Дом на Чистых прудах

Есть в центре старой Москвы такой огромный дом, даже не дом, а целый квартал, состоящий из трех каменных пятиэтажных строений, расположенных северной стороной к Чистопрудному бульвару, а южной выходящих на маленький и короткий Бобров переулок. Два дома имели внутренние квадратные дворики, соединенные между собой полукруглыми арками. Был также и один сквозной двор с раскидистыми деревьями по краям тротуара, затеняющими своей листвой окна первых этажей и закрытый с двух сторон невероятной красоты чугунными воротами, по нему можно было пройти с бульвара в переулок и обратно. Сами эти дома были, несомненно, архитектурными шедеврами, богато украшенные разнообразным декором, на фасадах этих зданий находились разнообразные фантастические персонажи: ящерицы и драконы, слоны и саламандры, летучие мыши и крокодилы, а также дополняла всё это изящество лепнина, находящаяся в разных местах и формировавшая общий образ этих строений. Ну к чему я всё это рассказываю? А вот к чему!В одном из этих домов, как раз в подъезде, находящимся ближе к Боброву переулку, в проходном дворе жила двоюродная сестра моего отца, моя тетушка Тамара Федоровна. Она была очень общительная, яркая и энергичная женщина. Довольно крупная, но подвижная, с копной огненно-рыжих волос, она играла на пианино, пела русские романсы, любила гостей и застолья, хорошо готовила и потчевала всех своими разносолами. Она любила путешествия на своем авто и сама ездила за рулем своих старых «Жигулей» по Москве и дальше, была очень легка на подъем и весело срывалась в очередную поездку, не размышляя долго. С такими качествами она, конечно, была не обделена мужским вниманием, и мужья ее тоже возили, которым она доверяла себя и свою машину. Из всей родни я с ней был очень дружен, отец у меня погиб, когда я был еще ребенком, и поэтому она меня жалела и всегда приглашала в гости, когда я бывал в столице. Я так и делал, особенно часто, когда меня перевели во время службы в армии из Каунаса в Москву, в Сокольники. Во время увольнительных я часто пользовался тетушкиным гостеприимством и заходил к ней в гости, зная всегда, что она мне будет рада и накормит досыта разными вкусностями и даже предложит выпить, усадив за стол. Тем более от Сокольников мне всего надо было проехать несколько станций метро, и вот я уже на Чистых прудах. Жила она на третьем этаже в небольшой трех- или четырехкомнатной коммунальной квартире, у нее была огромная комната квадратной формы со старинным изразцовым камином удивительной красоты, вход был прямо слева от входа в саму квартиру. Комната эта хоть и была больших размеров, но не казалась такой из-за высоченных потолков, метра четыре, не меньше, поэтому вся мебель, которой было здесь даже в излишестве, казалась совсем небольшой и не перегружала пространство. Справа от входа стояла большая кровать, далее по стене импортная стенка с множеством шкафов и полочек, такой модный и престижный элемент домашней утвари тех советских времен. Большое окно выходило во двор-колодец и слабо освещало эту огромную комнату, во всяком случае даже в солнечный и яркий день в ней всегда царил мягкий полумрак, а уж когда на улице было пасмурно, то здесь был откровенный сумрак и без включения подсветки находиться некомфортно. Этому еще способствовали огромной толщины стены, свет терялся в таком глубоком окне, рассеивался, растекался по метровой плите мраморного подоконника и по такой же толщины боковым стенкам, покрашенным грубо обычной масляной белой краской. Здесь же в центре комнаты стоял диванчик и кресла с небольшим сервировочным столиком и в углу большой советский телевизор, тетушка любила очень политические программы и всегда с непередаваемыми эмоциями то восхищалась, то ругала разных героев голубого экрана, которые сражались в словесных баталиях и передавали свой накал Тамаре Федоровне, которая искренне всему этому сопереживала. Время-то было перестроечное, и после тихой рутины брежневского застоя телепрограммы остро ранили обывателей, смотрящих телевизор, бурлящей политической жизнью меняющего свои ориентиры нашего огромного государства. Я-то не особо всем этим интересовался, поэтому ничего не понимал, что там происходило, хотя видел, что свобода с каждым днем проявляется всё больше, это чувствовалось в общей атмосфере города, в разговорах людей, в торговле кооперативными товарами, которых раньше невозможно было приобрести свободно. Я был молод и с жадностью впитывал в себя все эти веяния нового времени.Ну ладно, продолжим, а то я отвлекся немного. Кроме политической жизни, тетушка увлекалась искусством, в ее комнате были развешаны разные картины, за телевизором на скошенном углу висела огромная литография девушки, лежащей около пруда, над камином — большое полотно с сорванными белыми грибами, написанное на холсте маслом явно неплохим живописцем и обрамленное в багет, покрытый сусальным золотом. По моему художественному восприятию, картина была довольно старой, я думаю, конца 19 века. Откуда она у Тамары Федоровны взялась, я не интересовался, а лишь, когда приходил к ней, всегда любовался мастерством живописца, создавшего эту прекрасную вещь. Были, конечно, и пейзажики поменьше, висевшие в разных уголках огромной комнаты, а также несколько старинных икон, дополнявших все это живописное великолепие. Ну а сама квартира не сказать, что была большая, прямо от входа был коридор, слева за комнатой тетушки — облезлая ванная, дальше — громадная кухня с несколькими газовыми плитами и полчищами громадных рыжих тараканов, разбегающихся по углам, стоило только зайти туда, справа от входа в кухню была дверь на лестницу, выходящую во внутренний дворик дома, черный ход, можно сказать. В конце коридора был антисанитарный туалет с ржавыми разводами на видавшем виды кафеле, и по правой стороне — три комнаты соседей. Я, получая увольнительные, часто заходил к тетушке, иногда там переодевался в гражданскую одежду, которую хранил у нее, и шел гулять по перестроечной Москве, ходил в кино, прогуливался по парку Горького, посещал видеосалоны, ел вкусные чебуреки по 15 копеек и мороженое «Бородино» за 28 копеек. Смотрел на девушек и любовался ими, иногда даже знакомился, но вечером мне надо было возвращаться в свою армейскую жизнь, поэтому продолжения знакомств, как правило, не было. Хотя девушки иногда даже приглашали к себе, но жили они где-то на окраинах большого города, поэтому я не пользовался их приглашениями по причине удаленности от моего нынешнего местоположения, а познакомиться с москвичками из центра мне не удавалось, да и я им, наверное, был не особо интересен как человек несвободный и отягощенный трудностями воинской службы. Район, где жила тетушка, я знал довольно хорошо, я весь его исходил пешком, да и нравились мне эти прогулки по старой Москве. Я любил ходить и, крутя головой, смотрел на бурлящую суетливую московскую жизнь, рассматривал старые кварталы дореволюционных каменных двух- и трехэтажных домиков, когда брел на зеленое бульварное кольцо по Сретенке от метро «Колхозная». Потом сворачивал налево у церкви и шел мимо праздной публики, прогуливающихся парочек, сидящих воркующих пенсионерок на скамейках и увлеченных чтением газет сосредоточенных мужчин. Иногда я, переодевшись, шел в другую сторону, минуя метро «Чистые пруды» и остановку звенящих трамваев, я углублялся в сторону водоема, о котором Игорь Тальков пел свой нетленный хит.
У каждого из нас на свете есть места,
Куда приходим мы на миг отъединиться,
Где память, как строка почтового листа,
Нам сердце исцелит, когда оно томиться.
Чистые пруды, застенчивые ивы,
Как девчонки смолкли у воды,
Чистые пруды, веков зелёный сон,
Мой дальний берег детства,
Где звучит аккордеон.
Прохлада воды и зелень деревьев радовала мой глаз, и я, не торопясь, продолжал идти в сторону Покровки, проходя место, где снимали сцену из «Места встречи изменить нельзя», и даже присаживался и отдыхал на скамейке, где когда-то по-киношному закололи оперативника из Ярославля Васю Векшина. Дальше я выходил на Покровку и раздумывал, куда мне идти, если направо, то я выходил в сторону Политехнического музея и попадал в самый центр, на Красную площадь, где бродят толпы туристов, но зачем мне туда? Если я пойду налево, я выйду по Покровке на Садовое кольцо, пойду налево, там в конце улицы кинотеатр «Новороссийск», может, посмотрю «Маленькую Веру» или еще что-нибудь интересное. В доме, где жила тетушка, тоже снимали кино, даже у нее в подъезде снимался известный фильм времен перестройки «Курьер», и там есть кадры, как курьер заходит со стороны Хохлова переулка и, минуя подвал слева, где была мастерская скульптора и часто я там замечал веселых галдящих девушек, видимо, студенток или натурщиц пожилого художника, потом он заходит в подъезд и поднимается по круговой каменной лестнице в квартиру профессора. А дочка его провожает именно из квартиры тетушки, саму квартиру, конечно, запечатлели в другом месте, но вот эти сцены — именно здесь, о чем мне тетя Тамара с гордостью и рассказывала и показывала место на старинной входной двери, где была прикручена табличка с инициалами профессора. Как-то, в очередной раз придя, чтобы переодеться и прогуляться в цивильной одежде по Москве, я встретил у тетушки гостей — супружескую пару и женщину средних лет, оказавшуюся соседкой напротив. Тамара Федоровна представила меня, и меня усадили за стол, не принимая никаких возражений. Все были уже в том состоянии, когда мир кажется прекрасен и все заботы улетучиваются. Мужчина, раскачиваясь в кресле-качалке, говорил с умным видом пространственные речи, дамы поддакивали ему и смотрели на него с обожанием. Мне тоже наливали, но я, памятуя, что мне вечером возвращаться в так надоевшую армию, вежливо отказывался и все порывался переодеться в гражданское и уйти. Но дамы никак не отпускали, а соседка, сидевшая рядом со мной, ухаживала, подкладывая мне в опустевшую тарелку разные разносолы, при этом она, тянясь за ними, касалась меня своей аппетитной и немаленькой грудью, я скромно отодвигался, но она как специально напирала все больше и больше. Я уже объелся, а она предлагала пробовать то эту, то ту закуску, женщины тоже с сожалением смотрели на меня и думали, что я голоден. Я, попробовав все закуски, с интересом боковым зрением рассматривал эту даму, что так обхаживала и угощала меня. Она уже была в возрасте, на первый взгляд ей было около сорока лет, может, больше, может, меньше.Я завладел их вниманием и чувствовал себя хозяином этого вечера, наблюдая и смеясь про себя, как раздражен гость, молча ковыряясь вилкой в салате и не обращая никакого внимания на мои рассказы. А я говорил о ночных прыжках, учениях в Белоруссии, когда мы ночевали в мартовскую стужу в холодных палатках и грызли промерзший хлеб, о недосыпах и недоеданиях, о тяжелых нагрузках, так что засыпать было трудно из-за того, что сводило мышцы на ногах, о том, как чуть не убился из-за открытого только наполовину парашюта, о том, как попал сюда, в столицу, и остался тут служить. Тетушкина соседка тоже была восхищена и очарована моими рассказами, она удивленно хлопала накрашенными ресницами и представляла, видимо, меня каким-то героем, рассматривая мои армейские знаки отличия на парадном кителе. А когда я пошел курить, спустившись во двор, то она, сказав гостям, что ей душно, присоединилась ко мне. А в тесном лифте прижалась своей аппетитной грудью как бы невзначай к моему плечу, а я уже, не выдержав такой сладкой муки, сгреб ее в свои объятия и мгновенно напрягся, а она, проведя рукой, томным голосом растягивая слова, сказала: «О да ты какой крепкий, солдатик, прямо огонь и пламя». И весело засмеялась. Это все длилось какое-то мгновение, но я уже за эти секунды буквально потерял голову и, когда мы вышли из подъезда, нервно закурил, глубоко затягиваясь, а она весело смотрела на мое мужское достоинство, выпиравшее огромным бугром на армейском зеленом сукне. Потом мы зашли в подъезд и, не ожидая лифта, пошли по широкой круговой лестнице, она поднималась выше меня, на ней было легкое цветастое платье, все ее женские прелести игриво просвечивали через тонкую воздушную ткань на фоне огромных окон старого подъезда. Я же опять не выдержал и, обняв сзади за ее колышущиеся груди, стал с горячностью целовать ее в открытую шею.Она глубоко вздохнула и зашептала: «Тише, солдатик, ну не здесь же, мы к гостям идем».
- Ох, какие у тебя сильные руки, да ты хорош, как же мне нравится, ты меня ласкаешь, солдатик. Я прямо готова здесь тебя отблагодарить.
И она игриво засмеялась. Я-то сам уже возбудился, и если не голоса снизу около входа, я бы попытался овладеть ей прямо здесь, на парадной лестнице, терпеть уже не было никаких сил. Но она зашептала опять, сдерживая меня и охлаждая мой пыл: «Ну успокойся ты, давай зайди ко мне напротив, когда расходиться будем, Тамаре скажешь, что пошел, а сам ко мне, а если она тебя провожать выйдет, то постой несколько минуток в подъезде, она на кухню уйдет, а я тебя пущу, у меня сейчас все равно никого, дети в лагере, а мужа-нахлебника я уж давно выгнала». И она, томно покачивая бедрами, вошла в квартиру, а я с торчащим мужским достоинством последовал за ней.Но гости не расходились, увлеченные беседой, и, кажется, совсем не заметили нашего отсутствия, и только тетушка вопросительно посмотрела на мой немного взъерошенный вид и покрасневшее от возбуждения лицо. Соседка вела себя непринужденно, как будто между нами ничего и не было, и плавно влилась в ничего не значащий пустой и праздный разговор. Время шло, я сидел, и краска не спадала с моего лица, в голове уже бродили разные мысли, и мой мужской орган поддерживал меня в них, я стеснялся и зажал его между ног, чтобы гости ничего не заподозрили, но сидевшая рядом соседка все это видела и чувствовала, хотя и весело и заразительно смеялась, смущая меня этим еще больше. Тетушка беспокойно смотрела оценивающе.
- Ты не заболел, Вовочка, чего-то вид какой-то, лицо красное. Вы куда с Ольгой-то ходили? Я зарделся еще больше, предвкушая скорый провал. Но Ольга спасла меня, сообщив, что она вышла прогуляться на бульвар, а я стоял во дворе около подъезда и разговаривал со старым скульптором, который заводил свою зеленую двойку и не мог это сделать с первого раза.
- Да-да, так и было. Нашелся сразу я, напряжение как-то спало.
- Да он, знаешь, какой озорник. Засмеялась тетушка.Каждый раз новые девки к нему ходят, он и живет там, по-моему, в подвале среди своих статуй.
Дело уже было к вечеру, Ольга несколько раз уходила, а потом возвращалась, и в конце концов, сославшись на усталость, ушла к себе, и перед этим опять потянулась за стаканом с соком и, коснувшись меня грудью, незаметно что-то сунула мне в карман. Через некоторое время я тоже засобирался, и Тамара Федоровна вышла меня проводить и подышать теплым летним воздухом, гости тоже поднялись, и мы все неспешно дошли до метро. Там и расстались, и я поехал в сторону Сокольников, в поезде я развернул записку. Там было написано обычной шариковой ручкой: «Солдатик, мой телефон такой-то, позвони, я работаю на кассе в гастрономе на Мясницкой. До следующих выходных, жалею, что сейчас наша встреча не состоялась». И в конце пририсована смешная рожица.Целую неделю я был сам не свой, о службе не думал, был рассеянный, и только оклики командиров приводили меня в себя, о своем пикантном приключении я рассказал только своему закадычному дружку Боре. Боря опыта с девушками не имел, поэтому всегда от моих рассказов сильно возбуждался, и его мужской орган сильно торчал большим бугром на его камуфляжных штанах. Я, зная его эту особенность, любил подшучивать над ним, рассказывая ему истории про девушек, когда ему надо было идти на доклад к начальнику отдела полковнику Сидорову. А тут, зайдя в его кабинет, где он чертил свои схемы и графики, на следующий день после моей встречи с тетушкиной соседкой, начал ему в подробностях описывать, какие у нее упругие груди и как она терлась об меня ими. Боря взмолился: «Ну Сидоров сейчас вызовет», а сам уже дымил вовсю своим возбужденным отростком, да я и сам от своих рассказов и в предвкушении новой встречи терзался и мечтал о ней. Так мы и сидели с Борей напротив друг друга, мечтая о женщинах и их сладких ласках, пока его начальник грубо не окрикнул его и не позвал к себе в кабинет. Боря неловко и смешно вскочил, пытаясь руками заправить свое торчащее мужское достоинство между ног и так уже зайти на доклад.В следующую субботу я после обеда, получив увольнительную, отбыл в город, дойдя до автоматов у метро, я, бросив двушку, набрал заветный номер, на том конце ответили, что кассир Ольга выходная, я набрал телефон тетушкиной квартиры, она не ответила, но ответила соседка напротив. «А, солдатик, засмеялась она,Тамара уехала куда-то, ну заходи, я дома, она вроде до вечера уехала». И я в предвкушении встречи купил бутылку шампанского и скромный букетик и, положив всё это в большой пакет, отправился на Чистые пруды. Но, выйдя из метро, непонятное беспокойство овладело мной, я зачем-то свернул на Мясницкую, прошел мимо разноцветного, как китайская пагода, дома Перлова и в замешательстве пошел в сторону Лубянки. Я не мог совладать с собой, вроде женщина пригласила меня, тетушки нет, но какая-то робость прямо обуяла меня, и я никак не мог заставить себя вернуться назад. Дойдя до непропорционально кривого перекрестка, я свернул в него направо и, зайдя в старый московский дворик, решил откупорить приготовленное для встречи шампанское и выпить, чтобы сбить свою внезапную робость и неуверенность. Сев на узенькую лавочку у детской площадки, я открыл бутылку и несколькими жадными глотками быстро выпил ее всю до последней капли. Шампанское было советское полусладкое, оно неприятно забурлило и зажгло в желудке, я закурил и, сделав несколько затяжек, стал понемногу чувствовать его благотворное действие. В теле разлилась какая-то приятная истома, хмель вскружил мне голову, робость и неуверенность куда-то пропали, и я, вскочив на ноги, быстрым шагом вышел на узенькую улочку и отправился на встречу к Ольге. По мере приближения к ее дому приятные мысли о желанной встрече начали приятно роиться в голове, быстро выпитый искрящийся напиток бродил своими пузырьками в моем теле и настраивал меня на романтический лад. Я, дойдя до Боброва переулка, свернул направо и уже в приподнятом настроении внутри себя, без тени робости, быстрым шагом забежал в открытую калитку красивых кованных ворот, почти что как тот курьер из одноименного фильма. Соседка ждала меня и обрадовалась, когда я пришел, я вручил ей букетик и зашел в ее комнату. Она быстро накрыла стол, поставила бутылку советского шампанского и два фужера, разложила фрукты и легкие закуски. Я снял китель, расстегнул ворот армейской рубашки, а она подошла и шутливо прикоснулась к моему вздыбившемуся другу.- Ух ты, да ты стойкий солдатик, — и засмеялась,  — а ну открывай шампанское. Мы сели за стол, а она всё смотрела туда, где торчал не падающим бугром мой верный товарищ. А я смотрел на нее и любовался, она приготовила не только стол, но и сама была готова встретить меня в лучшем виде. На ней был легкий халат, открывающий ее пухлые коленки, волосы распущены, и легкая косметика и накрашенные красной помадой губы подчеркивали ее привлекательность и манили меня к ней с моим стойким товарищем, который дерзко просился наружу из моих армейских брюк. После нескольких бокалов она потянулась через меня, и я почувствовал ее колышащуюся грудь совсем рядом и вдохнул ее запах. От нее пахло чем-то неуловимо манящим, а я на службе отвык от этих запахов, а тут меня как жаром обдало, и я сам, не соображая, что делаю, повалил ее на диванчик рядом с накрытым журнальным столиком. Что было потом, я смутно помню, но я терзал ее довольно долго и никак не мог насытиться. Она стонала, кричала, царапала мне спину своими накрашенными острыми ноготочками с ярко-красным маникюром, оставляя на моей накачанной бугристой спине кроваво-багровые следы. Я же крутил и вертел ее как хотел, она была вся в моей власти и послушно делала все, как я хотел. Ей самой, видимо, нравилось мое вторжение, это было вторжение молодого мускулистого и сильного самца, каким я тогда и был. Я резво и напористо входил в нее на всю глубину своего немаленького агрегата, который после ее ласк вообще раздулся и приобрел огромные размеры, он был крепок и тверд, как я сам, и когда я резким толчком загонял его в ее жаждущую любви горячую плоть, она вздрагивала и зажмуривала глаза. А-а-а-о-о-о-о — стонала она в неистовом крике, видимо, я доставал ей туда, до того места, которое приносило ей особенное наслаждение, через некоторое время изливающееся бурным и продолжительным оргазмом, после которого она не могла прийти долго в себя, лишь глупо моргая и смотря в одну точку прямо перед собой непонимающим взглядом. Но я не давал долго ей отдыхать и переворачивал ее безвольное тело и опять начинал терзать. Так продолжалось немало времени, и она взмолилась о пощаде.- Ну хватит, солдатик, как я на работу пойду, у меня все горит там, ты меня всю истерзал. И она поднялась и, расставив широко ноги, не торопясь и пошатываясь, вышла в ванную, а через некоторое время вернулась и за охала.- Ох, ну ты, солдатик, силен, дубина-то у тебя какая, ты мне как вставил, я думала, с ума сойду от удовольствия, я ничего не соображала, только хотела тебя, чтобы ты меня рвал внутри. Терзал и рвал. Еще бы чуть-чуть, и ты бы меня насквозь продырявил. А сейчас хватит, я больше не могу, ты мне натер, там все горит.Да я и сам натер себе своего друга, и он вяло поник и спрятался в мятые армейские калики. Да и не хотел я больше ее, и быстро распрощавшись, пока не вернулась тетушка, я ретировался на улицу, до конца увольнения оставалось еще пару часов. Я погулял по парку в Сокольниках и, проветрившись от выпитого шампанского, поел мороженого и отправился в казарму, служить мне оставалось до осени, то есть несколько месяцев, и я мысленно уже настраивался на гражданскую жизнь. А после отбоя, лежа на армейских железных кроватях, я шепотом рассказывал своему дружку Боре о своих недавних приключениях, он с жадностью слушал, возбужденно блестя глазами и шевеля своим отростком, который топорщился бугорком на синем армейском одеяле. А потом дежурный по роте сделал нам замечания, и мы заснули крепким солдатским сном, я — со сладкими воспоминаниями о страстной Ольге, а Боря — со своими мечтами о встречах с женщинами и с так и не упавшим отростком, который еще долго поднимался и шевелился под солдатским суконным одеялом.