не придаём особого значения тому факту, что точно такая же проблема с идентификацией отправителя могла возникнуть и у других персонажей романа. Вспомним, например, Веру Клейторн, которая получила вполне чёткое, машинописное или написанное разборчивым почерком письмо от некой Анны Нэнси Оним. Это вопиющее несоответствие в оформлении приглашений пока что совершенно ускользает от нашего пристального внимания, оставаясь за порогом сознания. Мы не задумываемся о том, что разный почерк и разный стиль изложения в письмах могут с высокой долей вероятности указывать на разных отправителей, а не на одного и того же человека. Или, что ещё более важно, на то, что некий злоумышленник сознательно и целенаправленно меняет манеру письма, чтобы создать видимость разных людей и запутать возможное расследование. Для нас на данном этапе таинственная подпись остаётся всего лишь подписью, индивидуальной чертой, а не важнейшей криминалистической уликой, способной пролить свет на личность преступника. Мы, как и сама мисс Брент, пока не готовы воспринимать этот графический знак как нечто большее, чем просто проявление дурного характера или рассеянности. Наш аналитический аппарат ещё не включён, мы пассивно плывём по течению авторского повествования.

          Возмущение мисс Брент, вызванное тем, что «теперь все подписываются так небрежно», поначалу кажется нам вполне справедливым и даже где-то оправданным. Мы без труда узнаём в этом типичное ворчание старшего поколения, которое всегда и во все времена было недовольно легкомысленной и невоспитанной молодёжью. Эта, казалось бы, незначительная бытовая черта делает образ персонажа удивительно живым, узнаваемым и почти осязаемо реальным. Мы, возможно, даже можем искренне посочувствовать ей, невольно вспомнив своих собственных пожилых родственников с их похожими, вечными претензиями к современному миру. Однако в данный момент чтения мы совершенно не видим в этом вполне естественном возмущении ключа к её характеру и, что ещё важнее, к её будущей трагической судьбе. А ведь именно эта фундаментальная черта — органическое неприятие современной расхлябанности и всеобщей небрежности — в конечном итоге и привела её на этот проклятый остров. Она безоговорочно повелась на искусно составленное обещание идеального пансиона, предназначенного исключительно для «людей старой школы», для таких же, как она, одиноких и консервативных. Так, самая обыденная бытовая деталь, милая сердцу читателя, на поверку оказывается главной приманкой в смертельной мышеловке, захлопнувшейся за спиной ничего не подозревающей жертвы. Парадокс заключается в том, что её добродетель становится её же пороком.

          В результате такого поверхностного прочтения наивный читатель покидает этот довольно пространный отрывок с чувством лёгкой, ни к чему не обязывающей улыбки на лице. Он успешно составил для себя психологический портрет ещё одного ключевого персонажа — строгой, но, в общем-то, безобидной старой девы с консервативными взглядами на жизнь. Он внутренне готовится с интересом следить за её дальнейшей судьбой на загадочном Негритянском острове, предвкушая развитие сюжета. Он, конечно, механически запомнил странную фамилию «Оньон», хотя само её необычное звучание уже должно было бы неминуемо вызвать у него определённые подозрения, навевая ассоциации с чем-то анонимным. Но пока он, как и большинство неискушённых читателей, не видит и не желает видеть прямой связи между этой нелепой фамилией и многозначительным словом «аноним», которое станет ключом ко всей истории. Он, подобно самой мисс Брент, попался на искусно наживленный крючок внешнего правдоподобия и бытовой достоверности, которые так мастерски использует автор. Автору блестяще удалось усыпить его бдительность, погрузив в размеренную и привычную рутину дорожных размышлений и воспоминаний. И теперь этот читатель, невольно вооружённый ложным, но таким приятным чувством полного понимания происходящего, готов без страха шагнуть в таинственный мир Негритянского острова вместе со своей невольной спутницей, не подозревая о подстерегающей их опасности.


          Часть 2. Грамматика небытия: «Но как же её всё-таки зовут?» как вопрос жизни и смерти


          Вопросительная конструкция, с которой начинается анализируемый нами фрагмент, — «Но как же её всё-таки зовут?» — резко вырывает нас из объективного потока авторского повествования и мгновенно переносит прямо в субъективное, замкнутое сознание героини. Это не отвлечённый, риторический вопрос, обращённый в пустоту, а прямой, нефильтрованный внутренний голос Эмили Брент, облечённый в чёткую словесную форму. Настойчивая частица «всё-таки» с поразительной точностью передаёт растущее раздражение и даже некоторое отчаяние от собственной, столь досадной забывчивости, которая никак не вяжется с её представлениями о себе. Мисс Брент, привыкшая к неукоснительному порядку во всём и всегда полагавшаяся на свою безупречную память, не привыкла проигрывать в споре ни с другими людьми, ни тем более с самой собой. Само местоимение «её» указывает на то, что речь идёт именно о женщине, что для мисс Брент, с её строгим разделением мира по половому и социальному признакам, является принципиально важным обстоятельством. Она привыкла мыслить исключительно отчётливыми категориями пола, возраста и общественного положения, что впоследствии ярко отразится в её напряжённых размышлениях о том, была ли та дама «миссис» или «мисс». Вопросительная интонация, зафиксированная на письме, создаёт у читателя поразительный эффект живого присутствия: мы словно воочию слышим, как она сосредоточенно и с досадой спрашивает самое себя. Этот вопрос, заданный в замкнутом пространстве пустого купе вагона третьего класса, так и повисает в воздухе, не находя немедленного ответа, но ответ на него, как выяснится позже, решит её трагическую судьбу.

          С точки зрения строгой грамматики, в данном предложении использована неопределённо-личная конструкция, что представляется довольно парадоксальным для столь интимного внутреннего монолога. Она спрашивает себя о ком-то другом, используя форму, которая словно подразумевает наличие стороннего наблюдателя, способного дать ей ответ. Это лингвистическое наблюдение свидетельствует о глубоко укоренившейся в ней привычке полагаться на внешние, незыблемые авторитеты, а не только на собственное, пусть и богатое, внутреннее чутьё. Она ищет утерянное имя не столько в лабиринтах собственной памяти, сколько в некоем воображаемом социальном реестре, в списке «приличных» и «достойных» людей, который она носит в своей голове. Вопрос «как зовут?» для неё, по сути, абсолютно равнозначен вопросам «кем является?», «какое место занимает в обществе?», «можно ли с ней иметь дело?». Имя для неё представляет собой не просто ничего не значащий набор звуков, а важнейший социальный ярлык, определяющий положение человека в иерархии. Именно поэтому она так мучительно и, можно сказать, самоотверженно ищет его — чтобы иметь возможность наклеить этот самый ярлык на предполагаемую отправительницу письма. Она ещё не ведает, что с таким отчаянием ищет имя человека, которого попросту не существует в природе, которое является лишь искусной фикцией, порождением больного ума убийцы. Её лингвистическая привычка искать внешнее подтверждение играет с ней роковую шутку.

          Противительный союз «но», с которого начинается эта ключевая фраза, служит важнейшим смысловым мостиком, отсылающим к предшествующим размышлениям героини о содержании загадочного письма. Она уже самым тщательным образом изучила подпись, уже успела искренне возмутиться по поводу её возмутительной неразборчивости, но главная, мучительная загадка так и осталась для неё неразгаданной. Это маленькое, но ёмкое «но» является тем самым переходным мостиком, который ведёт от внешнего, поверхностного наблюдения (неразборчивая подпись) к глубоко внутренней, экзистенциальной проблеме (невозможность идентифицировать личность отправителя). Этот союз невольно делит её упорядоченный мир на две совершенно разные эпохи: на «до» получения письма и «после» тщетной попытки его прочесть. До того как она взяла в руки этот клочок бумаги, в её жизни царил привычный порядок и кристальная ясность, после же — осталась лишь глухая, раздражающая тоска по утраченной определённости. В этом крошечном, почти незаметном «но» уже заключён зародыш того грандиозного хаоса, который вскоре воцарится на уединённом Негритянском острове и поглотит всех без исключения. Оно является зловещим предзнаменованием неминуемого крушения её столь тщательно выстроенной, упорядоченной вселенной, где каждой вещи и каждому человеку отведено своё единственное место. Пока же это всего лишь лёгкое, почти неуловимое недоумение, которое, однако, уже сумело незаметно нарушить её былой душевный покой и уверенность в завтрашнем дне. Её мир дал первую, ещё микроскопическую трещину.

          Показательно и весьма знаменательно отсутствие восклицательного знака в конце этого вопроса, что придаёт всей фразе оттенок меланхоличной, несколько усталой задумчивости, а не острой, пронзительной тревоги. Мисс Брент в данный момент отнюдь не в панике, она просто сосредоточенно и даже с некоторым усилием морщит высокий лоб, пытаясь напрячь свою стареющую память. Эта спокойная, размеренная интонация разительным образом контрастирует с тем первобытным ужасом, который ожидает её в самом ближайшем будущем на острове. Здесь, в относительной безопасности купе поезда, она пока ещё остаётся полновластной хозяйкой своего собственного времени и своих беспокойных мыслей. Вопрос, так и не нашедший немедленного ответа, повисает в спёртом воздухе вагона, словно лёгкий дымок от паровоза, постепенно рассеиваясь и исчезая без следа. Читатель, невольно следуя за этим ритмическим рисунком вопроса, тоже постепенно погружается в состояние своеобразного полусна-полуяви, в котором так легко потерять бдительность. Мы словно ощущаем мерное покачивание вагона на стыках рельсов, и это покачивание, этот ритм путешествия неумолимо убаюкивает и без того не слишком острую нашу бдительность. Это гипнотическое состояние, навеянное монотонностью железнодорожного перестука, является идеальной средой для того, чтобы автор мог незаметно провести нас через все подготовленные ловушки. Мы становимся сонными мухами, которые вот-вот попадут в паутину.

          Глагол «зовут» в данном специфическом контексте приобретает сразу два параллельных, но одинаково важных значения: с одной стороны, это «называть», именовать кого-либо, а с другой — «приглашать», звать куда-либо. Мисс Брент сейчас лихорадочно пытается понять, кто же именно её «зовёт» (в смысле приглашает) на этот загадочный Негритянский остров. Но для внимательного читателя, хотя бы отдалённо знакомого с английским оригиналом романа, здесь неизбежно звучит ещё один, гораздо более глубокий и зловещий намёк на тонкую игру слов. Фамилия Owen (Оним) по-английски произносится практически так же, как слово «own» — то есть свой, собственный, принадлежащий себе. Анаграмма или игра слов, превращающая U.N. Owen в «unknown» (неизвестный), вообще является одним из ключей к разгадке. Вопрос «Но как же её всё-таки зовут?» может быть с равным успехом прочитан и как более глубокий, философский вопрос «Кто же она такая на самом деле?». И убийственный, неумолимый ответ на этот сокровенный вопрос — Никто, пустое место, Аноним, не имеющий ни имени, ни лица. Героиня, сама того не ведая, ищет имя и идентичность у того, у кого их нет и быть не может по самой сути этого дьявольского плана. Таким образом, эта, казалось бы, невинная лингвистическая игра неожиданным образом превращается в глубокую философскую загадку о природе бытия и небытия, о сущности и видимости. Язык оказывается не просто средством общения, а ключом к разгадке самой страшной тайны.

          С точки зрения литературной поэтики и композиции, этот ёмкий и не находящий немедленного ответа вопрос является своеобразной завязкой микро-сюжета, развивающегося внутри данной, отдельно взятой главы. Читателю, вслед за героиней, теперь тоже становится по-настоящему интересно: а кто же, в конце концов, скрывается под маской этой таинственной миссис Оньон, приславшей письмо? Этот закономерный и вполне естественный интерес дополнительно подогревается тем, что прямого и однозначного ответа пока не предвидится, и героиня начинает в уме перебирать всевозможные варианты из своего прошлого. Так создаётся классический для детективного жанра приём «загадка в загадке», когда одна тайна накладывается на другую, многократно усиливая общее напряжение. Помимо главной, всепоглощающей интриги всего романа — что именно произойдёт на таинственном острове — возникает ещё и второстепенная, но весьма увлекательная загадка: кто же такая эта загадочная Оньон? Автор, Агата Кристи, искусно заставляет нас, читателей, пройти тот же самый тернистый путь, что и её героиню. Мы вместе с ней мучительно перебираем в уме имена и факты, пытаясь воссоздать картину прошлого. И вместе с ней мы неизбежно приходим к ложному, но такому желанному и успокаивающему выводу, который на поверку оказывается роковой ошибкой. Мы становимся соучастниками её умозаключения, а значит, и её трагедии.

          Вопрос мисс Брент, как мы уже отмечали, остаётся без немедленного, сиюминутного ответа, создавая тем самым важную, наполненную смыслом паузу в стремительном потоке повествования. Эта драматическая пауза немедленно заполняется её пространным внутренним монологом и целой чередой ностальгических воспоминаний о беззаботных днях, проведённых в Беллхевне. Внутренняя структура всего анализируемого абзаца строится по классическому, проверенному принципу: «вопрос — томительная пауза — мучительный поиск ускользающего ответа». Это композиционное решение придаёт тексту необычайную психологическую достоверность и глубину, заставляя нас поверить в реальность происходящего. Мы не просто механически получаем от автора сухую информацию о героине, мы становимся свидетелями и соучастниками самого процесса её мышления, со всеми его зигзагами и тупиками. И этот процесс, как выясняется в ходе дальнейшего повествования, оказывается гораздо важнее и значительнее, чем его конечный, ошибочный результат. Ведь результат, то есть с таким трудом вспомненное имя, — ложный, фатально ошибочный, а вот сам процесс ярко и беспощадно обнажает истинную сущность её характера. Так маленький, частный вопрос становится гораздо важнее любого, самого обстоятельного ответа, ибо он ведёт нас в самые глубины человеческой души.

          В контексте всего романа, этой грандиозной фрески о возмездии и смерти, данный простой, казалось бы, вопрос приобретает поистине трагическое, пророческое звучание. Всех без исключения героев этого произведения кто-то неведомый «зовёт» на таинственный остров, и все они, повинуясь разным мотивам, безропотно откликаются на этот настойчивый зов. Но тот, кто их всех настойчиво призывает, кто служит незримым центром притяжения, сам не имеет ни имени, ни лица, ни идентичности. Мисс Брент в своём неведении пытается дать человеческое имя этому безликому и безжалостному року, но, разумеется, терпит сокрушительную неудачу. Её досадная, но неизбежная ошибка станет для неё роковой, непоправимой. Вопрос «как зовут?», заданный в начале пути, в трагическом финале неминуемо обернётся для неё другим, гораздо более страшным вопросом: «зачем ты здесь?» и «за что ты умрёшь?». И дать ответ на эти последние вопросы она сможет, как и все остальные, только ценой собственной, безвременно оборванной жизни. Так, из малого, почти незаметного зёрнышка вырастает огромное, ветвистое древо трагедии. Этот маленький грамматический вопрос разрастается до масштабов глобальной экзистенциальной проблемы, лежащей в основе всего романа.


          Часть 3. Графология лжи: «Подпись удивительно неразборчивая» как криминалистическая улика


          Прилагательное «удивительно», использованное автором в этом коротком, но ёмком предложении, с непревзойдённой точностью выдает ту глубочайшую степень изумления, которую испытывает мисс Брент, столкнувшись с явлением, совершенно выходящим за рамки её привычного, упорядоченного миропорядка. Для неё, человека старой, уходящей в прошлое закалки, любая небрежность в письме, будь то клякса или неразборчивый росчерк, является таким же грубым нарушением приличий, как, скажем, неопрятность в одежде или дурные манеры за столом. Её неподдельное удивление граничит с лёгким, едва сдерживаемым шоком: как можно, вопрошает она мысленно, так явно и демонстративно неуважительно относиться к адресату, к человеку, которому направлено послание? Она невольно воспринимает эту вызывающую неразборчивость как если не сознательное, то подсознательное личное оскорбление, как пренебрежение к ней и к тем нормам, которые она свято чтит. Ведь подпись в её глазах — это не просто закорючка в конце письма, а самое настоящее лицо человека, его визитная карточка, по которой можно и нужно судить о нём. И если это графическое «лицо» оказывается неразборчивым, размытым, то это может означать только одно: человек либо сознательно что-то скрывает, либо ему глубоко безразлично, какое впечатление он произведёт на окружающих. Мисс Брент, погружённая в свои размышления, ещё не отдаёт себе отчёта в том, что оба эти предположения, увы, окажутся в высшей степени справедливыми. Её искреннее удивление — это всего лишь первая, пока ещё очень слабая и неосознанная, реакция живой души на незримое присутствие абсолютного, беспримесного зла.

          Само слово «неразборчивая», помимо своего прямого, бытового значения, несёт в себе гораздо более глубокий, символический, двойной смысл: её не только трудно разобрать буквально, но и невозможно понять, разгадать, идентифицировать. Подпись на письме принципиально не поддаётся простому и однозначному прочтению — следовательно, и стоящий за ней человек тоже не поддаётся точной идентификации, он остаётся загадкой. В классическом детективном жанре, одним из непревзойдённых мастеров которого была Агата Кристи, неразборчивый или поддельный почерк очень часто служит важнейшей уликой или же, напротив, изощрённым способом сокрытия истины. Здесь же, в этом романе, он становится главной, кричащей уликой против таинственного и неуловимого «мистера Онима», указывая на его намерение остаться в тени. То, что наивной мисс Брент кажется всего лишь досадной помехой, мелкой бытовой неприятностью, для внимательного читателя с самого начала должно было бы стать громким сигналом тревоги. Неразборчивость в данном контексте — это искусно наведённая маска, за которой прячется хладнокровный и расчётливый убийца, чтобы никто не мог разглядеть его истинного лица. Чем больше героиня прилагает титанических усилий, чтобы мысленно «разобрать» эту подпись, тем глубже и безнадёжнее она увязает в тонко расставленной психологической ловушке. Истинный, сокровенный смысл этой пресловутой подписи так и остаётся для неї навсегда «неразборчивым», непостижимым, как и личность самого убийцы вплоть до самого финала.

          Весьма любопытно и поучительно заметить, что в эпоху, описываемую в романе, когда всеобщая грамотность уже давно стала нормой, а пишущие машинки начали входить в повсеместный обиход, собственноручная подпись оставалась последним, самым надёжным оплотом человеческой индивидуальности. Мисс Брент, как человек, чьё мировоззрение сформировалось ещё в XIX веке, придаёт этой графической индивидуальности поистине огромное, можно сказать, сакральное значение. Она свято верит в то, что по одному только почерку, по его наклону, нажиму, росчерку, можно безошибочно узнать человека, его характер и наклонности. И она, безусловно, права в своей вере: графология действительно может многое рассказать о личности пишущего, хотя и не является точной наукой в полном смысле этого слова. Но в данном, совершенно исключительном случае она имеет дело не с естественным почерком конкретной, реально существующей женщины, а с намеренно искажённым, стилизованным под небрежность почерком, призванным ввести в заблуждение. Убийца, этот гениальный манипулятор, сознательно сделал свою подпись максимально неразборчивой именно для того, чтобы запутать следы и не оставить улик против себя. Он цинично использовал её же собственную, наивную веру в графологию, в возможность прочесть душу по почерку, против неё самой. Она ищет уникальный характер там, где его нет и в помине, где лишь хладнокровный расчёт и зияющая пустота. Её убеждения становятся оружием в руках убийцы.

          В контексте всего романа, эта кричащая «неразборчивая подпись» разительным образом контрастирует с пугающей чёткостью и недвусмысленностью обвинений, которые позже прозвучат с граммофонной пластинки. Там, в гостиной на острове, таинственный голос будет кристально ясен, чеканен и безжалостно конкретен в своих страшных приговорах. Там каждое имя, каждое преступление будет названо прямо и открыто, без каких-либо намёков, иносказаний и недомолвок, на которые так щедр этот текст. А здесь, в письме, — сплошной туман, неясность, широкое поле для неограниченной фантазии и домыслов. Этот разительный контраст между туманным, двусмысленным приглашением и предельно ясным, убийственным обвинением создаёт то ни с чем не сравнимое напряжение, которое не отпускает читателя до самого финала. Герои, ослеплённые собственными надеждами и амбициями, приехали на остров, ведомые неразборчивой, лживой подписью, а встретил их громкий, как глас небесный, голос, безжалостно чеканящий слова. Подпись, словно туман, скрывала от них суровую правду, а голос, напротив, эту правду безжалостно обнажил, выставив на всеобщее обозрение. Но в тот момент, когда правда была явлена, спасаться бегством было уже поздно: лодка уплыла, остров стал неприступной крепостью. Слишком поздно они поняли, что скрывалось за неразборчивостью.

          С точки зрения семиотики, то есть науки о знаках, любая подпись является особым, замещающим знаком, который призван обозначать, репрезентировать конкретного человека в его отсутствие. Когда же эта подпись оказывается неразборчивой, знак перестаёт выполнять свою главную функцию — функцию идентификации. Человек в этом случае практически исчезает, «стирается» из коммуникации, и остаётся лишь пустой, ничего не обозначающий означающий, бессмысленный графический след. Мисс Брент в своём наивном упорстве отчаянно пытается найти то самое означаемое (реального человека, женщину) для этого пустого, бессодержательного знака. Она, сама того не осознавая, заполняет образовавшуюся пустоту своими собственными, давними воспоминаниями, своей богатой фантазией и своими сокровенными желаниями. Она буквально творит, создаёт в своём воображении образ некой миссис Оньон там, где на самом деле существует лишь хитроумный криптоним хладнокровного убийцы, лишь псевдоним, скрывающий пустоту. Так пустой, бессмысленный знак становится изощрённой ловушкой для её собственного, слишком доверчивого воображения. И это самое воображение, воспитанное на викторианских романах, услужливо и быстро подсовывает ей именно ту спасительную картинку, которую она больше всего на свете хочет увидеть. Семиотическая пустота заполняется психологическим самообманом.

          Примечательно и очень важно для понимания характера героини, что мисс Брент, сетуя на досадную неразборчивость подписи, тем не менее не предпринимает ровным счётом никаких реальных попыток эту неразборчивость преодолеть. Она не рассматривает загадочную подпись под лупой, не привлекает к её разгадке других, более зорких пассажиров, не пытается мысленно сопоставить её с другими известными ей образцами почерка. Вместо этого она немедленно и с головой погружается в пучину собственных воспоминаний, наивно надеясь найти утерянный ключ именно там. Это красноречиво говорит о её врождённой замкнутости и категорическом нежелании искать помощь или совет во внешнем мире, за пределами её собственного «я». Она привыкла полагаться исключительно на себя, на свой богатый и, как ей кажется, безошибочный жизненный опыт, накопленный за долгие годы. Но в данной, совершенно исключительной ситуации, её драгоценный жизненный опыт оказывается абсолютно бессилен, потому что ситуация, в которую она попала, не имеет исторических аналогов. Она ищет в безоблачном прошлом ключ к мрачному настоящему, совершенно не понимая, что это самое прошлое, которым она так дорожит, искусно сфабриковано и подделано безжалостным убийцей. Её непомерная самонадеянность, вера в непогрешимость собственного суждения становится её главной и роковой слабостью, которую противник не преминул использовать.

          В этом небольшом фрагменте Агата Кристи в очередной раз выступает как тончайший и проницательнейший психолог, с хирургической точностью фиксирующий работу механизма психологической проекции. Мисс Брент не просто вспоминает — она бессознательно проецирует свои собственные ожидания и сокровенные желания на пустой, ничего не значащий знак — неразборчивую подпись. Она страстно желает видеть за этой досадной помехой знакомую, приятную ей женщину из респектабельного пансиона, которая разделяла бы её взгляды на жизнь. Поэтому она в конце концов и находит её — но ценой грубого насилия над собственной логикой и неоспоримыми фактами. Подпись для неё, по сути, превращается в тест Роршаха, в чернильное пятно, в котором каждый видит исключительно то, что хочет и готов увидеть. Убийца, этот блестящий знаток человеческих душ, великолепно рассчитал этот универсальный механизм человеческой психики, эту потребность заполнять пустоту смыслом. Он предложил своим жертвам зияющую пустоту, и они, послушные своей природе, поспешили заполнить её собственными желаниями и иллюзиями. Таким образом, эта, казалось бы, незначительная бытовая деталь — неразборчивая подпись — становится своеобразным зеркалом, в котором отражаются потаённые глубины их душ. И отражение это, увы, не сулит ничего хорошего.

          Высочайшая ирония судьбы, пронизывающая весь роман, заключается в том, что позже, когда на острове начнут одно за другим совершаться страшные убийства, всё вокруг станет пугающе разборчивым и однозначным. Каждая очередная смерть будет с математической точностью соответствовать определённой строчке из дурацкой детской считалки, висящей в рамках над камином. Убийца, скрывавшийся за туманной неразборчивостью, больше не оставит после себя никаких неясностей и двусмысленностей. Неразборчивость таинственной подписи сменится пугающей, леденящей душу ясностью и неотвратимостью наказания. И тогда мисс Брент, возможно, в последние минуты своей жизни вспомнит эту проклятую подпись и с ужасом поймёт, что же она в действительности означала. Но, как это часто бывает в трагедиях, это запоздалое понимание придёт к ней слишком поздно, когда спасаться будет уже некуда и незачем. Весь путь героев в романе — это неумолимый переход от обманчивой неразборчивости начала к пугающей, фатальной ясности финала. И подпись на письме была той самой последней загадкой, тем последним предупреждением, за которым последовали только страшные, не вызывающие сомнений ответы в виде бездыханных тел.


          Часть 4. Эпоха небрежности: «Теперь все подписываются так небрежно, возмущалась Эмили Брент»


          Слово «теперь», которое мисс Брент с таким искренним и горьким возмущением произносит в адрес неразборчивой подписи, играет в этом контексте роль важнейшего маркера, обозначающего для неё неумолимый водораздел между двумя эпохами. «Теперь» в её устах — это синоним упадка, морального разложения, крушения всех тех незыблемых устоев, на которых она была воспитана. «Раньше», напротив, — это эпоха всеобщего порядка, кристальной ясности во всём и, что самое главное, глубочайшего уважения к ближнему, которое выражалось даже в таких мелочах, как разборчивый почерк. Это совершенно естественное для любого пожилого человека, пережившего смену эпох, противопоставление «раньше» и «теперь». Но у Агаты Кристи, мастера психологической детали, это риторическое противопоставление приобретает особый, трагический смысл, предвещая неминуемую гибель целого мира, который олицетворяет собой мисс Брент. «Теперь» — это роковое время торжества анонимов, безликих и безответственных, которые не считают нужным даже подписываться разборчиво. «Раньше» — это безвозвратно ушедшее время, когда у каждого уважающего себя человека было имя и твёрдое, незыблемое положение в обществе. Мисс Брент всем сердцем, всем своим существом не желает жить в этом новом, непонятном и пугающем «теперь». И именно это категорическое нежелание, эта ностальгия по ушедшему величию, в конечном счёте, и приводит её на остров, заманивает в ловушку, обещающую возврат к прошлому. Её время ушло, но она упорно цепляется за его призраки.

          Наречие «так небрежно», употреблённое ею для характеристики современных подписей, говорит не только и не столько о дурном качестве самого письма, сколько о катастрофическом, с её точки зрения, качестве отношения к жизни в целом. Небрежность в такой интимной вещи, как подпись, для неё является лишь одним из симптомов всеобщей, повальной небрежности, охватившей всё вокруг: в манерах, в одежде, в манере говорить, и, что самое страшное, в морали. Она всем своим существом, каждой клеточкой чувствует, что тот мир, которому она безраздельно принадлежала всем своим сердцем, безвозвратно рушится прямо на глазах. Её искреннее, хотя и несколько старомодное возмущение — это, по сути, закономерная защитная реакция убеждённого консерватора на неумолимый и пугающий прогресс. Она изо всех сил пытается удержать ускользающий, привычный ей порядок вещей хотя бы в рамках собственного, ограниченного сознания. Но все её отчаянные попытки тщетны, потому что хаос уже самым наглым образом проник в её личное, неприкосновенное пространство — в письмо, адресованное лично ей. Эта возмутительная небрежность подписи является тем самым первым лазутчиком того всеобъемлющего хаоса, который вскоре воцарится на Негритянском острове и поглотит всех без остатка. Она пока возмущается лишь формой, не отдавая себе отчёта в том, что страшное содержание уже несёт смертельную угрозу её жизни. Её внимание направлено на внешнее, в то время как внутреннее готовит ей гибель.

          Глагол «подписываются», употреблённый в форме множественного числа, недвусмысленно указывает на то, что это позорное явление, эта эпидемия небрежности, не является единичным, исключительным случаем. Это уже устоявшаяся, пугающая тенденция, всеобщая зараза, охватившая буквально всех вокруг, зараза, против которой нет и не может быть вакцины. Мисс Брент, оглядываясь вокруг, невольно чувствует себя в окружении людей, которые, в отличие от неё, совершенно не умеют и, что ещё хуже, не хотят быть аккуратными и ответственными ни в чём. Она всё острее ощущает себя чужой, аутсайдером в этом новом, непонятном и пугающем мире, где правят другие, чуждые ей ценности. Её глубокое одиночество — это не только банальное социальное одиночество одинокой пожилой женщины, но и куда более глубокое, экзистенциальное одиночество человека, трагическим образом застрявшего в прошлом, как муха в янтаре. Загадочное приглашение на остров, полученное ею, сулит ей долгожданную встречу с такими же, как она сама, «людьми старой школы», с теми, кто, как ей кажется, разделяет её взгляды и ценности. Она искренне надеется найти на этом клочке суши, оторванном от материка, надёжное убежище от всеобщей, ненавистной ей небрежности. Но, увы, эта пресловутая небрежность подписи, на которую она так сетует, оказывается лишь искусной, обманчивой ширмой, за которой скрывается абсолютный, хладнокровный и смертоносный расчёт. Её убежище станет её могилой.

          В авторской ремарке, завершающей предложение, — «возмущалась Эмили Брент» — использован глагол несовершенного вида, прошедшего времени, что имеет важное психологическое значение. Эта грамматическая форма указывает на процесс, который длится во времени, на некое перманентное, длящееся состояние, а не на одномоментное, быстротечное действие. Она не просто разово возмутилась, прочитав небрежную подпись, она вообще живёт в состоянии перманентного, непрекращающегося возмущения окружающей действительностью. Это фундаментальное, неотъемлемое свойство её цельного и непреклонного характера. Однако, как это часто бывает, привычка к постоянному возмущению постепенно притупляет её и без того не слишком острое критическое восприятие реальности. Она с энтузиазмом возмущается внешней неразборчивостью подписи, но при этом даже не задаётся простым и естественным вопросом — а почему, собственно, это письмо, адресованное ей, оказалось таким подозрительно неразборчивым? Вся её кипучая энергия возмущения, направленная вовне, заглушает тихий, но настойчивый голос внутренней мысли, который пытается предупредить её об опасности. Энергия, которую следовало бы направить на анализ и осмысление, тратится на бесплодные эмоции. И именно эта привычка, это свойство её натуры становится для неё в конечном счёте роковым, непоправимым. Возмущение подменяет собой мышление и ведёт к гибели.

          Полное имя — «Эмили Брент» — в этой лаконичной авторской ремарке звучит почти как судебный приговор, как неумолимый вердикт, вынесенный свыше. Автор, Агата Кристи, намеренно отделяет себя от своей героини, называя её полным, официальным именем, как бы приглашая читателя взглянуть на неё со стороны. Мы слышим в этот момент не субъективный, сочувственный голос рассказчика, а видим объективную, почти беспристрастную картину: вот она сидит, эта пожилая леди, в вагоне поезда и вполне предсказуемо возмущается. Это создаёт определённую психологическую дистанцию, позволяющую нам, читателям, судить о ней и её поступках более или менее объективно. Мы ясно видим некоторую комичность, даже нелепость её старомодного возмущения, но в то же время начинаем понимать и всю глубину его трагической подоплёки. Сама фамилия «Брент», выбранная автором, возможно, не случайно, может быть отдалённой и неочевидной отсылкой к чему-то выжженному, пустому, безжизненному (от английского burnt — сожжённый). Её душа, её сердце действительно давно уже выжжены дотла бездушным самодовольством, непоколебимой уверенностью в собственной правоте и, что самое страшное, полным отсутствием милосердия и сострадания к ближнему. Возмущение всеобщей небрежностью — лишь малая, самая безобидная толика этого выжженного, опустошённого нутра, которое вскоре будет явлено миру во всей своей пугающей наготе. Имя становится символом судьбы.

          Если взглянуть на этот фрагмент с точки зрения истории, то нельзя не заметить, что 1930-е годы в Англии, когда был написан роман, были временем глубочайших и болезненных социальных и культурных сдвигов. Викторианские и эдвардианские ценности, которые так дороги мисс Брент, стремительно уходили в невозвратное прошлое, уступая место более свободным, раскованным и, как ей казалось, безответственным нравам. Мисс Брент является живым, почти осязаемым осколком той ушедшей навсегда эпохи, реликтом, чудом сохранившимся до этого нового, чуждого ей времени. Её искреннее возмущение — это голос целого, ныне почти исчезнувшего поколения, которое чувствовало себя глубоко чужим и ненужным в этом новом, стремительно меняющемся мире. Сама Агата Кристи, будучи по своим личным убеждениям человеком довольно консервативных взглядов, очень хорошо понимала и сочувствовала этому щемящему чувству утраты и одиночества. Она щедро наделяет свою героиню некоторыми собственными чертами, но при этом доводит их до логической крайности, до гротеска. В результате перед нами предстаёт не просто заурядная пожилая леди, каких много, а целый символ уходящей, обречённой натуры, которая неизбежно должна погибнуть, столкнувшись с новым, непонятным и враждебным миром. Символ, которому суждено найти свой бесславный конец на острове, символизирующем полную, абсолютную изоляцию от неумолимого прогресса.

          В контексте всего романа, та самая «небрежность», на которую так сетует мисс Брент, разительным образом контрастирует с пугающей, почти механической «аккуратностью» совершаемых на острове убийств. Неизвестный убийца, кто бы он ни был, действует с исключительной методичностью, хладнокровным расчётом и филигранной точностью, не допуская ни единой ошибки или осечки. Его дьявольский план безупречен, словно хорошо смазанный викторианский механизм, собранный искусным мастером. Он не позволяет себе ни малейшей небрежности ни в чём, ни в выборе жертв, ни в способах их умерщвления, ни в создании алиби. Получается разительный, вопиющий парадокс: те, кто громче всех возмущается всеобщей небрежностью и распущенностью нравов, сами становятся беззащитными жертвами абсолютно «аккуратного», выверенного до мелочей зла. Небрежность, таким образом, оказывается всего лишь искусной иллюзией, тонкой маскировкой, за которой скрывается железная, непреклонная воля. Истина, как и положено в детективе, требует от читателя предельной чёткости и ясности восприятия, подобно тем убийственным обвинениям, которые слетают с граммофонной пластинки. Мисс Брент, ослеплённая и обманутая внешней, показной небрежностью письма, оказывается совершенно неспособной разглядеть внутреннюю, смертоносную упорядоченность и методичность замысла, жертвой которого ей суждено стать. Её внимание приковано к шелухе, в то время как зерно уже прорастает смертью.

          Так, всего одна короткая, на первый взгляд, фраза, брошенная мимоходом, о небрежности современных подписей, вырастает в ходе анализа до масштабов серьёзного культурологического и философского обобщения. Она характеризует не только и не столько саму героиню, сколько ту переломную эпоху, в которую ей довелось жить, и даже сам изощрённый метод совершённого преступления. Мы воочию видим, как искусно, как виртуозно Агата Кристи вплетает широчайший социальный и исторический контекст в, казалось бы, чисто детективный, развлекательный сюжет. Возмущение мисс Брент, которое мы наблюдаем, — это не просто комическая, мимолётная черта характера, а самый настоящий ключ к пониманию её трагического мировоззрения и той роли, которую ей суждено сыграть в этой истории. И это самое мировоззрение, как выясняется, станет прямой и непосредственной причиной её мучительной гибели. Она погибнет не столько от руки безжалостного убийцы, сколько от собственной патологической неспособности разглядеть суровую реальность за привычной, уютной формой, за той самой оболочкой, которой она придаёт такое гипертрофированное значение. Её запоздалое возмущение формой, этикетом, небрежностью фатальным образом ослепило её перед лицом смертельной, неумолимой опасности. Таким образом, уходящая эпоха небрежности, которую она так ненавидит, жестоко мстит тем, кто изо всех сил пытается её игнорировать, цепляясь за призраки прошлого.


          Часть 5. Архитектоника памяти: «Она перебрала в уме людей, с которыми встречалась в Беллхевне»


          Выражение «перебрала в уме», использованное автором для описания мыслительного процесса героини, обладает ярко выраженным материальным, почти осязаемым, тактильным оттенком. Память для Эмили Брент — это не абстрактное понятие, а некое подобие старомодного комода или секретера с множеством ящичков, где в идеальном порядке, бережно и аккуратно сложены её самые дорогие воспоминания. Она «перебирает» их с той же тщательностью и сосредоточенностью, с какой коллекционер перебирает старые, пожелтевшие фотографии в фамильном альбоме или драгоценные письма, перевязанные выцветшей ленточкой. Этот точный глагол красноречиво говорит о системном, до предела упорядоченном складе её ума, о её привычке классифицировать и раскладывать всё по полочкам. В её голове, как в хорошо организованном архиве, всё разложено по соответствующим разделам: люди, события, даты, места. Беллхевн для неё в этой внутренней классификации — одна из таких отдельных полочек, отдельная папка с аккуратной надписью «летний отдых». Она мысленно открывает эту заветную папку и начинает самым тщательным образом изучать её содержимое, перебирая одну карточку за другой. Эта точная метафора не только характеризует её личность, но и подчёркивает её глубокую оторванность от живой, меняющейся реальности: реальные, живые люди для неё давно уже превратились в неподвижные экспонаты в музее её собственной, законсервированной памяти. Она живёт не в настоящем, а в прошлом, и это прошлое становится для неё смертельной ловушкой.

          Беглое упоминание Беллхевна в мыслях мисс Брент — это не просто случайный топоним, а важный знак, указывающий на определённый, строго очерченный образ жизни, на принадлежность к конкретному социальному кругу. Беллхевн, судя по контексту, — это, скорее всего, небольшой, тихий приморский городок или респектабельный пансион, в котором предпочитали селиться исключительно люди среднего класса, солидные, респектабельные и консервативные. Такие места в Англии начала XX века были излюбленным прибежищем для одиноких лед и отставных военных, таких, как отец самой мисс Брент. Там царила своя, особая, ни с чем не сравнимая атмосфера: чинные, размеренные прогулки по набережной, обязательные общие обеды за большим столом, неторопливое обсуждение последних новостей из газет и светской хроники. Для мисс Брент это был идеальный, гармоничный мир, где всё было до боли знакомо, предсказуемо и, главное, прилично. Именно поэтому она с такой лёгкостью и доверием готова поверить в то, что спасительное приглашение пришло именно оттуда, из этого благословенного, безопасного прошлого. Беллхевн в её сознании прочно ассоциируется с понятиями абсолютной безопасности, стабильности и надёжности, которых ей так не хватало в настоящем. Убийца, знаток человеческих душ, блестяще и безжалостно использовал эту её щемящую ностальгию по безвозвратно утерянному раю. Он сыграл на её самых сокровенных, самых больных струнах.

          Фраза «людей, с которыми встречалась» важна, прежде всего, своей ярко выраженной социальной окраской, своим специфическим лексическим оттенком. Для мисс Брент, принадлежащей к определённому кругу, крайне важно не просто знать человека шапочно, а именно «встречаться» с ним, то есть поддерживать регулярное, светское общение, бывать в одних и тех же местах, быть знакомыми. Она всем своим существом принадлежит к тому замкнутому кругу избранных, где о людях судят не по их внутренним качествам, а по тому, можно ли с ними «встречаться» без ущерба для репутации. Это обстоятельство накладывает неизгладимый отпечаток на весь процесс её воспоминаний, сужая круг поисков до предела. Она ищет среди этих, тщательно отобранных и одобренных людей того, кто, по её мнению, мог бы написать ей письмо. Она даже мысленно не допускает возможности того, что письмо мог написать кто-то «не из круга», кто-то, с кем «встречаться» не принято или невозможно. Её врождённая социальная ограниченность, её снобизм — это ещё одна, причём очень эффективная, психологическая ловушка, в которую она сама себя загоняет. Она ищет таинственного убийцу, заманившего её в ловушку, исключительно среди тех, с кем можно и должно «встречаться», ни на секунду не допуская мысли, что он находится далеко за пределами этого узкого, благопристойного круга. Её собственные предрассудки завязывают ей глаза.

          Глагол «встречалась», употреблённый в прошедшем, причём довольно отдалённом времени, недвусмысленно указывает на то, что все эти светские связи, о которых она вспоминает, давно уже утратили свою актуальность и отошли в прошлое. Они навсегда остались там, в благословенном Беллхевне, и не имеют к её нынешней, одинокой жизни ровным счётом никакого отношения. Мисс Брент, судя по всему, уже много лет не поддерживает никаких отношений с этими людьми, не переписывается и не встречается с ними. Получить неожиданное письмо от кого-то из них — значит для неё чудесным образом воскресить, оживить это мёртвое, но такое дорогое прошлое. Это обстоятельство делает таинственное приглашение ещё более желанным и заманчивым, ведь оно сулит ей долгожданное возвращение в те беззаботные и счастливые дни, о которых она так тоскует. Она, ослеплённая радостью, даже не задаётся простым и естественным вопросом: а почему, собственно, именно сейчас, спустя столько лет молчания, эта женщина вдруг вспомнила о её существовании? Этот критический вопрос «почему» благополучно заглушается в её душе радостным, умиротворяющим «как приятно, что меня не забыли». Так далёкое, манящее прошлое заманивает её в смертельную ловушку сурового настоящего, не оставляя ни малейшего шанса на спасение. Прошлое мстит за то, что она пытается в него вернуться.

          Весь процесс этого мучительного «перебирания» в уме описан автором как занятие утомительное, даже изнурительное, но в то же время необычайно увлекательное для самой героини. Мы словно воочию видим, как перед её мысленным взором, словно в волшебном фонаре, медленно проплывают лица и фигуры людей, когда-то составлявших круг её общения. Сначала перед ней возникает некий смутный, но приятный образ — «симпатичная пожилая женщина». Потом, вероятно, её дочь или близкая родственница, обозначенная как «мисс Олтон или Оден». Постепенно, шаг за шагом, туманная картинка проясняется, словно старая фотография в проявителе, обретая всё более отчётливые черты. Мисс Брент, сама того не замечая, начинает испытывать искреннее наслаждение от этого процесса, чувствуя себя настоящим детективом, распутывающим тайны собственной, такой знакомой жизни. Ей кажется, что её дедуктивные способности, отточенные годами, работают безотказно. Но, увы, вся её блестящая дедукция построена на зыбучем песке, потому что исходные данные — то самое письмо, с которого всё началось — являются ложными, фальшивыми от начала и до конца. Чем ярче и отчётливее становится картинка в её голове, тем дальше и безнадёжнее она уходит от суровой истины. Её уверенность растёт пропорционально её заблуждению.

          С точки зрения современной психологии, этот детально описанный «перебор в уме» является ничем иным, как отчаянной, во многом бессознательной попыткой справиться с нарастающей, глухой тревогой, источник которой она сама не в силах определить. Неизвестность, как известно, пугает человека больше всего на свете, и мисс Брент, инстинктивно стремясь избавиться от этого гнетущего чувства, стремится поскорее заменить её привычной, успокаивающей известностью. Упорно найти имя — значит для неё немедленно обрести утраченный контроль над, казалось бы, вполне безобидной ситуацией. Пока она не знает этого проклятого имени, она чувствует себя уязвимой и беззащитной, что для неё, привыкшей к порядку, совершенно невыносимо. Как только, как ей кажется, имя будет наконец найдено, долгожданное чувство контроля над обстоятельствами немедленно вернётся к ней, и жизнь снова войдёт в привычную колею. Но этот обретённый контроль — глубоко иллюзорен, призрачен, потому что найденное имя — ловко сфабрикованная подделка, не имеющая никакого отношения к реальности. Тем не менее, эта иллюзия контроля, как наркотик, мгновенно успокаивает её, снимает остроту тревоги. И именно в этом обманчивом состоянии ложного спокойствия и умиротворения она, убаюканная собственной памятью, безмятежно отправится прямо в объятия смерти, навстречу своей неумолимой судьбе. Её психологическая защита сыграла с ней роковую шутку.

          В стройной композиции всего романа данный пространный отрывок выполняет важнейшую функцию так называемой ретардации — то есть осознанного, намеренного замедления стремительно развивающегося действия. Поезд неумолимо везёт главных героев к месту будущего преступления, но автор, словно играя с читателем, намеренно задерживает наше внимание в душном купе вагона. Мы не следим за головокружительным развитием внешнего сюжета, а, напротив, пристально наблюдаем за медленным, тягучим течением мысли одного-единственного персонажа. Это композиционное решение создаёт то особое, ни с чем не сравнимое напряжение, которое так ценят ценители детективного жанра: мы уже смутно догадываемся, что вот-вот должно начаться что-то страшное и необратимое, но вынуждены томиться в ожидании, следя за мелочными, бытовыми переживаниями героини. Нас, читателей, насильно заставляют вместе с мисс Брент погружаться в пучину её мелких, ничтожных, по большому счёту, воспоминаний о каких-то людях, которых, возможно, и не существовало вовсе. Чем дольше и подробнее длится этот мучительный «перебор» в её голове, тем более невыносимым, почти физически ощутимым становится наше ожидание неминуемой развязки. Таким образом, сама форма текста, его ритмическая организация, работает на создание того самого саспенса, которым так славится Агата Кристи. «Перебор в уме» превращается для читателя в изощрённую пытку томительным ожиданием.

          В конечном, трагическом счёте, все эти с таким трудом вызванные из небытия «люди из Беллхевна» оказываются всего лишь призраками, порождением её собственной, слишком доверчивой памяти. Никого из них, в сущности, не существует в суровой реальности Негритянского острова, которая ожидает её впереди. Загадочное приглашение прислал ей отнюдь не реальный человек из её счастливого прошлого, а бесплотная, зловещая тень из мрачного настоящего, не имеющая ни имени, ни лица. Все титанические усилия её памяти, все эти часы, проведённые в мучительных попытках вспомнить, оказались напрасны, тщетны. Её драгоценное прошлое, которым она так дорожила, не только не может спасти её в настоящем, но и не в силах даже защитить. Более того, оно самым непосредственным образом становится главным орудием её мучительной гибели, той самой приманкой, на которую её так легко поймали. Так Агата Кристи с беспощадной ясностью показывает всю тщетность, всю бесполезность отчаянных попыток человека опереться на призрачное прошлое перед лицом смертельной опасности, которую несёт с собой настоящее. Настоящее, увы, всегда оказывается сильнее, особенно если оно вооружено хладнокровным и безжалостным умыслом.


          Часть 6. Хронология невинности: «Она провела там два лета подряд» как срок давности


          Точное, почти педантичное указание на продолжительность пребывания мисс Брент в Беллхевне — «два лета подряд» — снова и снова говорит о её неискоренимой привычке к абсолютному порядку и скрупулёзной фиксации всех, даже самых незначительных, событий своей жизни. Для неё, с её менталитетом, принципиально важно, что это были именно два полноценных лета, а не просто какой-то смутный, неопределённый промежуток времени, о котором можно было бы забыть. Эта, казалось бы, мелкая, незначительная деталь придаёт всем её дальнейшим воспоминаниям особый вес, достоверность и неоспоримость в её собственных глазах. Два лета, проведённых подряд в одном и том же месте, — это, по её убеждению, срок, безусловно достаточный для того, чтобы как следует, основательно узнать людей, с которыми свела тебя судьба. Она, сама того не осознавая, чувствует себя полноправным экспертом по Беллхевну и всем его обитателям, имеющим право на безапелляционные суждения. Эта непоколебимая уверенность в собственном, якобы исчерпывающем знании места и людей, сформированная двумя летними сезонами, сыграет с ней впоследствии исключительно злую, роковую шутку. Парадокс, но чем дольше она там находилась, чем больше, как ей кажется, знала, тем легче и незаметнее для себя она позволила себя обмануть. Потому что она безгранично доверяет своей памяти, которая, увы, основана исключительно на этом самом, якобы бесценном опыте.

          Слово «подряд», стоящее после числительного, существенно усиливает и без того сильное впечатление регулярности, цикличности и незыблемой стабильности, присущей её существованию. Для неё это была не просто случайность, а сложившаяся годами традиция, неукоснительно соблюдаемый ритуал, которому она следовала с завидным постоянством. Два года кряду, один за другим, она проводила лето именно там — значит, с высокой долей вероятности, и на третий год она, не задумываясь, отправилась бы туда же, если бы обстоятельства не изменились. Её размеренная жизнь циклична и абсолютно предсказуема, как движение небесных светил. Неожиданное приглашение на таинственный Негритянский остров, конечно, нарушает этот заведённый годами цикл, но взамен предлагает ей другой, не менее заманчивый — отдых в новом, экзотическом месте, о котором все вокруг только и говорят. Однако по своей глубинной сути это предложение — всё тот же самый, до боли знакомый ритуал: лето, море, покой, общество респектабельных людей в пансионе для избранных. Убийца, безжалостный манипулятор, предлагает ей старый, проверенный ритуал, лишь слегка обновив внешнюю обёртку, сделав её более привлекательной и загадочной. Она, как рыбка, клюёт на эту искусно наживленную приманку именно потому, что вся её жизнь, от начала и до конца, состоит из подобных, раз и навсегда заведённых ритуалов, из которых она не в силах вырваться. Ритуал ведёт её к гибели.

          Указание на «два лета подряд» создаёт у читателя устойчивое ощущение длительности, основательности и глубины знакомства героини с теми людьми, которых она пытается вспомнить. Если бы она провела в Беллхевне всего одну-единственную неделю, случайно, проездом, она, возможно, отнеслась бы к своим смутным воспоминаниям с большей долей скепсиса и недоверия. Но два полных лета — это, согласитесь, очень серьёзный, внушительный срок, дающий ей полное моральное право хорошо помнить этих людей. Она имеет на это право по всем законам человеческой психологии. И когда её цепкая память, пройдя через все тернии сомнений, в конце концов подсказывает ей искомую фамилию «Оньон», она уже не позволяет себе ни секунды сомневаться в её подлинности. Ведь это, как ей искренне кажется, не плод больного воображения, а закономерный итог долгих, двухлетних наблюдений за реальными людьми. На самом же деле, как мы, читатели, понимаем из контекста всего романа, это был не итог наблюдений, а плод безжалостного самообмана, искусно спровоцированного убийцей. Но инерция мышления, вызванная этими сакраментальными «двумя летами подряд», оказывается слишком сильна, чтобы её можно было преодолеть усилием воли. Прошлое держит её мёртвой хваткой.

          С точки зрения композиции и построения детективной интриги, это конкретное указание на двухлетний срок пребывания в Беллхевне резко выделяет мисс Брент из общей массы остальных персонажей романа. У каждого из восьми приглашённых на остров есть своя, уникальная хронология получения приглашения: кто-то получил письмо от давнего друга, кого-то наняли через солидное агентство, кто-то откликнулся на зов армейских товарищей. У неё же — самая, казалось бы, надёжная и не вызывающая сомнений история: её пригласила давняя знакомая, с которой они вместе проводили лето. Читатель, следуя за логикой повествования, тоже невольно склонен больше доверять именно тем персонажам, у которых есть глубокая, развёрнутая предыстория, а не тем, кто появился словно из ниоткуда. Мы интуитивно рассуждаем так: если она лично знала этих людей раньше, значит, в этой истории не может быть подвоха, всё чисто и благопристойно. Но автор, как всегда, жестоко и неожиданно обманывает наши самые оптимистичные ожидания. Самая, на первый взгляд, надёжная, подкреплённая длительным знакомством история оборачивается самой искусной и изощрённой фальшивкой. Так хронология, призванная служить доказательством невиновности, становится неотъемлемой частью грандиозной мистификации. Длительность знакомства оказывается не защитой, а оружием в руках убийцы.

          Весьма любопытно и показательно для характеристики внутреннего мира героини, что, погружаясь в воспоминания, мисс Брент вспоминает не какие-то конкретные, яркие события, не забавные происшествия или занимательные разговоры, а именно и прежде всего людей. Для неё, при её менталитете, важны не столько динамичные события, сколько статичные лица и, главное, их социальные фамилии. Два лета, проведённых в Беллхевне, предстают в её памяти не как череда увлекательных приключений, а как своеобразная галерея парадных портретов, выставленных в ряд. Она не может припомнить, что именно они все вместе делали, о чём говорили, какие отношения их связывали. Зато она отлично помнит, кто именно там тогда присутствовал, какие люди составляли круг её общения. Эта особенность памяти великолепно характеризует её как человека, для которого социальный состав окружения, его респектабельность и благонадёжность значат неизмеримо больше, чем любые, самые яркие события и переживания. Она живёт не в мире поступков, а в мире статусов и положений, где главное — не что ты делаешь, а кем ты являешься в глазах общества. И именно этот её внутренний мирок, основанный на статусах, неизбежно и с грохотом рухнет на острове, где все окажутся равны перед лицом неумолимой смерти, и никакой статус не спасёт от гибели. Социальная пирамида рассыплется в прах.

          Эти «два лета», проведённые в идиллическом Беллхевне, могут быть прочитаны и в более широком, символическом ключе — как образ навсегда утраченного рая, как символ безвозвратно ушедшего счастья. То, в её воспоминаниях, было поистине беззаботное, благословенное время, когда она сама была значительно моложе, полна сил и надежд на будущее. Сейчас же, в настоящем, её жизнь, судя по отдельным намёкам, гораздо более одинока, трудна и безрадостна, лишена тех простых радостей, что были у неё тогда. Воспоминания о тех счастливых летних днях служат для неё единственной отдушиной, спасательным кругом в море житейских невзгод. Неожиданное приглашение, полученное ею, как раз и сулит ей долгожданное возвращение в тот самый рай, по которому она так исстрадалась. Но вся ирония, весь трагизм ситуации в том, что рай, как известно из библейской истории, охраняется грозным ангелом с огненным мечом, преграждающим путь обратно. На острове же их всех встретит не ангел-хранитель, а безжалостный демон-искуситель, принявший обличье радушного хозяина. Щемящая ностальгия по безоблачному прошлому, это вполне естественное человеческое чувство, заводит её прямиком в ад, из которого нет и не может быть выхода. Её рай оборачивается адом.

          С точки зрения формальной детективной логики, упоминание о двух летах, проведённых в Беллхевне, могло бы служить своеобразным алиби для таинственной миссис Оньон, если бы она существовала на самом деле. Если бы она была реальной женщиной из плоти и крови, то сам факт того, что мисс Брент знала её на протяжении двух летних сезонов, служил бы неопровержимым доказательством её реальности и, следовательно, её непричастности к преступлению. Но, так как этой женщины не существовало в природе, этот факт парадоксальным образом становится надёжным алиби для настоящего, реального убийцы, оставаясь в тени. Он, этот гениальный манипулятор, использовал её прошлое, её дорогие сердцу воспоминания, как идеальное прикрытие для своих чудовищных замыслов. Он с холодной расчётливостью знал, что если жертва сама, по доброй воле, думает, что знает отправителя письма, знает его лично, то она ни за что не станет искать в этом никакого подвоха или обмана. Он рассчитал этот психологический ход с математической точностью, не оставив ей ни малейшего шанса. Два лета, проведённые в раю, превратились в бомбу замедленного действия, тикающую в её сознании. Они взорвутся, уничтожив её, в тот самый миг, когда она, полная радостных надежд, впервые ступит на негостеприимный берег Негритянского острова. Её прошлое станет детонатором её гибели.

          В конечном, трагическом счёте, эти сакраментальные «два лета подряд» оборачиваются для неё неоспоримым, не подлежащим обжалованию смертным приговором. Слишком долгое, слишком тесное знакомство с собственным, идеализированным прошлым лишает её последней возможности увидеть и правильно оценить пугающее, враждебное настоящее. Она слишком уверена в своих знаниях, в своей правоте, в своей непогрешимой памяти. Эта патологическая уверенность делает её абсолютно слепой и глухой к любым доводам рассудка, к любым сигналам опасности, которые, возможно, и пытался подать ей внутренний голос. Убийца ни за что не смог бы провести её так ловко, не смог бы заманить в свою ловушку, если бы она провела в Беллхевне всего лишь один-единственный, случайный сезон. Но два лета кряду дали ей то самое ложное, гибельное чувство собственной исключительной компетентности, которое и погубило её. Таким образом, продолжительность, длительность становится прямой и непосредственной мерой её глубочайшего заблуждения, мерой её трагической ошибки. И это фатальное заблуждение, оплаченное двумя годами жизни, в конечном итоге стоит ей жизни целиком, без остатка. Время, которое она считала своим союзником, обернулось её злейшим врагом.


          Часть 7. Фантом приличий: «Там жила та симпатичная пожилая женщина» как идеальный образ


          Указательное местоимение «та», которое мисс Брент употребляет по отношению к вызываемой из памяти женщине, отсылает нас к некоему устойчивому, давно сложившемуся образу, который уже существует в её сознании независимо от текущего момента. Она не просто абстрактно вспоминает какую-то женщину — она уже отчётливо «видит» её внутренним взором, словно живую картинку из прошлого. Это местоимение «та» — значит вполне конкретная, определённая, легко отличимая от всех прочих, занимающая своё единственное место в её галерее памяти. Это маленькое, но очень ёмкое слово придаёт всему воспоминанию почти осязаемую, физическую реальность, делая его более весомым и достоверным. Для неё, для мисс Брент, эта женщина, безусловно, действительно существовала, была из плоти и крови, а не плодом воображения. Читатель, увлечённый потоком её мыслей, тоже поневоле начинает верить в её реальное существование, послушно следуя за уверенной интонацией героини и не подвергая её сомнению. Но автор, Агата Кристи, будучи мастером психологической игры, не даёт нам в руки никаких объективных доказательств существования этой женщины, кроме зыбкой, ничем не подкреплённой уверенности самой мисс Брент. «Та» загадочная женщина — это, по сути, искусный конструкт, ловко созданный её собственной памятью, помноженной на её сокровенное желание найти родственную душу. Она сама творит себе кумира, чтобы потом пасть перед ним на колени.

          Прилагательное «симпатичная», выбранное мисс Брент для характеристики этой женщины, является ключевым для понимания всей системы её личных, субъективных критериев оценки окружающих. «Симпатичная» в её устах означает, скорее всего, не столько внешнюю, физическую привлекательность (что для женщины её возраста и воспитания было бы неприлично), сколько полное и безусловное соответствие общепринятым нормам и стандартам поведения. Симпатичная — значит, вне всякого сомнения, приличная, благонадёжная, добропорядочная, не вызывающая ровным счётом никаких подозрений. Это сугубо социальная, моральная оценка, а не эстетическая, оценка с точки зрения господствующего в её круге вкуса и принятых условностей. Такая женщина, по глубокому убеждению мисс Брент, просто не может быть убийцей или, тем более, соучастницей какого-либо гнусного злодеяния. Это исключено самой природой вещей. Мисс Брент, сама того не замечая, проецирует свою собственную симпатию, своё благорасположение на безликую фигуру потенциального отправителя письма. Ей искренне кажется, что если человек ей симпатичен, если он соответствует её представлениям о приличиях, то этот человек по определению не может желать ей зла. Эта трогательная, но абсолютно наивная и беспочвенная вера в прямую, непосредственную связь между внешней благопристойностью и внутренним миром человека станет для неё в конечном итоге роковой, гибельной. Она судит по одежке, не подозревая, что под нею может скрываться бездна.

          Определение «пожилая», которым мисс Брент наделяет вспоминаемую женщину, невольно и очень сильно сближает эту незнакомку с нею самой, с её собственным возрастом и положением. Она с теплотой вспоминает, по всей видимости, свою ровесницу, человека одного с ней круга и, что самое важное, одного возраста. Этот факт многократно усиливает в ней чувство незримой солидарности, общности и, как следствие, глубочайшего доверия. Свои, как известно, своих не обманывают — такова негласная, никем не писаная, но железная аксиома её замкнутого, консервативного мирка. Пожилая женщина, по её разумению, просто не способна затевать какие-то авантюры, тем более связанные с риском и обманом. Пожилая женщина, как и она сама, ищет в жизни прежде всего покоя, уюта, приличного, респектабельного общества и возможности скоротать остаток дней в комфорте и тишине. Именно это, судя по содержанию письма, и обещает ей таинственный Негритянский остров — покой, общество избранных и комфорт. Возраст в данном случае служит той самой индульгенцией, тем самым пропуском в рай, который убийца, не моргнув глазом, выдаёт сам себе, прикрываясь маской пожилой леди. Он безжалостно эксплуатирует её возрастные стереотипы, зная, что они сыграют ему на руку. Доверие, основанное на возрасте, оказывается безграничным и потому гибельным.

          Глагол «жила», употреблённый по отношению к этой женщине, недвусмысленно указывает на постоянство, на укоренённость в том самом месте, о котором идёт речь. Она не просто приехала на один день, погостить или провести отпуск, а именно жила там, постоянно, из года в год, значит, была неотъемлемой частью местного сообщества, частью той самой среды, которую так ценит мисс Брент. Это обстоятельство существенно повышает её статус в глазах героини, делая её не случайной прохожей, а полноправным членом клуба избранных. Жительница Беллхевна — это почти член большой и дружной семьи, человек, который делил с тобой не один день, а целые годы. Она своя, местная, а не чужеродный элемент, занесённый ветром перемен. Приглашение, полученное от такой женщины, автоматически воспринимается как приглашение в свой, давно знакомый и безопасный круг, как знак доверия и расположения. Но убийца, этот призрак, не живёт нигде, у него нет и не может быть дома, он везде чужой. Он лишь ловко притворяется живущим, разыгрывает целый спектакль, чтобы заманить доверчивую жертву в заранее приготовленную ловушку. Его несуществующий дом оказывается западней.

          Вся эта грамматическая конструкция — «та симпатичная пожилая женщина» — представляет собой не что иное, как собирательный, обобщённый образ респектабельности, лишённый каких-либо индивидуальных черт. В этом описании нет ничего личного, уникального: ни конкретного имени, ни особых примет, ни характерных особенностей поведения. Это не живая личность, а безликий социальный типаж, каких много в любом приличном пансионе. Мисс Брент, при всей её кажущейся внимательности к деталям, помнит не живого человека, а именно этот социальный тип, удобный и безопасный. И этот самый тип, эта социальная маска, оказывается для неё роковой ловушкой, поскольку не имеет под собой реальной основы. Убийца, как опытный лицедей, гениально сыграл на обезличенности, на стереотипности её восприятия окружающих, на её неспособности видеть за типом живую душу. Он ловко предложил ей готовый, узнаваемый типаж, и она, обрадованная знакомыми чертами, немедленно его узнала. Но за этим удобным, безопасным типажом, за этой спасительной маской, на самом деле никого не было, кроме зияющей пустоты и смерти. Типаж, призванный упрощать реальность, на этот раз её уничтожил.

          С точки зрения глубинной психологии, этот созданный воображением образ является ярким примером идеализации прошлого, свойственной многим пожилым людям. «Симпатичная пожилая женщина» — это идеальный, лишённый теневых сторон образ, в котором не осталось ничего отрицательного, что могло бы омрачить безоблачную картину. Мисс Брент, погружаясь в воспоминания, начисто забывает или не желает вспоминать о тех, возможно, мелких неприятностях или разногласиях, которые могли иметь место в реальности. Прошлое в её субъективной памяти тщательно очищено от всего негативного, от всего, что могло бы вызвать тревогу или сомнение. Именно поэтому она с такой лёгкостью и радостью верит в самые добрые намерения этого прекрасного призрака, явившегося к ней из прошлого. Идеализация, это сладкое и опасное чувство, делает её абсолютно уязвимой и беззащитной перед самым циничным обманом в настоящем. Она видит перед собой не реального, быть может, несовершенного человека, а свою собственную, выстраданную мечту о нём, очищенную от всего случайного и неприглядного. Мечта же, как известно из литературы и жизни, нередко не только окрыляет, но и убивает, особенно когда сталкивается с жестокой реальностью. Мечта о прошлом губит настоящее.

          В контексте всего романа этот призрачный, идеализированный образ из прошлого резко и зримо противопоставлен тем реальным, из плоти и крови, женщинам, которые окажутся на острове. На Негритянском острове присутствует Вера Клейторн — молодая, привлекательная женщина, но с мрачным, тёмным прошлым, которое ей ещё предстоит искупить. Есть и сама мисс Брент — старая, чопорная, непримиримая, но тоже не без греха, о чём мы узнаем позже. И есть, наконец, миссис Роджерс — запуганная, забитая служанка, также несущая свой крест. Ни одна из этих живых, реальных женщин ни в малейшей степени не соответствует тому идеальному, очищенному образу «симпатичной пожилой женщины», который живёт в воображении мисс Брент. Этот образ существует лишь в её сознании, не имея никаких точек соприкосновения с грубой реальностью. Это обстоятельство лишний раз подчёркивает тот роковой, непреодолимый разрыв, ту пропасть, которая пролегла между её радужными ожиданиями и той чудовищной реальностью, которая ожидает её на острове. Остров, это место испытаний, безжалостно разрушит все её иллюзии, включая и этот прекрасный, но абсолютно ложный образ спасительницы из прошлого. Идеал рассыплется в прах при первом же столкновении с действительностью.

          Так, через посредство этого прекрасного, но бесплотного фантома, Агата Кристи с непревзойдённым мастерством показывает нам и читателю сложнейший, трагический механизм человеческого самообмана. Мисс Брент, сама того не подозревая, своими собственными руками создала себе убийцу, придав ему приятные, успокаивающие черты. Она сама, напрягая память и воображение, дала ему имя и лицо, в которые можно было поверить. Она сама, вопреки всякой логике, поверила в его безусловную доброту и порядочность. Убийце, этому безжалостному кукловоду, оставалось лишь одно — тихо сидеть в засаде и терпеливо ждать, пока жертва сама не придёт к нему в руки, ведомая собственными иллюзиями. Женщина, которую она с таким трудом ищет в лабиринтах своей памяти — это, по сути, она сама, лишь отражённая в кривом зеркале самообмана, её собственная, отбрасываемая на стену тень, принявшая пугающие очертания. И на пустынном, негостеприимном острове эта бесплотная тень, этот фантом, обретёт наконец плоть и кровь, материализуется в образе безжалостного судьи, вершащего свой страшный суд. Игра воображения обернётся реальностью смерти.


          Часть 8. Риторика забвения: «миссис, миссис — как бишь её фамилия?» и социальный этикет


          Повтор слова «миссис», произнесённый с характерной интонацией запинки, сбивчиво, с остановками, с предельной точностью передаёт тот мучительный, почти физически ощутимый процесс припоминания, который происходит в сознании мисс Брент. Это не просто грамматическая или стилистическая пауза, это самый настоящий звуковой слепок, имитирующий щелчок незаводящегося механизма памяти, который никак не может ухватить ускользающее слово. Мисс Брент, словно заезженная пластинка, снова и снова прокручивает в голове разные варианты, но каждый раз мысль её спотыкается о невидимое препятствие, не в силах продвинуться дальше. Этот настойчивый повтор подчёркивает, прежде всего, социальный статус искомой особы, который для героини имеет первостепенное значение: это замужняя дама, «миссис», а не какая-то там «мисс». Для мисс Брент, с её строгой социальной иерархией, это обстоятельство крайне важно, так как оно сразу же определяет место женщины в обществе, её положение и респектабельность. Она инстинктивно цепляется за этот высокий статус, как утопающий хватается за спасательный круг, пытаясь удержать ускользающий образ. Но, увы, один лишь социальный статус, без имени, не помогает ей вспомнить главное. За этой громкой, но пустой социальной маской скрывается зияющая пустота, которую ничем не заполнить. Титул без имени оказывается бесполезен.

          Риторический, то есть обращённый к самой себе, вопрос «как бишь её фамилия?» великолепно передаёт не только сам процесс мышления, но и характерный колорит речи пожилой леди из консервативной среды. Употреблённая здесь частица «бишь», ныне почти вышедшая из употребления, придаёт всему вопросу неповторимый оттенок старомодности и одновременно лёгкой, почти беззлобной досады на свою память. Это словечко, характерное для речи людей старшего поколения, воспитанных на классической литературе. Оно создаёт тот самый неповторимый, уникальный колорит её внутреннего монолога, который так точно и любовно воспроизводит автор. Мисс Брент не просто констатирует факт забывчивости — она именно «бишь» забыла, то есть досадует на себя, на свою стареющую память, которая прежде никогда её не подводила. Вся её досада, всё раздражение направлены исключительно внутрь, на самое себя, а не вовне, на источник возможной опасности. Эта направленная не туда эмоция, этот гнев на себя вместо тревоги за свою безопасность, становится ещё одним звеном в цепи роковых ошибок. Она злится на себя, вместо того чтобы насторожиться и призадуматься. Её эмоциональная реакция сбивает с толку её же собственную интуицию.

          Само слово «фамилия», которое она с таким трудом пытается вспомнить, является для мисс Брент ключевой, основополагающей характеристикой любого уважающего себя человека. В её строго упорядоченном, иерархическом мире все люди без исключения делятся на две основные, неравноценные категории: на тех, у кого есть фамилия (то есть принадлежность к роду, к истории), и на тех, у кого её нет (безродных, случайных, не стоящих внимания). Фамилия для неё — это не просто набор букв, а важнейший знак принадлежности к определённому роду, к семейной истории, к социальной страте. Потерять фамилию, забыть её — значит для неё потерять собственную идентичность, лишиться корней и опоры в жизни. Именно поэтому она с таким отчаянием, с таким упорством ищет это сакральное слово, пытаясь вернуть идентичность незнакомой женщине, чтобы та не оставалась для неё безликой и чужой. Но безликость, отсутствие каких-либо опознавательных знаков — это и есть самая глубинная, сокровенная сущность загадочного «мистера Онима», который притаился за спинами своих жертв. Она совершает невозможное — пытается дать имя тому, у кого его нет и быть не может по определению. Её благородное усилие обречено на провал.

          Весьма показательно и характерно для её мышления, что она спрашивает себя именно о фамилии, а не, скажем, об имени или отчестве этой женщины. В официальном, церемонном обращении «миссис» плюс фамилия мужа — это единственно возможная, незыблемая норма, принятая в её кругу. Личное имя для неё — слишком интимная, фамильярная деталь, которую не принято употреблять в светском общении, особенно если речь идёт о малознакомой женщине. Она отчётливо помнит, что та женщина была замужем (миссис), но совершенно не может вспомнить, за кем именно, какова была её супружеская фамилия. Фамилия, как известно, идёт от мужа, следовательно, её можно теоретически вспомнить, если вспомнить самого мужа. Но она не может припомнить и мужа, его лица, имени, рода занятий. Вся эта стройная, логическая конструкция, основанная на социальных нормах, с грохотом рушится, не выдержав проверки реальностью. Социальная иерархия, на которую она так надеялась, даёт первый серьёзный сбой, оставляя её один на один с мучительной неизвестностью. Привычный мир даёт трещину.

          С точки зрения лингвистики и психологии, описываемое состояние является классическим примером так называемого феномена «на кончике языка» (tip-of-the-tongue phenomenon). Это то особое, мучительное состояние, когда человек абсолютно, стопроцентно уверен, что он знает нужное слово, но в данный конкретный момент никак не может его произнести, оно ускользает от него. Мисс Брент находится именно в этом хорошо знакомом многим состоянии когнитивного диссонанса. Оно мучительно именно потому, что знание, как ей кажется, находится где-то совсем рядом, на периферии сознания, но никак не желает становиться доступным. Это состояние закономерно усыпляет её и без того не слишком острую бдительность: она успокаивает себя тем, что вот-вот, ещё одно усилие, и она обязательно вспомнит. Она даже мысленно не допускает ужасной мысли о том, что вспоминать, в сущности, нечего и некого. Что никакой заветной фамилии, никакой миссис Оньон никогда в природе не существовало, а была лишь искусная, злонамеренная фальшивка. Ощущение близости истины, близости разгадки оказывается глубоко ложным, уводящим её всё дальше в дебри самообмана. Ложное чувство близости к цели — самая опасная ловушка на пути.

          Тире, которое автор ставит между повторяющимся «миссис, миссис» и последующим вопросом, играет важную графическую роль, создавая эффект зримой, почти осязаемой заминки в течении мысли. Мы, читатели, словно воочию слышим, слышим внутренним ухом, как она запнулась на полуслове, задумалась, потеряла нить рассуждения. Этот графический знак препинания с удивительной точностью передаёт саму механику, саму физиологию работы мысли, её сбои и остановки. Текст на наших глазах перестаёт быть просто безличным повествованием и превращается в настоящую партитуру внутренней речи, со всеми её паузами, запинками и недоговорённостями. Читатель, наблюдая за этим, невольно начинает сопереживать героине в её искреннем, хотя и тщетном усилии вспомнить забытое. Мы, увлечённые историей, тоже всей душой хотим, чтобы она наконец вспомнила это проклятое имя, чтобы мучения её прекратились. И тем самым, сами того не замечая, становимся не просто свидетелями, но и соучастниками её глубокого заблуждения, разделяя с ней её надежду и её последующее разочарование. Тире становится тем незримым мостиком, по которому мы переходим на её сторону, на сторону её иллюзий. Мы вместе с ней падаем в пропасть.

          В контексте всего романа, этого грандиозного повествования о возмездии, настойчивый повтор «миссис, миссис» неизбежно и зловеще перекликается с не менее настойчивым «мистером Онимом», который фигурирует в других главах. Там тоже есть загадочный «мистер», но без какого-либо имени, без малейших признаков идентификации. Здесь же перед нами — загадочная «миссис», но фамилия её самым досадным образом стёрта из памяти. И в том, и в другом случае перед нами — зияющая пустота, ловко прикрытая вежливым, но совершенно пустым обращением. Социальный титул, обращение, призванное обозначить место человека в обществе, без сопровождающего его имени превращается в пустую, ничего не значащую маску. Все герои романа, включая и саму мисс Брент, сами того не подозревая, ищут вовсе не реальных людей, а лишь эти пустые, обманчивые маски, за которыми, как им кажется, должна скрываться плоть и кровь. Мисс Брент с таким упорством ищет маску под названием «миссис Оньон». Но, увы, под этой маской, сорванной в финале, обнаруживается не живое лицо, а лишь череп и кости, сама смерть. Социальная игра оборачивается игрой со смертью.

          В конечном счёте, мучительный, риторический вопрос «как бишь её фамилия?» так и остаётся без внятного, удовлетворительного ответа. Ответ, который она ценой неимоверных усилий в конце концов находит в закоулках своей памяти, оказывается трагически неправильным, роковым образом ошибочным. Сам вопрос, заданный в начале пути, так и повиснет в спёртом воздухе вагона, так и останется неразрешённым до самого конца. Он будет неотступно преследовать её, мучить до самого последнего мгновения, пока она, наконец, не поймёт всю глубину своей фатальной ошибки. Но, как это обычно и бывает в трагедиях, понимание приходит к ней слишком поздно, когда спасаться уже некуда и незачем. Та самая фамилия, которую она с таким трудом искала, на самом деле была её собственной фамилией, Эмили Брент, навеки вписанной в чей-то чудовищный список жертв, в книгу смерти. Она искала имя безжалостного убийцы, даже не подозревая, что она сама уже давно и прочно вписана в его кровавую бухгалтерскую книгу. Так банальный, казалось бы, риторический вопрос самым трагическим образом оборачивается страшной риторикой небытия и смерти. Имя, которое она искала, принадлежало ей самой.


          Часть 9. Тень алтаря: «Её отец был каноником» и груз наследия


          Беглое, почти мимолётное упоминание о том, что у искомой женщины отец был каноником, — это не просто случайная, ничего не значащая биографическая деталь. Для мисс Брент, с её системой ценностей, это обстоятельство является знаком высшего, не подлежащего обжалованию социального и морального одобрения. Каноник в иерархии англиканской церкви — это священник, имеющий весомый авторитет и занимающий высокое положение. Для неё, воспитанной в уважении к церкви и её служителям, тот факт, что отец женщины был каноником, служит неоспоримым доказательством безупречности всего семейства. Если отец был каноником, рассуждает она, значит, и дочь не может быть дурным, недостойным человеком. Это обстоятельство, в её глазах, ставит окончательную и жирную точку в её мучительных поисках: дочь столь уважаемого человека, каноника, просто не может оказаться мошенницей или, тем более, убийцей. Этот факт для неё весомее и убедительнее любых, самых разумных сомнений, которые могли бы у неё возникнуть. Она использует этот аргумент как последний, неотразимый довод в пользу подлинности и благонадёжности таинственного письма. Так церковь, этот оплот морали, сама того не подозревая и не желая, становится невольной соучастницей гнусного преступления. Священный сан используется как прикрытие для смертоносного обмана.

          Глагол «был», указывающий на прошедшее время, недвусмысленно говорит нам о том, что почтенный каноник, отец этой женщины, уже умер ко времени действия романа. Это обстоятельство, эта деталь также имеет немаловажное значение для понимания психологии мисс Брент. Она помнит его, этого каноника, по далёкому прошлому, по тем счастливым летам в Беллхевне, но в настоящем его уже нет в живых. Его дочь, следовательно, тоже, скорее всего, уже немолода и, возможно, так же одинока, как и сама мисс Брент. Это невольно создаёт в воображении героини образ почтенной сироты, дочери уважаемого человека, оставшейся одной на склоне лет и достойной всяческого участия и уважения. Мисс Брент, глядя на этот мысленный портрет, невольно проникается к этой незнакомке ещё большей симпатией и сочувствием именно на этом основании, видя в ней родственную, одинокую душу. Но убийца, безжалостный манипулятор, совсем не родственная душа, он — само одиночество, принявшее обличье человека. Он цинично и расчётливо использует это щемящее чувство одиночества, столь свойственное его пожилым жертвам, чтобы ловчее заманить их в расставленные сети. Одиночество становится приманкой, на которую они все дружно клюют.

          Сама фигура каноника, пусть и мельком, но упомянутая в тексте, придаёт всему повествованию устойчивый налёт ушедшей викторианской эпохи с её незыблемыми моральными устоями. Это было то благословенное время, когда церковь являлась не просто учреждением, а неотъемлемой, органической частью повседневной жизни каждого человека, его моральным компасом. Люди, подобные мисс Брент, строили всю свою жизнь, все свои поступки вокруг прихода и его служителей. Каноник был для них не просто священником, выполняющим свои обязанности, а высшим моральным авторитетом, чьё слово имело огромный вес. Ссылка на него, на его сан, в разговоре или в мыслях — это прямая апелляция к высшему, божественному суду, который, как ей кажется, неподвластен мирской лжи и фальши. Но на Негритянском острове, как выяснится позже, состоится совсем другой суд, страшный и неумолимый, где не будет места ни милосердию, ни состраданию, ни ссылкам на авторитеты. Каноник, со всем своим весом, не сможет защитить свою уже покойную дочь от безжалостного приговора. Его святое имя станет лишь ещё одной декорацией, ещё одним штрихом в искусно созданной декорации массового убийства. Религия оказывается бессильна перед лицом бездушного расчёта.

          Весьма примечательно и глубоко символично, что мисс Брент, при всей её хвалёной памяти, совершенно не может вспомнить имени самого каноника, отца этой женщины. Для неё, при её образе мыслей, оказывается вполне достаточно одного лишь его сана, его высокого положения в церковной иерархии. Сан, титул, общественное положение в её глазах с лёгкостью заменяют собой личное имя, как это уже было в случае с загадочной «миссис». Это характерная, можно сказать, патологическая черта её мышления: склонность к безличным обобщениям, к типизации, к подмене живого человека его социальной ролью. Она не видит и, по-видимому, не хочет видеть за этими ролями живых людей с их достоинствами и недостатками. Поэтому ей так легко и незаметно для себя подсунуть искусную, злонамеренную фальшивку. Она безропотно примет любую социальную роль, любую маску, если та будет полностью соответствовать её внутреннему, закостеневшему шаблону, если она будет укладываться в её представления о приличиях. Каноник для неё — не живой человек, а именно такой шаблон, удобный и безопасный. Шаблон, не имеющий отношения к реальности.

          С точки зрения композиции романа, этот небольшой, но ёмкий штрих — упоминание об отце-канонике — подготавливает нас, читателей, к дальнейшему раскрытию образа самой мисс Брент, к пониманию истоков её глубокой, формальной религиозности. Чуть позже, в последующих главах, мы увидим её с Библией в руках, читающей грозные псалмы о неотвратимом возмездии грешникам. Её вера, как мы убедимся, совершенно формальна и при этом безжалостна, лишена какого-либо милосердия и сострадания к падшим. Она искренне верит в Бога, который, по её мнению, прежде всего карает, а не милует, Бога Ветхого Завета, а не Нового. Поэтому это раннее упоминание каноника в её мыслях отнюдь не случайно. Оно с самого начала задаёт тот высокий, но бездушный тон, ту интонацию, которая будет сопровождать её образ на протяжении всего повествования. Это религия незыблемого, не знающего пощады закона, а не всепрощающей, жертвенной любви. И этот самый закон, который она так чтит, в конце концов безжалостно обернётся против неё самой. Её вера станет её палачом.

          В контексте всего романа, всей этой мрачной истории о десяти жертвах, образ далёкого каноника, пусть и мелькнувший всего на миг, неизбежно и зловеще контрастирует с центральной фигурой судьи Уоргрейва. Судья, как известно, — это фигура светского правосудия, своего рода светский священник, вершащий суд над людьми от имени закона. Каноник же — священник истинный, призванный вершить правосудие божественное, от имени Бога. На маленьком, отрезанном от мира острове эти две фигуры, эти два воплощения высшей власти рано или поздно должны были встретиться. Но подлинным, настоящим судьёй, вершащим окончательный приговор, станет в этой истории не почтенный каноник и не отставной судья Уоргрейв. Истинным, беспощадным судьёй для всех них станет сама смерть, явившаяся в обличье неизвестного мстителя. Она безжалостно уравняет всех: и дочь уважаемого каноника, и отставного судью, и генерала, и молодую красавицу. Так церковная и светская власть, столкнувшись лицом к лицу с властью рока, окажутся совершенно бессильны и беспомощны. Их авторитет рассыплется в прах.

          Мельком обронённое упоминание отца придаёт расплывчатому, эфемерному образу «миссис Оньон» ту самую недостающую глубину и объём, которых ему так не хватало. У неё теперь, в воображении мисс Брент, появляется своя, пусть и короткая, но биография, появляются корни, уходящие в почтенное семейство. Она, этот фантом, на глазах перестаёт быть бесплотным призраком и обретает почти осязаемую плоть и кровь. Мисс Брент, окрылённая этой новой деталью, радостно дорисовывает её портрет, добавляя всё новые и новые штрихи. Теперь это не просто абстрактная «симпатичная пожилая женщина», а вполне конкретная дочь глубоко уважаемого, высокопоставленного человека. Это обстоятельство делает таинственное приглашение, полученное от неё, ещё более легитимным и не вызывающим никаких сомнений. Убийца, этот гениальный психолог, в очередной раз блестяще использовал этот универсальный психологический приём. Он дал своей будущей жертве уникальную возможность самой, своими руками, создать себе кумира, в которого можно будет безоглядно верить. Он предоставил ей материал, а она уже сама возвела из него храм своей иллюзии. Творчество обернулось самоубийством.

          В конечном, трагическом итоге, короткая фраза «её отец был каноником» становится тем самым последним, решающим гвоздём, который навсегда заколачивает крышку гроба Эмили Брент. Это та самая решающая, неопровержимая деталь, которая окончательно развеяла последние, слабые тени сомнений, если они у неё и были. Она, успокоенная этим святым именем, приняла роковое приглашение без дальнейших колебаний. Она, полная радужных надежд, села в поезд и отправилась на остров. Она, ничего не подозревая, ступила на его берег. И она, наконец, умерла страшной смертью, выполняя предписания детской считалки. И всё это случилось лишь потому, что когда-то, много лет назад, в далёком и счастливом Беллхевне, она мельком встретила женщину, которая, как ей показалось, была дочерью каноника. Или, может быть, ей это только показалось, а на самом деле никакой встречи и не было. Тень высокого алтаря, отброшенная прошлым, упала на её жизненный путь и привела её прямиком к бесславной гибели. Святое имя освятило собой смертный грех.


          Часть 10. Танец имён: «И ещё там была мисс Олтон или Оден» как игра с читателем


          Союз «и ещё», которым мисс Брент начинает новую фазу своих воспоминаний, вводит в действие ещё одно действующее лицо, ещё одну фигуру в её мысленном, воображаемом театре памяти. Её память, возбуждённая долгими поисками, начинает услужливо подбрасывать ей всё новые и новые дополнительные фигуры, всё более расширяя круг потенциальных кандидаток. Это уже не просто одна-единственная, смутно различимая женщина, а целая компания, целое сообщество людей, населявших когда-то Беллхевн. Чем больше разных людей она смутно припоминает, тем более реальной, объёмной и достоверной становится в её глазах вся картина прошлого. Беллхевн, этот город её грёз, постепенно оживает в её сознании, наполняясь тенями былых обитателей. Она уже почти воочию видит их всех, сидящих за общим столом или прогуливающихся по набережной. Эта нарастающая детализация воспоминаний, это расширение круга лиц представляет собой последний, завершающий этап её добровольного и необратимого самообмана. Чем больше второстепенных деталей она припоминает, тем меньше у неё остаётся сомнений в подлинности всей истории. Детали, призванные прояснить картину, лишь ещё больше её затуманивают.

          Появление в воспоминаниях «мисс», то есть незамужней женщины, в противовес ранее упомянутой «миссис», снова подчёркивает ту важнейшую для героини социальную градацию, о которой мы уже говорили. Мисс Брент, даже в процессе интимного припоминания, продолжает тщательно фиксировать все эти важные для неё различия в семейном положении своих знакомых. В её строго регламентированном мире замужние женщины и незамужние девицы — это две совершенно разные, неравноценные категории, с разными правами и обязанностями. Она сама, как мы знаем, — мисс, и это обстоятельство накладывает неизгладимый отпечаток на всю её непростую судьбу. Мисс Олтон или Оден, по всей вероятности, была либо компаньонкой, либо дальней родственницей той самой «симпатичной пожилой женщины», которую она разыскивает. Её появление в воспоминаниях удачно дополняет и без того почти идиллический семейный портрет. Теперь у почтенной миссис Оньон есть не только покойный отец-каноник, но и, возможно, незамужняя дочь или сестра, которая скрашивает её одиночество. Идиллическая, трогательная картина обретает в её глазах полную, законченную гармонию. Семейный портрет готов, осталось лишь вставить его в раму и повесить на стену.

          Мучительное колебание мисс Брент между двумя очень похожими фамилиями — то ли Олтон, то ли Оден — как нельзя лучше показывает неуверенность, зыбкость и ненадёжность её собственной памяти. Она никак не может вспомнить эту фамилию точно, с абсолютной уверенностью. Олтон? Оден? Обе фамилии звучат очень похоже, обе имеют сходную фонетическую структуру. Именно эта коварная похожесть звучания в конечном счёте и сыграет с ней роковую, трагическую шутку. Ведь и разыскиваемая ею фамилия — Оньон — звучит примерно так же, в том же звуковом ряду, имеет ту же интонацию. Она, утомлённая поисками, просто подберёт из всего этого звукоряда тот единственный вариант, который покажется ей наиболее подходящим, наиболее созвучным её внутреннему настрою. Ей, по сути, уже не важна строгая фактическая точность, ей важно лишь приблизительное, примерное соответствие некоему звуковому ряду, некоей мелодии, звучащей в её голове. Так чистая случайность, игра звуков, незаметно превращается в трагическую закономерность, ведущую к гибели. Случайность становится судьбой.

          Если взглянуть на эти фамилии (Олтон, Оден, Оньон) с точки зрения фонетики, то нельзя не заметить их явного звукового сходства. Все они начинаются с одной и той же гласной буквы «О» и все содержат в себе носовой, сонорный звук, который придаёт им определённую музыкальность. Это их акустическое родство создаёт в тексте своеобразную, едва уловимую музыкальную тему, лейтмотив, который проходит через весь монолог героини. Мисс Брент, погружённая в свои грёзы, словно плывёт по течению этих похожих, манящих звуков, отдаваясь их гипнотической власти. Она не анализирует, не сопоставляет, не ищет логических связей, она просто прислушивается к внутренней музыке, к тому, что подсказывает ей слух. Её ведёт по лабиринтам памяти не строгая логика, а эмоциональный слух, интуиция. И этот самый слух, эта интуиция самым жестоким образом подводит её, заводя в тупик, в конце которого её поджидает Оньон. Фонетика, наука о звуках речи, становится для неё опасным проводником в мире иллюзий и самообмана. Звук ведёт её к смерти.

          Весьма любопытно и, безусловно, не случайно, что ни одна из этих фамилий, которые перебирает в уме мисс Брент, не является широко распространённой, ходовой. Олтон, Оден, Оньон — все они довольно редки, необычны для английского уха. Это обстоятельство, эта их исключительность, невольно создаёт у читателя ощущение, что мисс Брент вращается в довольно узком, избранном кругу людей, чьи фамилии звучат не как у всех. Это, безусловно, тешит её самолюбие, подтверждая её представления о собственной исключительности и принадлежности к высшему обществу. Но на самом деле это лишь очередной искусный приём автора, призванный ещё больше запутать читателя, увести его подальше от разгадки. Редкие, необычные фамилии гораздо легче запомнить и, что ещё важнее, гораздо легче перепутать между собой, чем фамилии распространённые, повседневные. Убийца, разрабатывая свой дьявольский план, сознательно выбрал именно такую, редкую, запоминающуюся, но при этом легко искажаемую фамилию. Чтобы она намертво врезалась в память и в то же время не вызывала подозрений своей обыденностью. Редкость становится приманкой.

          В контексте всего романа, эти мелькнувшие в сознании героини имена — Олтон, Оден — играют роль ложных, отвлекающих следов, которые автор намеренно оставляет для невнимательного читателя. Читатель, особенно при первом, беглом прочтении, начинает, как и мисс Брент, запоминать эти ничего не значащие фамилии. Мы начинаем подсознательно ожидать, что эти люди — мисс Олтон или мисс Оден — непременно появятся позже, сыграют какую-то роль в развитии сюжета. Мы ждём их появления на острове, среди гостей или прислуги. Но они, разумеется, так и не появятся, потому что их никогда не существовало. Они были лишь мимолётными миражами, случайными порождениями угасающей, ошибающейся человеческой памяти, не имеющими никакого отношения к реальности. Их единственная функция в романе — увести нас, доверчивых читателей, ещё дальше в сторону от единственно верного пути, ещё глубже погрузить в пучину авторской мистификации. Они — не более чем декорация, бутафория в театре одного, но гениального актёра. Их небытие оттеняет пустоту главной героини.

          Разделительный союз «или», стоящий между двумя фамилиями — Олтон или Оден, — самым непосредственным образом подчёркивает ту мучительную неопределённость, в которой пребывает героиня. Она не может вспомнить точно, какой именно из двух вариантов был правильным. Но эта неопределённость, этот провал в памяти, как это ни странно, нисколько её не смущает и не настораживает. Она готова, как мы видим, с лёгкостью принять любой из двух предложенных вариантов, любой из них её устроит. Ей, по большому счёту, уже неважно точное имя, важно, что там была какая-то мисс, важно само наличие человека определённого социального статуса в её воспоминаниях. Конкретное имя, получается, не имеет для неё решающего значения, важен лишь социальный ярлык. Именно эта её внутренняя готовность к подмене, к замещению одного имени другим, и является тем, что нужно безжалостному убийце. Он без труда подставит ей нужное, заранее подготовленное имя, и она, не колеблясь, его примет. Её равнодушие к точности играет ему на руку. Подмена становится основой преступления.

          Так, в этом причудливом, почти сюрреалистическом танце случайных, похожих друг на друга имён, на свет появляется роковой призрак, которому суждено сыграть столь важную роль в судьбе героини. Олтон, Оден, Оньон — они, словно в вальсе, кружатся в её утомлённой голове, сменяя друг друга, маня и исчезая. Она, устав от бесконечного выбора, останавливается на самом красивом, на самом, с её точки зрения, подходящем варианте. Она выбирает Оньон. Имя, наконец, мучительно найдено, утомительный танец окончен, можно перевести дух. Занавес в её личном театре памяти с шумом опускается, и на пустой сцене начинается настоящая трагедия, в которой все эти призрачные имена — лишь бесплотные тени на стене платоновской пещеры, не имеющие никакого отношения к истинной реальности. А настоящий, реальный убийца, тот, кто дёргал за ниточки, стоит за их спинами в полной темноте и терпеливо ждёт своего выхода. Танец имён окончен, начинается танец смерти.


          Часть 11. Торжество ошибки: «Нет, нет, её фамилия была Оньон! Ну конечно же Оньон!» как акт самоубийства


          Энергичное, настойчивое двойное «нет, нет», которым мисс Брент начинает своё триумфальное заключение, с необычайной силой передаёт тот напор, ту решительность, с которой она отбрасывает прочь все предыдущие, неверные, как ей теперь кажется, варианты. Она с ходу, не колеблясь ни секунды, решительно отметает в сторону и мисс Олтон, и мисс Оден, как досадные, ничего не значащие помехи на пути к истине. Она наконец-то, после стольких мучений и сомнений, нашла то единственное, что так долго искала, — заветное имя. Её внутренний голос, доселе робкий и неуверенный, теперь звучит громко, победно, исполненный несокрушимой уверенности и облегчения. Это самый настоящий момент триумфа, кульминация, пик её затянувшегося внутреннего монолога, ради которого она, собственно, и предприняла это путешествие в прошлое. Она, в который уже раз, одержала победу над собственной забывчивостью, доказала себе, что её память по-прежнему работает безотказно. Но эта, с таким трудом доставшаяся победа, увы, оказывается пирровой, не приносящей ничего, кроме гибели. Отбросив прочь все правильные варианты, которые могли бы её спасти, она выбрала тот единственный, который неминуемо ведёт к смерти. Её триумф — это начало её конца.

          Утвердительная, не терпящая возражений конструкция «её фамилия была Оньон» звучит в контексте всего романа не просто как констатация факта, а как самый настоящий судебный приговор, который героиня, сама того не ведая, выносит самой себе. Глагол «была», употреблённый в прошедшем времени, здесь приобретает особенно зловещий, пророческий оттенок. Да, с точки зрения мисс Брент, эта женщина, эта миссис Оньон, безусловно, была, существовала в реальности, но только в её собственном, разгорячённом воображении. В суровой же, объективной реальности, этой фамилии не существует, как не существует и самой женщины, которая могла бы её носить. Мисс Брент с пафосом говорит о прошлом, которого никогда не было, о человеке, который никогда не рождался. Она с полной уверенностью утверждает бытие того, чего нет и быть не может в природе. Это, по сути, чистейшей воды акт слепой, ничем не подкреплённой веры, а не точного, верифицируемого знания. И именно эта её безоглядная, абсолютная вера, этот акт интеллектуального самоубийства, ведёт её прямым ходом в руки безжалостного убийцы. Вера без знания губит.

          Фамилия «Оньон», с таким торжеством провозглашённая мисс Брент, является, как мы уже неоднократно отмечали, прямым фонетическим и графическим вариантом (калькой) слова «аноним». Для любого англоязычного читателя, особенно для современников Агаты Кристи, эта связь была практически очевидна: инициалы U.N. Owen складываются в слово «unknown» — неизвестный. Но мисс Брент, поглощённая своими воспоминаниями и предрассудками, совершенно не слышит этого убийственного намёка, этой кричащей подсказки. Она слышит в этом наборе звуков только знакомое, успокаивающее «Оньон», только имя своей давней приятельницы, а не сигнал смертельной опасности. Автор, Агата Кристи, даёт ей и нам, читателям, в руки самый настоящий ключ к разгадке всей тайны, но она, ослеплённая, им не пользуется. Она слишком занята, слишком поглощена процессом собственных, таких приятных воспоминаний, чтобы обращать внимание на такие мелочи, как лингвистические загадки. Так гениальная лингвистическая подсказка, этот дар судьбы, остаётся невостребованной, брошенной под ноги. Язык предупреждает, но она не слышит.

          Радостное, почти детское восклицание «Ну конечно же!», венчающее собой весь процесс мучительных поисков, выражает неподдельное торжество и искреннюю радость от обретённой, наконец, истины. Это тот самый долгожданный момент эврики, то самое озарение, которое так ценится мыслителями и учёными. Мисс Брент в этот миг по-настоящему счастлива, удовлетворена и успокоена. Читатель, особенно при первом, наивном прочтении, если он ещё не догадался о подвохе, тоже вполне может разделить её искреннюю радость и облегчение. Но автор, этот безжалостный кукловод, уже готовит нам сокрушительный удар, готовит развязку. Радость героини, как мы вскоре убедимся, окажется преждевременной и глубоко трагической по своим последствиям. Счастье ложного узнавания обернётся для неё леденящим душу ужасом запоздалого разоблачения. Самое опасное, самое гибельное слово во всём этом абзаце — это, безусловно, «конечно же». Именно оно убивает её с той же неотвратимостью, с какой пуля убивает Ломбарда.

          С точки зрения классической риторики, то есть науки убеждать, перед нами разворачивается классический, хрестоматийный пример ложного, ошибочного умозаключения, построенного на зыбкой почве. Мисс Брент, сама того не сознавая, совершила грубейшую логическую ошибку, но при этом свято убеждена в своей абсолютной, непогрешимой правоте. Её несокрушимая уверенность зиждется не на неоспоримых, объективных фактах, а исключительно на её субъективных, глубоко эмоциональных переживаниях и желаниях. Она всем сердцем, всей душой хочет, жаждет верить, что таинственную женщину зовут именно Оньон. И она, не долго думая, верит в это, подгоняя реальность под своё желание. Как это часто бывает в жизни, сила субъективного желания с лёгкостью подавила и победила слабость объективного рассудка, который пытался было подавать робкие сигналы тревоги. Это не просто бытовая ошибка, это законченный, совершенный психологический портрет жертвы. Жертвы, которая собственными руками, собственным ослеплённым рассудком выбрала для себя путь, ведущий в пропасть. Выбор сделан, дороги назад нет.

          В контексте всего романа, этого грандиозного повествования о возмездии, именно этот миг, это торжественное восклицание, следует считать тем самым моментом, когда мисс Брент собственноручно подписывает себе смертный приговор. С этой секунды она уже не будет больше сомневаться, не будет терзаться догадками. Она с легким сердцем и радостной улыбкой сядет в поезд и отправится на загадочный остров к своей дорогой, давно потерянной подруге Оньон. Она будет с нетерпением ждать скорой и радостной встречи, предвкушая покой и приятные беседы. Но вместо долгожданной подруги и уютного пансиона её встретит на острове лишь ледяной, безжалостный голос из граммофона. Голос, который громко, на всю гостиную, назовёт её собственное имя и предъявит ей страшное обвинение в убийстве, совершённом много лет назад. И вот тогда, в этот ужасный миг, она наконец поймёт, поймёт всем своим существом, что никакой миссис Оньон никогда не существовало, что это был лишь мираж, ловушка. Но это запоздалое понимание придёт слишком поздно, когда спасаться будет уже некуда. Осознание ошибки станет прелюдией к смерти.

          Весьма знаменательно и, безусловно, не случайно, что убийца, этот гениальный инженер человеческих душ, выбрал для своей мистификации именно такую фамилию, которую необычайно легко с чем-то спутать, перепутать с другими, похожими по звучанию. Оньон — это, кроме всего прочего, ещё и почти полный омофон английского слова «onion», что в переводе означает репчатый лук. И это обстоятельство также имеет свой, глубокий символический смысл. Лук, как известно, заставляет людей плакать, проливать слёзы. И мисс Брент, эта суровая, непреклонная женщина, тоже будет плакать на острове, но плакать не от лука, а от непереносимого ужаса и отчаяния. Многослойность лука, когда под одной шелухой скрывается другая, и так до бесконечности, служит метафорой того многослойного, многоуровневого обмана, в который она попала. Она, эта наивная женщина, сняла только самый верхний, самый тонкий слой луковой шелухи — и на этом сразу успокоилась, решив, что добралась до сути. А под этим верхним слоем, за ним, скрывалась лишь зияющая, бесконечная пустота. И смерть, поджидавшая её в этой пустоте. Луковая метафора оборачивается метафорой гибели.

          Так, на мажорной, победной, но глубоко зловещей ноте завершается этот ключевой, исполненный скрытого драматизма отрывок. Мисс Брент, обретшая, как ей кажется, душевный покой, безмятежно счастлива оттого, что ей наконец удалось вспомнить столь важное для неё имя. Поезд, неумолимо набирая скорость, мчит её всё дальше и дальше, к месту её будущей гибели, о которой она даже не подозревает. Она, эта несчастная женщина, даже не догадывается, что на самом деле едет не на отдых, а навстречу своей неотвратимой, страшной смерти. Имя, которое она с таким трудом и такой радостью вспомнила, — это на самом деле не имя её будущей спасительницы, а имя её безжалостного палача, принявшего благообразный облик. Торжество её цепкой памяти, которым она так гордится, самым трагическим образом оборачивается торжеством всепобеждающей смерти. И мы, благодарные читатели, становимся невольными, потрясёнными свидетелями этого мрачного, трагического карнавала. Где каждый из его участников, по доброй воле или по принуждению, выбирает себе маску по своему вкусу, совершенно не подозревая, что под любой, самой прекрасной маской неизбежно скрывается голый череп. Маскарад заканчивается моргом.


          Часть 12. За пределами наивности: Читатель, вооружённый знанием, перед лицом неизбежности


          Теперь, когда мы, пройдя вместе с героями весь их страшный путь, знаем трагическую развязку, этот небольшой отрывок из первой главы читается совершенно по-иному, открывая нам свои глубинные, потаённые смыслы. Мы уже не являемся теми наивными попутчиками мисс Брент, какими были при первом знакомстве с романом. Теперь мы — провидцы, наделённые горьким знанием её нелёгкой судьбы, знанием того, что её ждёт впереди. Каждая её, казалось бы, невинная мысль, каждое слово, обронённое ею в пустоту купе, отзывается в наших душах щемящей, невыносимой грустью и чувством безысходности. Мы ясно, как на ладони, видим, как она, шаг за шагом, сама, собственными руками, роет себе могилу, будучи при этом свято уверена, что строит воздушные замки, полные покоя и счастья. Тонкая, едва уловимая ирония автора, которая при первом чтении могла показаться просто добродушной усмешкой, теперь становится для нас очевидной и почти физически невыносимой. Нам отчаянно хочется крикнуть ей, этой ничего не подозревающей женщине: «Остановитесь, ради бога! Не едьте туда! Это ловушка!». Но стремительный поезд, увы, невозможно остановить, как невозможно и закрыть книгу, не дочитав её до конца. Мы, читатели, обречены на горькую участь немых свидетелей, обречены наблюдать за тем, как неумолимо и неотвратимо сбывается страшное пророчество, заложенное в этой, казалось бы, безобидной сцене. Наше знание становится нашей мукой.

          Теперь мы, вооружённые знанием финала, начинаем понимать, что «симпатичная пожилая женщина», которую с таким трудом вызывала из небытия мисс Брент, — это не просто досадная, случайная ошибка её стареющей памяти. Это гораздо более глубокий и трагический символ — символ того самого идеального, безвозвратно утерянного мира, по которому она так исступлённо тосковала все последние годы. Это её собственная, навсегда ушедшая молодость, это её утраченное, растоптанное временем счастье. Убийца, этот безжалостный сердцевед, сыграл на самой чувствительной, самой больной струне её израненной души, заставив её поверить в возможность возврата в рай. Мы, наученные горьким опытом, отчётливо видим это сейчас, но тогда, при первом, наивном чтении, мы были так же слепы, как и она. Теперь для нас благословенный Беллхевн — это уже не респектабельный курорт, а самое настоящее кладбище несбывшихся надежд, кладбище её иллюзий. А мимолётное упоминание «дочери каноника» — это уже не свидетельство благонадёжности и добропорядочности, а зловещий знак лицемерия и социальной лжи, за которыми скрывалась пустота. Вооружённые до зубов знанием, мы теперь способны читать не только то, что написано, но и то, что скрыто между строк, в подтексте. Наше зрение обострилось, но видим мы только трагедию.

          Та самая неразборчивая подпись, которая при первом прочтении показалась нам лишь досадной, незначительной помехой, теперь, в свете финала, предстаёт перед нами в своём истинном, зловещем свете. Это был не просто небрежный росчерк пера, это был настоящий крик о помощи, отчаянный сигнал тревоги, посланный нам и героине из мрачного будущего. Сам почерк, сама его неразборчивость, отчаянно взывала к ней, к мисс Брент: «Опасность! Не смей верить! Остановись, пока не поздно!». Но она, увы, не услышала этого безмолвного, но такого настойчивого крика. Она, как загипнотизированная, предпочла возмущаться внешней небрежностью, пустой формой, вместо того чтобы наконец прислушаться к тихому, но настойчивому голосу собственной интуиции, который, возможно, и пытался ей что-то подсказать. Теперь-то мы точно знаем, что её интуиция, этот древний, животный инстинкт самосохранения, была абсолютно права, а её хвалёный рассудок, воспитанный на социальных условностях, трагически ошибался. Высочайшая ирония судьбы заключается в том, что она, так трепетно ценившая во всём порядок и ясность, погибла исключительно из-за своей патологической неспособности разглядеть подступающий хаос за досадной, но, в сущности, безобидной небрежностью чужой подписи. Хаос, который её погубил, был искусно замаскирован под самую обыденную небрежность, а она, по иронии, ждала его под личиной идеального порядка. Её система ценностей дала фатальный сбой.

          Мы теперь, оглядываясь назад, отчётливо понимаем, зачем Агате Кристи понадобилось так подробно, почти с протокольной скрупулёзностью, описывать этот, казалось бы, ничем не примечательный мыслительный процесс своей героини. Это было не просто знакомство читателя с новым персонажем, это была подробнейшая, почти хирургическая анатомия её будущей, неминуемой гибели. Каждая, даже самая мелкая черта её характера, столь выпукло проявленная в этом коротком монологе, впоследствии, на острове, сработает против неё с неумолимой, роковой силой. Её чопорность, переходящая в снобизм, её безграничное доверие к громким социальным ярлыкам и титулам, её неспособность видеть за формой содержание — всё это будет безжалостно использовано хладнокровным убийцей. И она погибнет отнюдь не случайно, не по воле слепого рока, а глубоко закономерно, в полном соответствии со своей собственной, так тщательно выписанной автором, натурой. Её смерть была с математической точностью предопределена тем, как она привыкла мыслить и воспринимать окружающий мир. Роман Агаты Кристи, при таком прочтении, перестаёт быть просто увлекательным детективом и превращается в суровую, бескомпромиссную трагедию человеческого характера. Трагедию, в которой каждый сам кузнец своего несчастья.

          Само имя «Оньон», которое мисс Брент произнесла с таким торжеством, теперь звучит для нас, посвящённых в тайну, как зловещее заклинание, как самое настоящее имя дьявола, явившегося в этот мир под маской респектабельности. В этом имени, в его звучании, нам теперь слышится не только зловещий «аноним», но и нечто луковичное, многослойное, бесконечно уводящее вглубь, как в русской матрёшке. За этим обманчивым, безобидным именем скрывается, как мы теперь знаем, фигура судьи Уоргрейва, а за фигурой судьи, в свою очередь, скрывается сама неумолимая Смерть, принявшая человеческий облик. Это случайное, на первый взгляд, имя стало тем самым роковым паролем, который открыл перед мисс Брент и перед нами дверь в настоящую преисподнюю, на этот проклятый остров. Она произнесла его с искренней радостью и облегчением, даже не ведая, каким страшным заклинанием оно является, какую бездну оно открывает. Она, сама того не желая, призвала смерть к своему порогу, простодушно полагая, что зовёт старую, добрую подругу разделить с ней чашку чая. Чёрная магия имён, о которой мы так часто читаем в книгах, сработала безотказно, но, увы, против неё самой. Слова, как выясняется, обладают страшной властью над нашей реальностью.

          Читатель, который имел мужество или любопытство дойти до самого финала романа и узнать имя убийцы, испытывает по прочтении этого отрывка очень сложное, двойственное чувство. Это одновременно и щемящая горечь от полной неотвратимости, предопределённости трагедии, и искреннее, ни с чем не сравнимое восхищение поистине виртуозным мастерством автора, сумевшего выстроить такую сложную и изящную конструкцию. Мы, как под микроскопом, видим теперь, с какой филигранной точностью, с каким знанием человеческой души была расставлена эта смертельная ловушка. И видим, с какой удивительной покорностью, с каким безволием жертва, ведомая собственными заблуждениями, вошла в эту ловушку, даже не попытавшись сопротивляться. Мы уже не можем позволить себе просто следить за головокружительным развитием сюжета, как это было при первом чтении. Теперь мы поневоле анализируем, сопоставляем, ищем в тексте скрытые знаки и предзнаменования, которых раньше не замечали. Мы, хотим мы того или нет, превратились в заправских детективов, но расследовать, по сути, уже нечего: все главные подозреваемые мертвы, и только безмолвный текст романа остаётся единственным свидетелем этой чудовищной драмы. Чтение становится расследованием, которое не может изменить приговор.

          В этом небольшом, на первый взгляд, отрывке, как в капле чистой воды, с удивительной полнотой и ясностью отражается, преломляется весь роман целиком, со всеми его сложными темами и мотивами. Та же самая, сквозная тема трагического противостояния иллюзии и жестокой реальности. Та же самая, изощрённая игра с именами и с самой идентичностью человека. Тот же самый неумолимый рок, который герои, по иронии судьбы, носят не где-то вовне, а внутри самих себя, в собственных характерах и заблуждениях. Мисс Брент, при всей её внешней респектабельности и невинности, является не просто пассивной жертвой стечения ужасных обстоятельств. Она, прежде всего, жертва собственной внутренней ограниченности, собственной неспособности выйти за узкие рамки привычного. И именно это обстоятельство, этот внутренний приговор, делает её личную историю особенно трагичной, почти античной в своей неумолимости. Она просто не могла спастись физически, потому что не могла измениться внутренне, не могла предать самое себя. А ведь изменение себя, отказ от догм и стереотипов, — это, как выясняется, единственный реальный шанс выжить в жестоком, парадоксальном мире, созданном Агатой Кристи. Неизменность ведёт к гибели.

          Так, совершив этот долгий и увлекательный путь анализа и возвращаясь мысленно к самому началу романа, к его первой главе, мы приходим к поразительному, но неоспоримому выводу: эта первая глава, оказывается, уже содержала в себе в свёрнутом, зародышевом виде весь роман целиком, со всеми его тайнами и развязками. В этом маленьком, почти незаметном эпизоде с пожилой, забывчивой леди в вагоне поезда уже вовсю звучала, хотя и едва слышно, зловещая тема грядущей смерти. Уже тогда, на первых страницах, был заложен и приведён в действие тот сложнейший механизм, который впоследствии привёл к неминуемой катастрофе. И уже тогда, на виду у всех, был дан тот единственный ключ к разгадке, который мы, ослеплённые собственным неведением, не сумели или не захотели использовать вовремя. Теперь же, вооружённые до зубов горьким знанием финала, мы можем наконец в полной мере оценить и понять совершенство, почти музыкальную гармонию этой гениальной литературной конструкции, где нет ни одной лишней, случайной детали. Где каждая, даже самая мелкая черта, каждое слово работает на единственную цель — на создание неотвратимого финала. Где даже, казалось бы, досадная ошибка памяти превращается в смертоносное орудие убийства. И где наивный, доверчивый читатель, пройдя через горнило испытаний, наконец-то прозревает и обретает способность видеть истину. Но прозревает он только для того, чтобы увидеть перед собой зияющую, бесконечную пустоту и тишину, оставшуюся после гибели всех героев.


          Заключение


          Мы проделали поистине долгий и увлекательный путь вместе с нашей героиней, мисс Эмили Брент, — путь от наивного, блаженного неведения до самого настоящего трагического, горького знания. Её внутренний монолог, столь обыденный и, казалось бы, незначительный на самый первый, поверхностный взгляд, при ближайшем, пристальном рассмотрении оказался тем самым волшебным ключом, который открывает нам дверь к глубинному пониманию всего романа в целом. Мы воочию убедились, как гениально автор использует, казалось бы, мельчайшие, не заслуживающие внимания детали — неразборчивую подпись, случайный обрывок давнего воспоминания — для создания поистине огромного, всеобъемлющего смыслового и эмоционального напряжения. Каждое отдельное слово в этом небольшом отрывке работает не на сиюминутный эффект, а на будущее, служит зловещим предзнаменованием, предвещая неминуемую гибель героини. Мы научились за время нашего анализа читать не только внешний, лежащий на поверхности сюжет, но и глубинный, скрытый от глаз подтекст. Мы увидели своими глазами, как сама форма текста (использование несобственно-прямой речи, риторические вопросы) самым непосредственным образом создаёт его ёмкое содержание. И теперь, после всего пережитого, мы уже никогда, ни при каких обстоятельствах не сможем прочесть этот роман по-старому, как в первый раз. Мы вооружены до зубов знанием, и это знание делает нас одновременно и бесконечно мудрее, и неизмеримо печальнее, чем мы были до знакомства с книгой. Чтение изменило нас.

          Проведённый нами подробнейший анализ этого, казалось бы, небольшого фрагмента наглядно показал, насколько глубоко и серьёзно Агата Кристи, причисляемая многими к лёгкому жанру, проникает в сложнейшую психологию своих, на первый взгляд, незамысловатых персонажей. Мисс Эмили Брент предстаёт перед нами в этом отрывке не просто как очередная фигура в стройной детективной схеме, необходимая для поддержания интриги. Она является живым, сложным, противоречивым человеком, со своим уникальным внутренним миром, достоинствами и, увы, недостатками. Её воинствующий консерватизм, её непоколебимая приверженность отжившим свой век социальным нормам — это не просто забавная, комическая черта характера, а глубокая, трагическая основа всей её незаурядной личности. Именно эти её качества, а вовсе не злая воля убийцы, делают её абсолютно уязвимой для зла, столь искусно замаскированного под внешнюю респектабельность и благопристойность. Мы поняли, уяснили для себя, что в художественном мире, созданном Агатой Кристи, настоящая, смертельная опасность очень часто приходит к человеку не в образе бандита с большой дороги, а в образе «симпатичной пожилой женщины», в обличье старого друга или почтенного родственника. Зло в этом мире, как правило, носит маску безупречных приличий, и распознать его под этой маской может только тот, кто готов и умеет сомневаться в незыблемости этих самых приличий. Мисс Брент, к несчастью, не была готова к такому сомнению. И это стало её главной, непростительной виной, за которую она сполна заплатила собственной жизнью.

          Мы также воочию убедились в том, насколько важна для Агаты Кристи, как для писателя, искусная, филигранная игра с именами, фамилиями и самой человеческой идентичностью. Фамилия «Оньон», возникшая в результате трагической ошибки напряжённой памяти, становится в романе ёмким символом всеобъемлющего, тотального обмана, жертвами которого стали все без исключения герои. В этом коротком, но ёмком слове сконцентрирована, словно в фокусе, сама идея анонимности, безликости безжалостного убийцы, его принципиальной неуловимости для правосудия. Идея того, что подлинное, настоящее зло может быть совершенно безликим, но при этом с лёгкостью, как хамелеон, принимать любые, самые привлекательные и благообразные лица. Мисс Брент, сама того не ведая, дала собственное, выстраданное имя этому безликому, всеобъемлющему злу, и это имя, как бумеранг, в конечном счёте убило её саму. Так писательница ненавязчиво, но настойчиво напоминает нам, читателям, о поистине магической, необъяснимой силе слов. Слова, как выясняется, способны не только пассивно обозначать существующую реальность, но и активно творить, созидать новую реальность, подчас самую чудовищную. И творить они могут не только добро, свет и радость, но и самое настоящее, беспримесное зло. Слово убивает не хуже пули.

          В конечном, самом общем счёте, наша пространная лекция, посвящённая всего лишь восьми предложениям из первой главы, неожиданно превратилась в серьёзный и глубокий разговор о сложной природе зла, о могуществе и коварстве человеческой памяти, о тех смертельных ловушках, которые расставляют нам наши собственные социальные условности и предрассудки. Мы на собственном опыте убедились, что метод пристального, медленного чтения позволяет открыть в любом, даже самом, казалось бы, простом и незамысловатом классическом тексте всё новые и новые, невиданные ранее глубины и смыслы. То, что на первый взгляд кажется простым, понятным и даже тривиальным, при самом ближайшем, вооружённом лупой анализа рассмотрении оказывается невероятно сложно устроенным, многоуровневым механизмом, достойным изучения. И главная задача уважающего себя читателя, наша с вами задача, — не ограничиваться пассивным проглатыванием увлекательного сюжета, а попытаться проникнуть внутрь этого механизма, понять, как именно он устроен и, главное, как он работает. Только тогда процесс чтения превращается из пассивного развлечения в напряжённую, увлекательную работу одновременно и мысли, и чувства. Мы, надеюсь, проделали эту нелёгкую, но благодарную работу вместе, рука об руку. И теперь, закрывая последнюю страницу романа, мы уносим с собой в душе не просто сюжетную историю о десяти жестоких убийствах на уединённом острове, но и глубокое, выстраданное понимание сложной, противоречивой человеческой природы. Которая, как и та самая злополучная подпись в письме, полученном мисс Брент, слишком часто бывает удивительно, пугающе неразборчивой и непредсказуемой. И это, пожалуй, самый главный урок, который мы можем вынести из знакомства с этим гениальным произведением.