Делон

***

Мало сказать, что Делон был ее кумиром. Он затмевал масштабом своей личности всех встреченных ею на своем веку хахалей, кавалеров, бабников, донжуанов и чичисбеев. Ему просто не было равных в ряду прочих леопардов, цезарей, казанов и искателей приключений. Доказательством этому служило то, что не его, Делона, с кем-то сравнивали, а наоборот, сравнивали как раз с ним. Он был для нее тем большим голубым экраном, на котором показывали премьеру ее жизни. Без него не было ей смысла появляться на свет и жить той жизнью, какую она жила, всецело подчиняя ее ритм прерывистому перемещению пленки в старом кинопроекторе. И хотя ее двадцатипятилетний – пятый по счету – муж, бывший пятнадцатью годами младше ее, был немного похож на звезду советского кино Сергея Мартынова, а тот, в свою очередь, кинозрителям постарше чем-то отдаленно напоминал Делона времен «На ярком солнце», ему все же сильно недоставало неповторимого голоса и шарма французского актера. Как если бы героя «Леопарда» и «Затмения» доверили озвучивать не Родиону Нахапетову, а Евгению Леонову. Фоном он присутствовал для нее всегда и везде: муж и Делон в нужный момент легко менялись местами. И она как могла поддерживала в себе эту иллюзию. В такое почти можно было поверить (в то, что рядом с ней именно Делон, а не муж), когда она давала волю своему не в меру разыгравшемуся воображению. Особенно удавался ей этот трюк, если муж ее, занимаясь какими-либо житейскими делами, преимущественно молчал, обнаруживая свое присутствие лишь где-то на периферии ее зрения, благо что была она дамой подслеповатой, а очки носила лишь от случая к случаю. Она представляла на себе взгляд Делона, когда просыпалась, принимала душ, стирала, гладила, красилась или стояла у плиты, готовя луковый суп, утиную грудку «Дижон» или пасту по-деревенски – все то, что так по вкусу Делону. Она была бы его Кристиной из одноименного фильма. Она бы согласилась быть красивой и молчать, когда бы он уходил из дома в неизвестном направлении – вполне возможно, на встречу с белокурой девочкой-эльфом или черноглазой Ниной, девушкой из кафе. Она бы молчала, если бы он ее бил, насильничал над ней, издевался, унижал. Но разве такое можно было бы ожидать от Зорро? Она бы не вмешивалась в распорядок дня своего мужчины, как любят это делать другие девушки, буквально навязывая себя, как танцовщицы, певицы и клоунессы в кабаре «Мулен Руж» – гостям познатнее и пообеспеченней. Будь у нее выбор, в чьей шкуре родиться – мужчины или женщины – она бы предпочла, конечно, родиться мужчиной, но не в образе Делона, ибо любить себя с таким пылом и безрассудством, как любишь другого, – это в высшей степени эгоистично; нет, если уж родиться мужчиной, то непременно таким, как Лукино Висконси, который разбирался в мужской красоте как никто другой… Да, можно быть прекрасным внешне и ужасным внутри. Часто так и бывает в жизни. Но она приняла бы его таким, как он есть, без прикрас, без грима, и не смотрела бы на него с осуждением спящего полицейского, если бы он, ее Рокко, ее Самурай, ее Негодяй наконец, запер на ночь их маленького ребенка в вольере с гиенами, чтобы научить мальчика храбрости (тяжелое детство, отчим-мясник, сам наполовину уже колбасник, служба матросом, война в Индокитае и прочее в том же духе оставили все-таки неизгладимый отпечаток на душевном здоровье Делона); она бы отдалась его киношным братьям, если бы ему пришла в голову шальная мысль провести ее по всем кругам сексуального рабства; она бы стала святой, второй Женевьевой Парижской, отказавшись от роли вавилонской блудницы, пусть бы даже роль эта досталась сопернице ее, начинающей актрисе Роми Шнайдер, которая готова была содрать с себя кожу, лишь бы сняться в картине известного режиссера (а кто бы не?); она бы делила его на ниве любовных утех с тремя подругами-нимфоманками, раз этого требует написанный кем-то провокационный сценарий, а появись на горизонте четвертая претендентка на роль веселой любовницы – случилось бы что-то ужасное, что-то в духе американского психологического триллера, а не в жанре легкой французской комедии и мелодрамы. Как хорошо жить, когда недалеко от дома есть плавательный бассейн «Чайка» под открытым небом; построенный в Москве в 1957 году и тяготеющий больше к классицизму, чем к модерну, в бассейне этом подвыпившего Гарри Ланнье (Морис Рене) никогда не утопит писатель Жан Поль Леруа (Ален Делон). Смотреть на этот «Бассейн» в хорошем качестве и на большом экране и сейчас одно удовольствие. Не хватает только роскошной виллы рядом с ним, построенной, как и бассейн, по проекту советского архитектора, где можно было бы проводить отпуск в кругу старых друзей-интеллигентов из Сочи, Липецка или Тулы, выпивать с ними, беседовать об истоках французской новой волны, о предтечах экзистенциализма, о Каннском кинофестивале, о Лазурном береге, о надоевшем до слез Делёзе, бодро говорить о Бодрийяре, рифмовать «Гваттари» с «фонари», «Деррида» – с «провода», а о Камю отзываться в том духе, что, мол, «да кому нужен этот Камю? Ну кому?», скучать под музыку если не Мишеля Леграна, то хотя бы Эдуарда Артемьева, не думая о том, как оно вот-вот плохо все обернется для главных героев этой кинокартины, что и не кинокартина вовсе, а сама реальность, которую не отмотаешь назад, как пленку, не перемотаешь в самый конец, где начинаются титры, не поставишь на паузу в конце концов. И вот она берет в руки карандаш – или что там у нее под рукой, – берет лист бумаги и пишет письмо, адресованное Делону, пишет на свой лад, как онегинская Татьяна, просто и без обиняков, пишет фильмографию своей воображаемой жизни:

ПИСЬМО ТАТЬЯНЫ АЛЕНУ ДЕЛОНУ

Я к вам пишу, французского не зная.
Я к вам пишу, великий мой актер.
Я женщина, что, вмешиваясь в тайну,
К себе ваш приковать мечтает взор.
Хочу я вашей стать навек Кристиной,
Во многом с ней как будто схожи мы.
Хочу от вас лишь слышать, мой мужчина:
«Будь для меня красивой и молчи».
Я слабой буду женщиной, раз надо.
Я с вами по дороге школяров
Пройдусь; мы постоим у колоннады.
Для той прогулки нам не надо слов.
Зови себя тем Рокко, что бороться
Не перестанет за любовь. С тобой
Мы будем плыть на самом ярком солнце.
(Я к вам на «ты». Прости мне грех такой.)
Как хорошо бы жить нам вместе было,
У нас бы дома появился пёс.
Затмение б нам счастье не затмило,
Оно б меня не довело до слез.
Ты жмешь без страха лапу леопарда,
Ведь ты и сам опасный хищник, вор,
Разбойник, Зорро, ловелас – награда
Для девушки любой. О, мой актер!
Мой самурай, искатель приключений!
В горящий я приеду твой Париж,
Где ты, непокоренный, от мучений,
Быть может, умираешь и молчишь.
Я девушка твоя на мотоцикле.
С тобой в бассейне страсть я утолю.
Скорей о том уже мечтаю миге!
Мой милый, как же я тебя люблю!
После убийства Троцкого, покоя
Тебе хотелось в первую же ночь.
Как этой ночи я ждала, не скрою.
Мне шокотерапией не помочь,
Чтобы забыть тебя на день, неделю,
Ты о себе напомнишь, бумеранг.
Ты моего во сне коснешься тела,
Мой Казанова, плоти друг и враг!
Ты мог из расы быть господ, стать жертвой
Закона или пасть от пули из
Крупнокалиберного пистолета.
Кричу тебе я по сей день: «Пригнись».
Неукротимый военврач, спешащий
Неотразимый человек, то шпик,
То полицейский, в шок всех приводящий.
Ты настоящий Цезарь! Ты велик!
Мой негодяй, тебя люблю я сильно.
Всего, что есть в тебе, не перечесть.
Люблю тебя. Но это не взаимно.
Ведь от тебя все не приходит весть.
Хоть перестал ты убивать и грабить,
Спасать людей, любить и умирать,
От одиночества ты вряд ли мог бы запить!
Тебе б не приглянулась моя стать.
Ведь я толста, наивна, да и роли
Не сыграно мной в жизни ни одной.
Работаю учительницей в школе.
Прощай, мой друг! Мой Рипли неземной.

***