Ожог

Самый тихий час дня. Уже подбирается вечер - это угадывается по вакуумному, космическому безмолвию и бездвижию. Мы сидим в узком прямоугольном коробке кухни - я на подоконнике, поджав под себя левую, хуже гнущуюся, ногу, ты - на стоически доживающем свой век табурете около батарейных, гудящих от переливающегося по ним кипятка, капсул. Твои пальцы с коротко подстриженными ногтями перебирают стенно-ковровую бахрому с каплями бисера на концах - подобно коту, лениво вытягивающему и поджимающему во сне лапы.
Фонари зажглись. Если бы я жила в позапрошлом столетии, то стала бы фонарщиком. Ходить по холодным тёмным дворам и дарить им свет и, хоть и мнимое, но тепло - дело совсем простое, но оттого не менее важное, чем, к примеру, врачевание или преподавание…
Чёрт! Сильная жгучая боль пульсирующим гейзером возникла между указательным и средним пальцами. Конечно, я снова настолько глубоко погрузилась в выстраивание несбыточных сценариев, что не заметила, как сигаретный жар подобрался к коже.
 - Ойййй!
 - Стась, я же просил - ко мне домой с сигаретами не приходить…
Смешно. Он просил. Он просил? Ни разу не было такого. Но снова, как и во многие предыдущие разы, он забыл о несделанном. Хотеть сказать и сказать - явления абсолютно разные. Действия  несовершённое и совершённое.
 - Извини, я отвлеклась…
 - Я говорю - на порог своего дома тебя  с сигаретами я больше не пущу. Сколько раз повторять?!
 - Почему ты кричишь?
 - Да потому что ты вечно куда-то улетаешь в мыслях! Уж не знаю, в Астрал выходишь, или пытаешься поймать сигнал инопланетян… Да ладно, уже не важно, почему, но мои слова ты словно мимо себя пропускаешь. Уворачиваешься от моих просьб, как от сюрикенов. Но ведь я тебе лишь добра желаю - здоровье твоё хочу сберечь…»
Да. Ментальное особенно. Это очень заметно. Все эти наскоки, предвзятое отношение, при наличии проблемы мы такие шёлковые и ласковые, едва ли не на цыпочки становимся, ожидая, пока за нас всё сделают. А когда я не нужна - равнодушно брошенное «Счастливо оставаться!», билет в новую жизнь, рюкзак с парой джинсов, зубной щёткой, бритвой и ущемлённым самолюбием на удаляющихся в сумрак переулочных арок когда-то таких родных плечах.
Сказано же: «Не сотвори себе кумира». Мечта - тот же кумир. Желание, грёза, заветный сон, который возможно увидеть лишь единожды, а затем каждую ночь на протяжении всей жизни подсознательно хотеть если не сделать явью, то хотя бы посмотреть ещё раз, как фильм, или фотоальбом. Моменты из этого видения будут обрывками вплывать в другие, перекраивая их на свой лад, подобно заплаткам на джинсах, меняющим изначальный образ.
Мечтатель - человек, оторванный от реальности. Аватар, живущий в придуманном им самим мире. Эскапист, романтизирующий даже последний лист на ветке осины, скукоженный и пронзаемый остро заточенными ногтями ноябрьского ветра. Мечты - божественный нектар, бальзам, неведомый целителям, способный приподнять над землёй даже скруджеподобного старика.
Мечты - самое сильное искушение. Кто однажды увидел себя в зеркале королём, тот отныне и будет стремиться к короне.
Но, как бы прекрасны ни были наши грёзы, они же и причиняют боль. Ломают крылья, низвергая вниз, обрекая снова шаг за шагом прокладывать себе тропу по и без того истерзанной земле,  оставляют ожог, не зарастающий, не выцветающий, вечно пламенеющий в душе.
Я мечтала о крыльях. Я хотела летать.
Помнишь, как было легко и спокойно тогда, когда мы запускали змея? Каждый вечер, укутываясь в одеяло и закрывая глаза, я вижу фрагменты того дня. Свет - как в старых фильмах, сепия, приглушённо-коричневатый. Я снова там. Я снова летаю.

Мы бежим по пересечённой местности. В небо взвивается воздушный змей - огромная бабочка, с почему-то драконьими крыльями - глубокого морского оттенка с серебристо-сапфировой бахромой по нижним краям. Как странно - такой простой, незамутнённый предмет, быть может, совсем не желающий летать, упоённо плещется в потоках ветра. А люди, полные высоких помыслов и готовые всё отдать, лишь бы хоть раз наяву - а не сидя в душной кабине бизнес-класса аэростата - ощутить, как ветер сквозит между пальцев, а сгустки облаков кладут приятно-прохладные мазки на плечи, руки, щёки, икры. Лететь, ускоряясь и замедляясь, ложиться на встречный воздушный поток, выходить в штопор, плавно погружаться в туманное дымовое полотнище...
Ты перехватил мой задумчиво устремлённый в сметанные облака взгляд. Разом улетучилось желание опускать змея - испугалась, совсем по-детски, что ты его заберёшь и сломаешь.
Но дело-то совсем не в змее.
Во мне дело. В сердце. Не хочу я быть «чьей-то».
Сразу с горечью вспомнилась прабабушка Ксения, вытирающая пыль с пары хрустальных лебедей, стоящих на самой верхней полке серванта. Дубового дерева исполин доходил «до неба», как я в детстве называла потолок из-за голубеющей вокруг люстры штукатурки  с рассыпанными по ней островками из призрачно-зелёного флоуресцирующего пластика - созвездиями и одинокими светляками звёзд. И где-то в полупространстве между этим импровизированным небесным полотном и моими глазами плывут два хрупко-стеклянных силуэта. Изящные создания - их нельзя назвать простым словом «птицы». В лебедином скольжении по водной поверхности есть нечто неуловимо волшебное, волнующее и приковывающее взгляд. Возносящее. Одухотворяющее. Окрыляющее.
Две фигурки, каждое утро обтекаемые светом, льющимся сквозь узкую полоску пространства между выцветших штор, мне всегда казались самым ценным, что было в старой прабабушкиной квартире.
«- Когда милок тебе встретится, как полюбишь его, друг другу доверьтесь - приведёшь, а я вам лебёдушек и подарю.»
Не дожила прабабушка. И лебеди не дожили. Из пары осталась только царевна-лебедь, прекрасный царевич разбился во время переезда.
Было ли в том знамение, что мне на роду написано быть одной? Не одинокой, нет. Одной, как теперь царевна без царевича-лебедя.
Мечталось в детстве - всё устроится так, как рассказывала прабабушка. Взросление принесло осознание, что так даже и в сказках - и то редко случается. Понимание есть, но легче и радостнее от него не стало. Только прижилось ощущение, что если бы я действительно была лебедью, то мои крылья - бессильны, неподъёмны, переломаны или подрезаны. Очередной след от несбывшегося желания. Ожог. Напоминание о том, насколько обжигающими могут быть мечты.