Необычный пациент

   
     В краевую больницу машина “скорой помощи” доставила очередного пациента. С подозрением на острый приступ аппендицита. Ну, и что же тут такого, скажете вы. Их в это заведение ежедневно пачками привозят, не считая тех, кто еще на своих ноженьках может сюда докандылять. А обратил он на себя всеобщее внимание своим необычным внешним видом. Чем разительно отличался от остального болезного люда, что находились в тот момент в стенах этого лечебного заведения.

     Это был старичок весьма преклонного возраста. У всех, кто встречался ему на пути в приемном покое, создавалось впечатление, что этот старик шагнул в больницу прямиком из прошлых веков. Хотя, чему тут удивляться. Он и в самом деле был рожден в конце прошлого века. Невысокого роста, сухонький, такой, старичок. На его голове сохранилось изрядное количество длинных седых волос, постриженных, под так называемый, “горшок”, с умильной, “пионерской” челочкой на лбу. Седая, окладистая борода с усами. Вот разве только глаза, совсем уж не стариковские. Хитроватые, с прищуром, будто всегда смеющиеся глаза молодого человека. И улыбка, которую он  частенько прятал в свои роскошные усы.

    Но тех посетителей больницы, коим довелось увидеть старика в первые минуты его пребывания в больнице, больше всего  привлекало внимание его одеяние. В этот летний день, на нем была рубаха, правда, совсем не такая, как у  остальных мужчин. Длинная, чуть ли не до колен, косоворотка. Голубенького цвета, в белый, мелкий горошек. Подпоясана косоворотка была домотканным, цветным пояском с небольшими кистями на концах. И широкие штаны, внизу перевязанные тесемками. На ногах, скорее всего, галоши или что-то похожее на них. В руке старик держал длинный, гораздо выше своего роста, посох. Этакую сучковатую палку, за многие годы отполированную в верхней части до блеска старческими руками.

   Правда, вскоре этот экзотический прикид вместе с палкой у старика изъяли, выдав взамен полосатую больничную пижаму и тапочки. Побывав на операционном столе и в реанимации, Иван Сазонович, так звали нашего старичка, наконец, оказался в четырёхместной палате для своего дальнейшего выздоровления. И не беда, что не все пациенты успели увидеть занятного старичка в старомодном облачении. А вот когда от его странных, полузабытых, или совсем незнакомых словечек, что он сыпал ими как из рога изобилия, сначала пациенты палаты рты пооткрывали, а следом и все ходячие пациенты хирургического отделения, он стал местной знаменитостью.

   - Мир вашему дому, добры молодцы. Хочу выразить вам моё почтение и попутно представиться. Меня все зовут дедом, дедушкой Иваном, так что, касатики мои, не обессудьте старика, если что не так буду трёкать опосля. А счас, чтоб не шепериться и не мельтешить зазря перед вашими глазами, в первую голову спрошу, где моя лежанка будет? Вот энта? Ну и славненько.

    Видать, не очень хорошо старикан чувствовал себя, коли сразу прилег на свою кровать поверх одеяла.

   - Дед Иван, ты, ведь много годков прожил на белом свете. Какая болячка перед самой… на этот раз приключилась с тобой?

  - Скажи мне, перво-наперво, тебя как звать-величать, то, милок? Григорием, значится? Так вот, Гришаня, за мой век, а мне в этом годе уже девяносто четыре года минуло, ни разу не приключалась такая хвороба, чтобы в моей требухе чегой-то лишнего отчекрыжить потребовалось.

  - К стыду своему должон признаться вам, мои христовые оладушки, что и в лазарет то, этот, я сподобился впервой за жисть свою попасть.

   - Ну, дед Иван, горазд же ты заливать. В больницах он, видите ли, ни разу не был. Что, и с зубами не мучился ни разу за столько то, лет? И очки, скажешь, ни к чему тебе? И со слухом, конечно, всё нормально.

  - Я что, Гришаня, рази на хлопушу чокнутого похож? Трепаться могут токо тарахтелки да сикилявки перед обалдуями своими. Такими же полудурками, как и они сами. С зубами я не мучился, а вот страху натерпелся, когда был карапетом голопупым. Когда я пожалился тяте своему, что у меня зуб впереди шатается, так он, не долго думая, скоренько привязал к нему нитку, а когда матушка моя вышла на улку, быстро привязал эту нитку к дверной ручке. Посадил меня на табуретку и стали мы ждать. Правда, не долго, ждали. Дверь матушка открыла и зуба моего как не бывало. Правда, потом я не позволил тяте так над собой изгаляться. Сам их потихоньку вытаскивал и в щель между половиц в подпол бросал. Мышкам, значится.

   - Дед Иван. А мышам то они на кой сдались? Зубы твои молочные.

   - Ну, ты и дундук, паря, как я погляжу. Мыши, заместо тех нарошешных зубов, новые, крепкие, излаживают. Вот у меня, по сию пору, все до единого, цельные и невредимые. А про очки я тебе, мил человек, ничего не могу сказать. Ни единого раза за всю жисть свою не цеплял их на нос свой. Нитку в иголку я и без них по сию пору вдевать могу. Не слепошарый ишшо. И на слух свой мне, совсем зазорно, жалиться, покамест.

   Оживились в палате мужики, после подселения к ним этого занятного старичка. Если кто раньше книжку с журналом читал, так те, до лучших времён, засунули их подальше под подушки свои. Кто пытался уснуть, у тех, сон, как ветром посдувало. Забыв на время про свои болячки, они, уже изрядно отвыкшие от такого деревенского лексикона, жадно вслушивались в каждое дедово слово. Некоторые слова кто-то вдруг неожиданно вспомнил, что слышал их, когда то в своем далеком детстве от своих дедов и бабушек. А тем городским товарищам, что словечки эти были совсем уж неведомы, приходилось догадываться по смыслу. И тем и другим, слушая деда Ивана, всё равно было чертовски интересно и приятно.

  - Вот растележились мы на своих лежанках и лежим, будто всё чин-чинарем у нас. А кормить нас здеся в палатах будут, али как? Знамо дело, постряпушек здесь мы не получим, но я бы счас и субчика простого с удовольствием похлебал.

   - Через полчаса команда на обед прозвучит и в столовую все ходячие потянутся. Ну, а вот такие бедолаги, как наш Васёк, так они тут на месте обедают. И в туалет тут же ходят.

       Григорий показал пальцем на кровать, где лежал молодой парень. Дед повернул голову в указанном направлении, где в углу стояла кровать Василия. В отличие от остальных кроватей, на той была установлена замысловатая конструкция с гирей, роликами и тросиками, тянущимися к ноге парня. А из голени торчали с двух сторон концы толстой спицы, к которым и крепился через ролики этот груз.

  -  Да, милый ты мой дитёнок! Да, где же сумился ты так шандарахнуться, что ноженьку свою напрочь изнахратил? Поди, полкал где не попадя, по ночам, как тот кот мартовский. Это ведь те, дикошарые, любят лазить по ночам везде.

  - Нет, дедушка. В аварию я попал на мотоцикле своем.

  - Вот, вот. Об чём я и речь веду. Лётаете, вертоголовые, сломя головы свои. Вам бы, шелопаям, на лисапедах трёхколёсных лучше ездить. Целее были бы.

  А  тут и команда на обед прозвучала. И потянулся люд болезный, всякий разный, кто с костылями, кто с гипсом на руках, ногах, а кто и на шее даже, в комнату, что называлась здесь, столовой.

   После обеда в палате наступила, если не гробовая тишина, то весьма на нее похожая. Хотя никто и слыхом не слыхивал, как такая тишина должна выглядеть. А всё потому, что наш говорливый и шебутной старикан устроил себе тихий час. Скорей всего, прожитые годы были виной этому, а не больничный распорядок. Лёг на спину, в свою кровать поверх одеяла. Бороду в потолок, ручки худенькие на грудь сложил и затих сразу. Уснул. Пришлось и мужикам затаиться, чтобы стариковский сон не потревожить.

    Утром, молодой врач, но уже заведующий отделением, вместе с дежурной медсестрой проводил утренний обход своих подопечных. Войдя в палату и поздоровавшись с лежащими больными, он, видимо, в знак уважения к возрасту Ивана Сазоновича, свой обход начал именно с него. А вот свой вопрос к нему он сформулировал не совсем корректно:

  - Как Ваши дела, Иван Сазонович?

  - Как в Польше! – быстро отчеканил тот.

  Всякое мог услышать в ответ доктор. Жалобы на здоровье, плохой сон и плохой стул, но такого ответа он никак не ожидал.

  - Позвольте спросить, Иван Сазонович, а почему, как в Польше?

  Старик хитровато улыбнулся и поманил врача своим крючковатым пальцем, чтобы тот наклонился к нему поближе и чтоб молоденькая медсестра не услышала:

- А потому, что в Польше – у кого толще, тот и пан.

    Смутился молодой доктор, аж, скраснел малость. То ли от того, что нагнулся к старику, то ли оттого, что в силу своего возраста и воспитания, не слыхал ни разу эту присказку.

    Следующая неделя пребывания дедушки Ивана в больнице, это сплошные импровизированные концерты с участием всего одного артиста. В палату иной раз набивалось столько зрителей, что медперсоналу с трудом удавалось их разогнать по своим кроватям. Или, тем паче, вытащить на медицинские процедуры. Уколы, перевязки и тому подобное.

   На очередном утреннем обходе заведующий хирургическим отделением, тот парень, кто наверняка запомнил, чем там, за бугром, у поляков положение в обществе и достаток меряют, объявил нашему алтайскому рассказчику:

  - Мне, как врачу, а также всему медицинскому персоналу и пациентам отделения очень жаль расставаться с Вами, с таким замечательным человеком, каким вы являетесь. Но Ваше лечение прошло успешно, Вы практически здоровы. Готовьтесь к выписке, завтра мы Вас выписываем.

 Вот интересно же человек устроен. Нет, чтобы самому радоваться своему выздоровлению, а окружающим радоваться за выздоровление своего товарища. А вот после речи завотделением в палате воцарилось какое-то уныние и тишина, что в последнее время только с приходом ночи наступала в палате.

  На следующее утро в палате раздался голос паренька-мотоциклиста, по имени Васёк, что с гирей лежал:

  - Мужики! Гляньте-ка на деда Ивана. Кажется, он того… Не дышит, вроде.

  - Чего мелешь. Да он еще нас тобой… Да, ё-п-р-с-т. Точно, помер старик. Холодный уже.

  Вот будто и осиротела враз палата. Самостоятельно “выписался” Иван Сазонович не только с больнички, но и с этого белого света, в котором прожил он свою  долгую жизнь, длиною в девяносто четыре года. Тихо, ночью ушел, стараясь не потревожить соседей своей кончиной.

  А мужики еще долго обсуждали и задавались вопросом, почему же в многочисленных разговорах они ни разу не удосужились спросить старичка, откуда он родом, в какой деревне жил. И наконец, кто его родственники, и сам то, он, когда и каким образом оказался в краевом центре. А Васёк не уставал корить себя за то, что, он балбес, не удосужился записывать чудные, дедовы словечки, которых он доселе никогда не слышал и вряд ли теперь когда-нибудь еще услышит.


            *** фото взято из интернета в свободном доступе ***