Слово... черновик

– Стерва! И как только меня угораздило связаться с тобой? Какой клещ в меня вцепился? Это какой-то бычий клещ. Впился мертвой хваткой.

У него были добрые глаза. И она любила смотреть в них. Даже сейчас, когда он кричал, взгляд оставался по-прежнему теплым.

– Ну что гипнотизируешь? Мне осточертело это. Тебя не учили, как надо смотреть – не в глаза, а между?

Она ждала его три дня. После трудовой смены ему позвонили... сменщик запил на радостях, сын родился, выручи... он безотказный, проработал еще две по двенадцать. Пришел за полночь. Она спала за кухонным столом, и он уносил ее на руках в постель.

И сегодня они оба выходные – в первую половину дня просыпались, во вторую начали замечать несовершенства друг друга. 

- Что я должна сделать? 

– Что? Хочешь, чтоб я тебе сказал? 

Она тоже говорила с ним, по-своему. Где участвовали глаза, руки, мимика – все тело мечтало об общении, только мешала позиция дуэлянтов, где он, не дожидаясь сигнала секунданта, строчит не в одну пулю.

– Сказала бы что-нибудь. Почему я должен? Как будто мне больше всех надо.

А как хорошо начиналось утро… Макс проснулся первым, Тоня еще спала.

Как же хорошо после череды рабочих дней проснуться в выходной! Идешь, шаркая тапочками на кухню, кипятишь воду в чайнике, засыпаешь заварку, параллельно ставишь вариться яйца.

Чайник закипает, через пять минут чай отстоится и первая чашка беззаботного дня на балконе, вторая за книгой. Сегодня у него на столе лежит Пиранделло. Новеллы.

Он открывает и читает первые строки из рассказа «В молчании»: «Ватерлоо! Надо произносить Варелооо!».

Макс любил читать вслух. Помпезно, размахивая руками, выделяя главное. Обязательно шепотом, чтобы не разбудить Тоню, у которой под утро самый крепкий сон.

И сейчас он впитывал Италию и печальную историю воспитанника Национального колледжа, который не может понять истинных причин поражения Наполеона при Ватерлоо. 

Первая чашка испита, яйца охлаждались в холодной воде, хлеб нарезан… пора вставать!

И она нехотя вставала, долго просыпалась с негой под теплым одеялом, а он бегал, заведенный, проверяя ее глаза, расположение ног (еще в кровати или уже в поисках тапочка), торопя ее, так как чай остывал, а масло в блюдце таяло.

Потом спокойный завтрак, где она почти не говорила, считая, что все сны и мысли написаны на лице – ведь Макс так хорошо знал ее.

И поэтому все внимание было предоставлено ему – он рассказывал о том, что читал, смотрел, о чем думал, чего хотел и на что надо рассчитывать в этом месяце.

Она и тогда поглаживала свою коленку… Странная привычка для успокоения (или просто занять руки), и его это ужасно раздражало.   

– Да хватит! Сколько можно ее гладить?! Я с тобой разговариваю. Да что с тобой… пустое…

Макс не верил, что у него что-то получится, потому что уже пробовал говорить, и всегда с одинаковым результатом. Она молчала, пожимала плечами и о чем-то думала, вызывая в нем негодование в виде тонких полосок на лбу и вздувшихся ноздрей.

Все началось с истории о друге.

Женька был постоянным героем, завсегдатаем его историй, пересказанных много раз, часто с неожиданными подробностями. Макс хотел поделиться свежей новостью, что не нуждалась в приукрашивании в силу своей  занимательности. Преподнести ее на завтрак вместе с чаем и бутербродами.

Его друг-авантюрист переехал в Англию, продав недвижимость на Трубной. Три комнаты в старой Москве на студию у южных берегов Темзы.

- Во, псих!

Об этом ей было известно, и только вчера выяснилось, что он женился на местной, чей папа заведует фабрикой, выпускающей... зонты. Как тривиально! Лондон, дожди, зонты, Шерлок Холмс, скрипка... остановите, меня!

И сообщил, что приедет летом… ну… он и его пассия приедут к ним летом… эй, давай же… она – дочка Амбрелла-мэн… чего ты… наш Женька, простофиля и в гавно пьяный, наш горе-бизнесмен и эта англичанка… а? 

Где же, реакция? Не слышу, не вижу! Черт! Тоня разве что кротко улыбнулась, и кивнула. Макс решил, что недостаточно убедителен, и стал пересказывать историю, стараясь найти в ней сочные детали, которые уж точно вызовут эмоции.

Но девушка продолжала есть яйцо ложкой, несмотря на то, что оно было сварено вкрутую, и реагировать не так, как бы ему хотелось.

Женька!? Ничего.

Он тоже замолчал, и завтрак как-то быстро закончился, все разбежались по своим комнатам, и провели время раздельно до самого вечера.

Сколько времени требуется мужчине понять, что женщина что-то делает не так?  Что она не выполняет некоторых обязательств?

Обязательства? Не надо воротить нос, фыркать и делать вид, что это указы времен Ивана Грозного.

В отношениях ОНИ обязательно существуют – есть негласный договор, согласно которому обе стороны ведут себя так, как нужно обоим. ОБОИМ!

Максу потребовалось часов шесть.

Он закрылся в комнате, на стук Тони ответил, что ему нужно побыть одному, а на вторую попытку ПОГОВОРИТЬ никак не среагировал.

Он сидел в своей комнате, где был старый стол, бумаги-наброски, компьютер, полки со старыми запыленными книгами и подарки от друзей из прошлого.

Здесь также стояло продавленное кресло с торчащей пружиной, что не давала уснуть, – кресло для серьезных дум, как он его называл. Большое окно во всю стену, выходящее на набережную, откуда он любил смотреть на город, особенно в часы заката. И, конечно, лучшего места для того, чтобы спрятать свои отрицательные эмоции, было не найти.

– Ну, разве нельзя было улыбнуться? Просто ответить улыбкой. Все, достаточно.

Но Тоня из-за хитросплетений генов, темперамента и жизненного опыта не могла. Не понимала, что от нее хотят.

И сейчас, как орел молодой в темнице, он вынужден сидеть и не показывать носа. Потому что если покажет – не сможет сдержаться, чтобы не нагрубить ей.

А этого Макс никогда не делал. Не допускал, считая, что женщина – существо хрупкое и при малейшем сотрясении воздуха трескается.

Именно поэтому комната служила ему отличным громоотводом, где было все, чтобы прийти в себя, – и книги, и пиво в маленьком холодильнике, и телевизор, и на крайний случай всегда можно было спуститься по пожарной лестнице, которая наудачу проходила через его окно.

«Я ей три года рассказываю истории и вижу примерно одну и ту же реакцию. Она меня не понимает. Трепаться, когда вздумается - это мы можем, а когда МНЕ ЖИЗНЕННО НЕОБХОДИМО, молчит, словно я иностранец».

Максу понадобилась половина выходного дня, чтобы  с ПОЛНОЙ уверенностью выскочить из комнаты и выстрелить: «Стерва!».   

Она перестала гладить  коленку, но стала теребить руки и строить из них загадочные фигуры.

– Я тебя заставлю! Хотя бы одно слово ты у меня скажешь. Всего одно, но скажешь!

Почему же на первом свидании было так много слов?

Тоня казалась ему такой ОБЩИТЕЛЬНОЙ. Открытая, раскрепощенная, не лишенная привлекательности девушка.

Он был ослеплен тем, что девушка так много знает, владеет французским и польским языками, увлекается культурой стран Северной Америки и обожает рисовать цветы.

Именно благодаря ей он начал заполнять пробел в своих представлениях об искусстве, художниках, писателях, стал интересоваться артхаусным кино. Что же теперь случилось с ее рассказами, удивительными фактами из жизни тропических растений – как будто отпустила на свободу, поведав о них лишь однажды.

– Я жду!

Он сел напротив. Тоня читала книгу про путешествие в Аргентину чешских журналистов, немного засыпая. Шел третий день отдыха, и ее спокойствие можно было объяснить этой двухдневной тишиной. В начале рабочей недели она была более живой – хотя бы говорила с ним о работе, о том, чем обедала и почему так хотелось домой. 

– Давай!

Она молчала. Ей словно вырвали язык, а Макс будто и забыл об этом. Но с языком был полный порядок, разве что Тоня отличалась такой чертой – если не хотела что-либо делать, то никогда не сделает. Ослиное упрямство? Несговорчивость? Строптивость?

– Слово!

Он ударил по постели, и девушка вскрикнула, немного подпрыгнув. В этом крике был  всего один звук – смесь «Ау!» и «Ай!».

– Мало? Еще хочешь?

Он поднял руку. Она была тяжелой и поднималась, как кран, медленно и верно.

– Сло… -во… сло… -во!

Она смотрела на его ТАКУЮ ЗНАКОМУЮ РОДНУЮ руку: дарившей обожаемые желтые герберы, кормившей из ложечки, когда она лежала с гриппом с температурой под 40, давшей обещание, прижав к груди, любить ее до гроба...

Она была готова вскрикнуть еще раз... я могу, это пожалуйста, но чтобы произнести слово, всего одно СЛОВО, любое, самое незатейливое, КОРОТКОЕ НА ВЫДОХЕ... нет, ни за что, не получится – выражали ее сонные глаза.

– Как же мне все осточертело. Вечно все я решаю один! В какой ресторан мы сегодня пойдем? В итальянский или японский? А может съедим по гамбургеру и все на этом. Дорогая, скажи, что хочешь в ирландский паб или в веганское кафе. Ну, скажи, что хочешь сходить в "Чехов" или "Онегин". А может быть, ты мечтаешь о грузинском ресторане? Произнеси эти долбанные буквы. Их не так, сука, много. Но ты же продолжишь играть в молчанку. Послушаешь мою арию "Душой я бешено устал", и... просто идешь туда, куда я решу. Я заказываю ужин, выпивку, музыку, если хочу. Я решаю, когда нужно возвращаться домой, а ты… ничего не предлагаешь. Почему все на мне?

Макс действительно привык все делать сам – покупать билеты в театр, обсуждать в антракте просмотренное действие и предполагать, что будет во втором, а потом после спектакля решать, на чем им лучше будет добраться до дома – на такси или метро.

Он заказывал обед, планировал отпуск, и они ехали в Пятигорск и ходили по намеченной им траектории. Она ложилась спать только тогда, когда укладывался он, и просыпалась (делала вид??), когда он зевая и потягиваясь шептал "Доброе утро, страна!" 

– Не надо так смотреть! Черт, как же ты умеешь громко думать!

Она чаще молчала. Значит, всегда о чем-то думала. Только вместо определенных мыслей – грохот. Один большой грохот, царящей в этой квартире, шумной когда-то.

Когда-то здесь жили его мать и сестры, переехавшие кто куда – мать в деревню, сестры – одна в Питер, другая в Крым. И было так ОЖИВЛЕННО, ОПТИМИСТИЧНО, БОДРО.

И это казалось таким далеким, невозможным, уплывшим...

Без следа. Мама с гусями, Машка в Эрмитаже, Верка троих воспитывает.

ГА-ГА-ГА. РЕМ-БРАНД-Д-Т-Д-Т. АГУ-АГА.-ГА-ГА.
 
...разве что, когда зажимаешь уши, можешь услышать, как мама зовет всех обедать и они наперегонки бегут, задевая с грохотом косяки дверей, с возгласами «Не вписалась!» и «Я у окна!», и начинается обед, во время которого узнаешь и про соседскую кошку Психею, и про самый маленький остров на свете... Но когда открываешь уши, снова этот… грохот…

– Значит, не скажешь? По всей видимости, нет.

Когда закрываешь... на спор, кто знает больше самых высоких гор, а имен девочек на букву Ч, а мальчиков на Ю, а сказочных персонажей, чтобы красивые и можно было влюбиться.

Открываешь... 

"Что дальше?", – думал он, подытоживая вслух:

– Ничего! И за это благодарствую.

И наконец слово выпорхнуло, как ребенок, готовый начать жить после девятимесячного заточения. 

– Спасибо, – ответила она, так кротко, так прозрачно, так тихо, что он тут же увидел, как она его произносит, – дрожащими губами, зубами, всей нижней челюстью.

Это слово обожгло его, и Макс стремглав помчался к двери, будто боялся, что не успеет, пинком ноги распахнул ее и оказался на лестнице. Два прыжка через три ступеньки и он у своего «коня». Надел шлем и от бессилия заплакал.

Конечно же, никто не способен предположить, что человек в шлеме может плакать. Стекло запотело, слезы быстро закончились, он снял шлем, как будто только что проделал большой путь длиной в один плач, и только сейчас заметил, как оживлена улица.

Бродили беспокойные мамаши, лаяли довольные выгулянные псы, на скамейке сидели пацаны, курили и все время о чем-то болтали. И все делали очень грамотно – один рассказывал, другие восторженно закатывались от смеха или удивления, потом что-то рассказывал другой, и реакция была не менее эмоциональной.

 – Ну, вот же!

Тоня расстилала постель, когда он вбежал в квартиру. Она уже успела разложить диван, положила одеяло, начала накрывать его простыней. В руке оставалась подушка.

– Спать собралась? То есть ты могла вот так спокойно лечь спать?

Она присела на диван, теребя руками край подушки. Второе действие, по всей видимости, началось – говорили его глаза, и девушка вынуждена была смотреть в них – это самое лучшее, что она могла сделать. В противном случае она никогда не уснет. А так есть вероятность, что после «спектакля» все закончится. Все это подсказывали ему ее широкие надбровные дуги, которые в этой мрачной, немного тропической от жары и цветов на окнах атмосфере казались чрезмерно большими. Он видел, что Тоня хочет спать, есть, читать, что угодно, но только чтобы как-то себя занять, пока он не перестал.

– Мы должны закончить это сегодня. Сейчас. Я вернулся, так как мы не поставили в конце предложения ни одного определенного знака. Как тебе круглая такая, маленькая, но очень уместная сейчас точка?

Тоня смотрела на Макса на правах зрителя, который, даже если актер и задавал вопрос, не обязан отвечать, хотя это ему не запрещается.

– Я все решил. Теперь мне нужно твое решение.

Она вся сжалась, казалось, стала еще меньше – и Макс теперь видел, что его слова сделали с ней – разостланная постель, и она такая маленькая, что достаточно одного крошечного уголка на диване. Она как будто уподоблялась той подушке, что держала, – такой же мягкой и нужной только для одного.

– Разомкни зубы. Хотя бы один раз.

Он был готов ударить ее, если нужно. Разве сейчас не был самый подходящий момент? В конце концов, ты просишь, едва ли не умоляешь ее сделать не бог весть какое дело, и на тебя смотрят, будто ты требуешь чего-то непристойного или на совершенно чуждом языке, что трудно понять. Но сознаешь, что она все понимает, только в силу того, что у них так заведено, – он говорит, она молча слушает. И не важно, что происходит, пусть даже самая большая катастрофа, пусть потолок окажется вместо пола и вместо воздуха будет желтый дым, она не должна говорить. Он несколько раз (даже несколько десятков раз) пытался преодолеть этот барьер, но она не поддавалась, как будто знала, что это ей не пригодится.

– Да как же не пригодится!?

Он схватил первое, что попалось под руку, стеклянная ваза, как оказалось, и швырнул об пол, да с такой силой, что она сперва раскололись на две ровные части, и потом, подпрыгнув, эти две почти одинаковые половины разлетелись в разные стороны, с грохотом скрывшись одна за диваном, другая за коробкой с выглаженным бельем. Тоня снова закрылась, но на этот раз ко всему привычному зажмурилась, походя на ребенка. Она всегда так делала – превращалась в маленькую, когда было трудно оставаться взрослой.

– Говори!

Она вздрогнула, почувствовав его руку, сжимающую ее напряженную ладонь, и посмотрела на него испуганно. На ее глазах появились слезы, но они не торопились течь, как будто из перевязанного шланга. Максу было достаточно и этого.

– Прощай. Я говорю – это все. На этом все.

Он хотел повторить это еще и еще. Эти слова хлестали ее по щекам, длинной хворостиной ложились на спину и вызывали у нее этот испуг, эти наполненные влагой глаза.

– Все!

Его трясло. Через минуту он был на улице, заводя свой байк, однако внутренний голос шептал ему: «Не стоит». Дрожали руки, ноги, да все тело, будто только что попало под разряд. Он знал, что как только двинется с места, непременно «поцелуется» с асфальтом. Нужно было пройтись. Это должно помочь, а она пусть смотрит на его стоящий байк, и думает, что он еще где-то рядом. Это не даст ей возможности положить на место подушку, к которой она уже, наверное, приросла. 

Он шел по Софийской набережной, смотрел на плывущие кораблики. На одном из таких они встретились.

Тогда Тоня была вместе с молодым человеком, который что-то бесконечно ей говорил, размахивая руками, пытаясь понравиться, а она смотрела на воду, почти не отрывая взгляда от нее, как будто тоже беседовала с кем-то, находящимся за палубой.  Или ее больше интересовали вода, ее цвет, как она меняется после того, как катерок промчится и растревожит ее спокойное течение.

И Макс не понимал, что с ним происходит – этот объект заворожил его, заставил забыть про причину своего нахождения на катере – свежий воздух. Теперь она стала для него этим воздухом. Они все время сидели, почти не вставали, корабельный певец пел «Одна на всех луна, весна одна на всех…» Окуджавы, и этот болтун не отходил от нее ни на шаг, продолжая жестикулировать, а она теперь смотрела на капитанскую рубку.

Еще тогда Макс заметил ее способность очень долго и пристально смотреть на что-нибудь. «Не дай бог попасть под ее прицел», – подумал он тогда. Но во время двухчасового круиза она все больше обращала внимание на неодушевленные предметы, хотя разве можно Москву-реку назвать неживой? Причалив, пара двинулись в кафе, где они выпили по бокалу пива, и как будто ничего не менялось – этот «говорун» продолжал чесать о чем-то малоинтересном, а она смотрела на небо, что играло с облаками, делая из множества маленьких одно большое и наоборот.

Ей было неинтересно с ним, и Макс от этого все больше приободрялся, проследив за ними до самого подъезда, где она жила. Парень ушел, и Макс вскоре разузнал, в какой квартире она живет, спросив у местного старожила, затем позвонил в дверь и вышла женщина, вероятно,  ее мама. Макс спросил Тоню (старожил поведал ему не только ее имя, но и тот факт, что мама «злобно-добрая»), и появилась она. Он объяснил все прямо, а она на этот раз смотрела не в сторону, а на прямо него, захватила его взгляд так цепко, что он припомнил собственное предостережение. Через день они встретились и, как говорится, понеслось.

Спустя полгода сошлись ближе – вешалки в шкафу объединились, и зубные щетки тоже гордо заняли место в стаканчике в ванной комнате. И все же было хорошо – они засыпали, прижавшись друг к другу носами, и никто не предполагал, что наступит такой выходной.   

Макс вынужден был остановиться. Перед ним стоял Клоп. Его бывший сокурсник, с кем они учились в Бауманке, только тот ушел со второго, поругавшись со всем третьим этажом. Это не помешало ему заняться рекрутированием, в чем он очень преуспел. А Макс закончил институт, год искал работу, и только ближе к зиме на второй год своих поисков устроился по специальности, став техническим инженером в НИИ. Он делал проекты для далекого будущего, писал диссертацию и ездил по байке. Клоп очень удивился, что Макс пеший, так как последние два года им мешало встретиться именно это – он ходил на своих двоих, а Макс летал на колесах. Рекрутер обрадовался, что встретил приятеля. Они зашли в кафе-бар, Клоп заказал виски и, несмотря на сопротивление, убедил приятеля, что нужно выпить.

– Я сразу понял, что у тебя с Тоней. Не в «коне» дело. Мужчина сразу меняется, когда у него выбивают седло. Я о «половине». Она для нас то самое седло, на котором мы удобно разъезжаем, пока оно не слетит. Вот если бы привыкнуть без седла и садиться на него только при острой необходимости…

Макс не желал ничего говорить. Он слушал, как Клоп порочит всех женщин планеты З, и пил стакан за стаканом, не думая о последствиях.

– У меня есть один способ, чтобы они слушались. Кляп.

Клоп смеялся. Макс усмехнулся, так как Тоне это не подходило – она и так молчит все время.

– У меня с первой так было: не хочешь быть со мной – плати. Знаешь, как удобно? Всегда при деньгах. Эти разрывы так изматывают, а так уже и деньги есть на лечение. Кстати о лечении. Пора на воздух.

Они вышли на улицу, встали на крыльце, Клоп закурил. Мимо прошли две смешливые девушки, как будто ненароком взглянули, увлеченные эмоциональным разговором.

– Пойдем за ними? – предложил Клоп, но Максу не хотелось ни за кем идти. Именно сейчас ему нестерпимо захотелось позвонить Тоне, услышать ее «Алле», она тогда точно не отвертится, обязательно скажет что-нибудь, и тогда он поймает ее на этом. Он достал телефон, как будто ухватившись за соломинку, но Клоп сердито покачал головой, хлопнув Макса по спине.

– Не надо этого делать. Это все виски, не ты.

– Я сам знаю, – бурно отреагировал Макс, дрожащими руками разыскивая номер и кнопку вызова.

– Ты сейчас в таком состоянии, что тебе нужно возложить ответственность на более трезвого.

Конечно, Клоп хотел завершить свою миссию по спасению от женщины, что выбила из-под него седло, и пытался, если надо, сделать это силой. И сейчас он сдавил руку приятеля, чтобы он выпустила телефон.

– Я не хочу, – кричал Макс.

– И я тоже, – проорал Клоп, и телефон выпал прямиком в довольно глубокую лужу.

– Вот… черт!

Макс схватил аппарат, стряхивая с него воду, пытаясь добиться хоть каких-то признаков жизни, но тот не хотел реагировать.

– Я должен позвонить.

– Клоп – твой друг. Если так случилось, значит не надо звонить.

Макс был готов ударить его, но осознание того, что тот может ответить и после этой драки он вряд ли будет в состоянии доползти до дома, помешало ему начать первому.

– Прощай, Клоп.

Тот махнул рукой и вернулся в бар. Наверняка сошелся в этот вечер с одной из смешливых и на время положил седло, чтобы утром его забросить как можно дальше. Макс ринулся по дороге, вытягивая руку. Машины проносились одна за другой, бесчувственные и холодные.

– Ну, давай же!
 
Остановился синий «Матисс». Парень плюхнулся на заднее сидение, назвал адрес и попросил поторопиться, пытаясь реанимировать трубку, разобрав и разложив ее на сидении.

– Куда все спешат? – спросил седой водитель с жирными конопушками на носу, но Макс не желал говорить – даже не среагировал.

– Ну, если не хочешь говорить, будем слушать музыку, – заключил тот и включил Высоцкого, который всю дорогу охотился за волками. Тем не менее, пока ехали, пытался выудить у пассажира хоть небольшую фразу, чтобы выстроить у себя в голове историю. Но Макс был слишком озадачен не желающей работать трубкой, да и мысли настолько сконцентрировались на желании говорить не с ним, а с ней, что ни одно слово не было обронено в дороге. 

Подъезд – лестница – слишком долгое ожидание у двери (Тоня успела закрыться, значит, уже и не ждала), кроткое «кто там?», Макс молча выждал, пока она появится в дверях и невнятно спросит: 

– Ты?

– Я хотел по телефону, но он у меня выскользнул, – непонятно почему стал оправдываться он.

– Проходи, – неожиданно сказала она.

Макс от неожиданности, что она разговаривает, что после такого бесконечного вечера монологов она что-то произнесла, замер перед дверью. Она как будто за эти три или четыре часа отсутствия набралась воздуха, необходимого для произнесения слов. И теперь понятно – тогда, когда он ее спрашивал, у нее просто не было сил, поэтому все эти расспросы были бессмысленны.

– Ну чего же ты стоишь?

– Да, да, – ответил он и вошел в квартиру.

– Только я сплю, – прошла она в прихожую и остановилась. На ней был синий халат, тот самый, что они покупали вместе, и она всегда его надевала, когда ходила выпить воды посреди ночи. 

– Ничего, можешь спать. Сейчас слишком поздно. Я все понимаю. Я просто выпил, встретил приятеля. Клопа, ты же его помнишь?

– Да. Как он поживает?

– Да ничего. Как ты?

– Хочу спать, – зевнула она, и потянулась.

– Ты спи.

– Есть хочешь?

– Нет. Если я и захочу, ты же знаешь, у меня желудок живет отдельной жизнью, то я что-нибудь придумаю.

– Я приготовила щи, есть твое любимое детское печенье.

– Спасибо.

Ее полуспящий образ уплыл в черную дыру двух комнат, в одной из которых был  холод, непроветренная атмосфера недавних размышлений, в другой разложенный диван с двумя подушками у изголовья, на одной из которых искала потерянный сон Тоня или чего-то ждала.

Она вошел в комнату, когда она спала. Так, по крайней мере, ему показалось. Макс вышел на балкон, прикрыл дверь и закурил, чувствуя себя одиноким. Он мог выйти, мог остаться, ей, по всей видимости, было все равно. Ему хотелось разбудить ее. Он уже смоделировал ситуацию.

– Не надо спать, – скажет он. Вряд ли она крепко уснула. – Не надо.
–
 Я не сплю, – скажет она.

– Тогда слушай….

– Мне холодно, – неожиданно услышал он. Он и не заметил, как дверь открылась. Макс вздрогнул, зашел в комнату, схватился за ручку двери, как спасение, и в своей плотной верхней одежде никак не мог предположить, как он может согреть, но сделал шаг к ней.

– Да, вот так хорошо, – прошептала она, обняла крепко его руку и уже через минуту засопела.

Макс лежал в своем черном костюме в ночи, мечтая снять его, но не хотел будить девушку. И только хотел предложить, но она сладко спала – дыхание такое ровное и даже мечтательное, что решил не делать этого. Но как же ему хотелось сказать другое – то самое, что он уже давно не говорил, и сейчас в темноте было бы очень легко это сделать, но тогда он разбудит ее. И, может быть, хорошо, что она спит.

– Я тебя…