Перестройка. Женитьба тракториста... ч. 2

Продолжение...

То, что должно было случиться ещё в первую брачную ночь, случилось только на третьи сутки, когда организм Кольки более-менее пришёл в себя после двухдневного запоя, а Люська наконец-то отмылась от холодца, майонеза и следов чьих-то грязных лапищ по всему телу, которые хватали её во время плясок.

Дело было вечером. В доме воцарилась относительная тишина. Тётя Шура ушла доить корову (и заодно проверить, не утащил ли бык Борька ещё чего, кроме калоши и чайника), дед Кузьмич всё ещё спал в корыте, периодически икая и прося добавки, а баба Зина, наконец, угомонилась и уползла к себе, прихватив на всякий случай ведёрный чугунок с остатками картошки в мундире.

Колька и Люська остались одни. В комнате стоял облачный  перегар, било по ноздрям запахом   старой мебели и  сцеплением, его сгоревших фрикционов,  который Колька считал самым родным на свете.

— Люсь, — начал он, осторожно поглаживая её по плечу. — А давай... ну это...

— Чего? — кокетливо и нарочито удивлённо,  непонимающе спросила Люська, хотя прекрасно поняла, чего он хочет.

— Нууу... брачные обязательства выполнять! Перед партией и народом!

Люська засмущалась, запунцовела бронзой,  прикрылась подушкой с вышивкой «Спокойной ночи, малыши!» и оттуда тихо  пискнула:

— А ты не сломаешь меня? Ты же сильный, как трактор!

— Не боись! — гордо заявил Колька. — Я аккуратно. Как с коробкой передач буду обращаться, плавно, без резких рывков!

Он полез к ней целоваться, но губы у обоих ещё помнили вчерашний самогон, и поцелуй получился каким-то техническим, с привкусом огуречного рассола. Колька начал расстёгивать пуговицы на Люськиной ночнушке. Но ночнушка была ещё та, бабушкина, с бесчисленным количеством мелких пуговичек, которые застёгивались намертво, будто их приварили электросварщики.

— Тьфу ты, чёрт! — ругнулся Колька, обрывая сразу с мясом две пуговицы. — Как карбюратор зимой,  ни хрена не поддаётся!

— Коль, ты полегче! — засмеялась Люська. — Это ж не железо!

— Для меня железо роднее, — буркнул Колька, но продолжил свои попытки.

Наконец, ночнушка сдалась. И вот тут, когда до главного события оставалось всего ничего, в дверь громко и настойчиво постучали.

— Колька! Люська! — раздался зычный голос тёти Шуры. — Вы чё там, дрыхните, что ли? Корова пришла! Помогите мне её привязать, а то Борька опять с цепи рвётся к ней!

Колька даже  застонал. Люська хихикнула и уткнулась лицом в подушку.

— Мам! — крикнула она. — Мы очень  заняты!

— Чем это вы заняты? — не унималась тётя Шура. — Перестройкой, что ли? Помогать надо, а вы там всё прохлаждаетесь!

Колька понял, что если он сейчас не пойдёт, тёща намертво обидится и тогда их  медовый месяц превратится в ад. Он натянул штаны, вышел на крыльцо и увидел картину (мать его за ногу!): корова Зорька стояла посреди двора в луже, гордая и независимая, а рядом с ней, действительно, бродил кругами  Борька, который уже оклемался от свадебного самогона и теперь с интересом посмотрел и на Кольку, будто припоминая, не он ли его вчера поил этой гадостью.

— Давай, зятёк, хватай корову за рога и держи! — скомандовала тётя Шура. — А я Борьку отгоню!

Колька попытался ухватить Зорьку за рога, но корова, видимо, тоже была с похмелья и поэтому сегодня имела скверный характер. Она резко  мотнула головой, и Колька, не удержавшись, шлёпнулся прямо в лужу, в  которую тут же на радостях долила и добавила отходов Зорька.

— Тьфу, зараза! — выругался Колька, вытирая с лица навозную жижу.

— Ничего, зятёк, — ухмыльнулась тётя Шура. — Это даже  к счастью! Говорят, если в первую брачную ночь в навоз упасть лицом, то дети богатырями будут!

Когда Колька, мокрый, грязный и злой, вернулся в комнату, Люська уже сладко посапывала, утомлённая долгим ожиданием. Колька посмотрел на неё, на свои грязные руки и понял: первая брачная ночь официально переносится на неопределённый срок...

Прошла почти неделя. Колька и Люська уже начали привыкать к тому, что они муж и жена, хотя до супружеских отношений у них так и не дошло. То корова убежит, то тётя Шура зайдёт «на огонёк на секундочку», то баба Зина припрётся посплетничать и поохать...

И вот однажды, когда все обстоятельства сложились очень  удачно (тётя Шура уехала в райцентр за комбикормом, баба Зина лежала с радикулитом, а Борьку наконец-то заперли в сарае), Колька решил:

— Всё! Пора!

— Люсь, — сказал он торжественно. — Сегодня наш день! Я чувствую, что перестройка в моём организме наконец-то вся  готова к полному ускорению!

— Ой, Коль, — розово засмущалась Люська. — А может, сначала поедим? А то сил никаких нет!

— Какая еда?! — возмутился Колька. — Любовь, она, знаешь, как топливо для трактора? Без неё никуда не поедешь!

Он уложил Люську на кровать и начал действовать по всем правилам тракторной науки. Сначала проверил «сцепление» (погладил по коленкам), потом «подачу топлива» (поцеловал в шейку под ухом и пупок), и наконец перешёл к прямому  «зажиганию»...

Люська тут же сомлела окончательно. Она никогда не думала, что сравнения её с трактором могут быть такими возбуждающими. Когда Колька жарко шептал ей на ухо:
— «Сейчас мы заведём мотор, Люсь, сейчас мы дадим полный газ!», она чувствовала, как по телу разливается приятная дрожь.

И вот, когда Колька уже почти достиг своей цели, за окном раздался душераздирающий крик:

— Людьмишки! Горим! Караууул! Сарай горит!

Это была опять баба Зина. Несмотря на свой радикулит, она выползла на улицу и увидела, что от сарая с сеном валит дым.

Колька замер. Люська открыла глаза.

— Коля, — прошептала она. — Там же какой-то пожар!

— Да гори оно всё огнём! — завопил Колька в сердцах. — Я уже полгода ждал этого момента!

Но долг гражданина и зятя оказался сильнее. Колька вскочил, опять натянул штаны и выбежал на улицу. Сарай действительно горел. Оказалось, что дед Кузьмич, очухавшись после свадьбы, решил покурить тайком на сеновале и, естественно, уснул с сигаретой.

Колька, как заправский тракторист, не растерялся. Он подогнал свой трактор, снял плуг, прицепил бочку с водой и начал тушить пожар. Тушили всем миром часа три. Сарай, правда, спасти не удалось, а  деда Кузьмича вытащили,  чумазого, закопчённого, но живого и даже с дымящейся сигаретой в зубах.

Когда Колька, усталый, мокрый и пропахший дымом, вернулся домой, Люська  опять  сладко спала. Колька лёг рядом, обнял её и подумал:

— «Ничего. Завтра точно всё  получится! Гадом буду!»

Наутро Колька проснулся с твёрдым намерением довести дело до конца. Он даже составил поэтапный  план, как заправский механик:

1. Отключить на время  тёщу (отправить её в магазин за хлебом, хотя хлеба в магазине всё равно не было!).

2. Заблокировать бабу Зину (подпереть её калитку палкой).

3. Изолировать деда Кузьмича (дать ему бутылку самогона и запереть в сарае).

План его сработал идеально. К обеду в доме воцарилась тишина. Колька и Люська остались одни.

— Ну, Люсь, — сказал Колька, сильно  волнуясь, как перед первой поездкой на новом тракторе. — Готова?

— Готова, — выдохнула с дрожью в голосе Люська.

И вот тут, когда Колька уже приступил к самым активным действиям, он вдруг вспомнил, что забыл кое-что важное. Самое важное!
То, без чего не обходится ни один серьёзный процесс в ответственном  тракторном деле...

— Люськааа, — прошептал он, замерев, как истукан. — А у тебя есть... ну это... смазка?

— Чего? — не поняла Люська.

— Смазка! Масло машинное! Солидол там, или литол! — зачем-то уточнил Колька.

— Ты что, сдурел? — возмутилась Люська. — Какое масло? Я тебе что, трактор?

— Нууу, для лучшего скольжения! — на полном серьёзе объяснил Колька. — У нас в двигателе без масла никак,  сразу же заклинит!

Люська захохотала так, что с печки чуть не свалился ошарашенный кот.

— Коль, ты дурак, но очень милый, — сказала она, отсмеявшись. — Давай уж без масла, авось не заклинит!

И у них всё получилось! Получилось так, что кровать скрипела, как гроза над деревней, даже кот с перепугу убежал на улицу, а у соседей, говорят, люстра качалась целый час...

Колька, вдохновлённый своим первым  успехом, продолжал «пахать», как трактор на весенней вспашке. Он пыхтел, кряхтел и приговаривал:

— Так, Люсёк, сейчас переключим на вторую скорость! А теперь на третью! Держись, сейчас будет полный привод!

Люська хохотала и стонала одновременно, и этот дуэт был, наверное, самым странным звуком, который когда-либо слышали стены этого старого дома.

Наконец, когда Колька, обессиленный, рухнул рядом с Люськой, он выдохнул:

— Ну всё, Люсик!
Двигатель заглушён. Техосмотр пройден полностью!

— Коль, — прошептала довольная Люська, прижимаясь плашмя  к нему. — Ты у меня самый лучший тракторист на свете!

Так свершилась первая брачная ночь Кольки и Люськи, которая случилась аж через полторы недели после их свадьбы...

Прошёл месяц. Колька и Люська жили душа в душу, если не считать того, что жить им было негде,  точнее, жили они в доме тёти Шуры, а это, сами понимаете, то ещё удовольствие. Тёща контролировала каждый их шаг, каждый вздох и каждый поход в туалет.

— Надо нам с тобой своего жилья, — твёрдо сказал однажды Колька.

— Надо, — согласилась Люська. — А где взять?

— В колхозе хату обещали дать, старую, заброшенную. Но там ни мебели, ничего. Надо в город ехать, всё покупать...

И вот в один прекрасный субботний день (когда по телевизору показывали очередной съезд народных депутатов, и все, кто мог, сбегали из дома подальше от этой зелёной тоски), Колька с Люськой отправились в город.

Колька, как всегда, был при исполнении: кепка набекрень, в руках авоська с пустыми банками (на случай, если удастся достать молока или ещё чего дефицитного), за пазухой  три рубля денег и справка от колхоза, что он, Колька Свистунов, действительно нуждается в улучшении жилищных условий...

Город встретил их привычным перестроечным пейзажем: длинные  очереди у магазинов, злые лица продавщиц и запах дешёвых духов «Красная Москва», смешанный с ароматом жареных пирожков, которые пекли где-то в ближайшей подворотне.

— Ну, куда сначала? — спросил Колька.

— В мебельный, конечно! — ответила Люська.

Мебельный магазин в городе был один, и назывался он гордо  «Уют». На деле же это был сарай, где стояли три шкафа (все с одним треснутым  стеклом), два дивана (на одном не хватало ножки, на другом  половины пружин) и стол, который качался так, что на нём нельзя было даже стакан поставить.

— Чего надо? — лениво спросила продавщица, женщина с невероятно пышной причёской и таким же невероятно презрительным выражением лица.

— Нам бы мебель, — робко начал Колька. — Молодым. Женились недавно.

— А мне-то что? — отрезала продавщица. — Вон, смотрите. Что есть, то есть. Шкаф вон, польский, всего пятьсот рублей!

Колька присвистнул. Пятьсот рублей, это его зарплата за полгода, если не пить и не есть совсем!:

— А подешевле  ничего нет?

— Есть, вооон тот, — продавщица кивнула на шкаф, у которого вообще не было задней стенки. — Всего триста. Сами доску или фанеру прибьёте, и норм!

— А диван?

— Диван есть, венгерский, хорошо  раскладывается. Правда, механизм немного сломан, но если лечь и не сильно дёргаться, то ничего, лежать можно...

Люська чуть не заплакала. Она уже  представляла себе уютную квартирку с красивой мебелью, а тут... такое...

— Коль, — прошептала она. — Может, не надо?

— Надо, Люсь, надо, — твёрдо сказал Колька. — Берём шкаф без задней стенки и диван без механизма. Зато будут наши! Сам сделаю всё!

Пока они договаривались с продавщицей, в магазин зашёл странный мужик в кожаном пальто и с огромным портфелем. Мужик огляделся, подошёл к прилавку и, не глядя на продавщицу, сказал:

— Два польских шкафа и румынскую стенку. Заверните...

Продавщица, которая только что была злой и презрительной, вдруг расцвела, как майская роза:

— Ой, конечно, конечно! Сейчас всё организуем! Откуда дрова? — спросила она шёпотом.

— Из леса, — так же шёпотом ответил мужик. — Вечером на стоянке у вокзала!

Колька с Люськой переглянулись. До них дошло сразу: это спекулянты паролями обмениваются! Те самые, о которых по телевизору говорят, что они враги перестройки и всякого  ускорения!

— Люсь, — зашептал Колька. — Ты поняла? Деньги у них есть! Мебель они достают!

— И что? — не поняла его  Люська.

— А то! Надо с ними поближе  познакомиться!

Колька, недолго думая, подошёл к мужику и сказал:

— Здорово, начальник! Слышь, выручи молодожёнов! Может, и нам чего подкинешь? Не дорого!

Мужик оглядел Кольку с ног до головы, оценил его кепку, авоську и деревенский загар и хмыкнул:
— А что надо?

— Да нам бы диван нормальный и шкаф, чтоб не разваливался.

— Есть. Вечером приходи на вокзал. С собой бери... — он оглянулся и прошептал: — Сало, самогон и, если есть, икорку кабачковую. В обмен на мебель.

— Договорились! — обрадовался Колька...

Вечером Колька и Люська, нагруженные банками с самогоном, куском сала (последним, между прочим, которое тётя Шура прятала под половицей! Ой, что будет?) и тремя банками кабачковой икры, пришли на вокзал.

Вокзал в городе был местом легендарным. Здесь торговали чем угодно: от ворованных запчастей до иностранных журналов с голыми бабами. Здесь же, в подвале, находился подпольный цех, где делали мебель из того, что удавалось украсть с мебельной фабрики.

Мужик в кожаном пальто, которого звали, как выяснилось, Степан, провёл их через чёрный ход, мимо каких-то бочек с соляркой и спящих бомжей, и наконец они оказались в подвале.

Зрелище было то ещё. В подвале стояли три станка, на которых пилили, строгали и всё подряд клеили. В углу валялись горы опилок, пахло лаком и вонючим потом. Работали здесь такие же мужики, как Колька, только уже совсем  городские, с хитрыми глазами и золотыми из латуни  зубами...

— Эй, клиенты к вам! — крикнул им Степан. — Знакомьтесь, это Колян и Люська, молодожёны из деревни. Им диван нужен и шкаф.

— А что дают? — спросил один из рабочих, здоровенный детина с татуировкой «Север» на руке.

— Сало, самогон и икра, — доложил Колька, выкладывая припасы на стол.

Детина подошёл, понюхал самогон, довольно крякнул:

— Хороший первач! Деревенский, сразу видно. По рукам!

И завертелось...
Кольку оставили в подвале,  помогать грузить готовую мебель, а Люську отправили наверх, в «офис»,  так называлась теперь подсобка, где сидела жена Степана, тётя Роза, и пила чай с сушками.

— Садись, девка, — сказала тётя Роза. — Чего стоять? Сейчас твоему мужику нагрузим, что надо. Только смотри, никому ни слова! А то менты нагрянут, и всё, прощай перестройка!

— А вы давно этим занимаетесь? — спросила Люська.

— Да уж год как, — вздохнула тётя Роза. — Как Горбач свой закон дурацкий придумал, так и пришлось крутиться. Раньше-то муж на заводе работал, а теперь что? Завод стоит, зарплату не платят. Вот  мебелью и балуемся...

Тут в подсобку заглянул Степан и сказал:

— Розочка, тут это... клиент пришёл, мент. Глотов, из Верхних Лягушек. Говорит, по делу...

— Какой ещё Глотов? — насторожилась Люська. — Это ж наш участковый!

— Ваш?! — ахнула тётя Роза. — Ой, беда! Сейчас облаву нам устроит!

Но Глотов, войдя в подвал, облаву не устроил. Он вообще вёл себя странно: оглядывался, мялся и, наконец, выдал:

— Мужики, выручайте! Тесть приезжает, завтра. А у меня в доме ни стула, ни стола. Продайте чего-нибудь недорого. Я заплачу... ну, чем могу!

— Чем? — хитро прищурился Степан.

— Ну... могу не замечать, что вы тут мебелью торгуете, — предложил ему  Глотов.

— А мы  так и тебя не замечаем, — засмеялся детина с татуировкой. — Ты сам к нам пришёл с просьбой, значит, ты теперь наш  соучастник!

Глотов даже побледнел. Он понял, что сам попал в ловушку. Теперь, если он закроет этот цех, его самого посадят за пособничество. А если не закроет, то его могут посадить за взятку. Перестройка, мать её!

— Ладно, — махнул рукой Степан. — Бери стол и два стула. Бесплатно. Но с условием: если к нам менты нагрянут, ты первый нас об этом предупредишь заранее. Договорились?

— Договорились, — выдохнул Глотов и, схватив стол и стулья, пулей вылетел из подвала.

Люська смотрела на всё это и думала:

—  «Боже, куда мы попали? Это же настоящий подпольный бизнес! Как в кино про мафию!»

Мебель Кольке с Люськой отгрузили знатную: диван-книжка, почти новый, только без одной подушки (но они сказали, что это итальянский стиль, так и надо), шкаф польский, целый, даже со стеклом, и тумбочку под телевизор.

— Нагрузка  вооо! — довольно сказал Колька, укладывая всё это на телегу, которую одолжили у знакомого Степана. — Теперь заживём!

Но до дома нужно было ещё доехать. А дорога из города в Верхние Лягушки была та ещё: грунтовка, разбитая лесовозами, яма на яме...

Ехали медленно. Лошадь, которую дали в придачу к телеге, была старая, сонная и, кажется, тоже переживала перестройку по-своему: она постоянно останавливалась и смотрела вдаль, будто ждала, что оттуда придёт лучшая жизнь со вкусным овсом.

— Но, милая, нооо! — понукал её Колька, но лошадь только вздыхала и продолжала стоять.

Вдруг откуда ни возьмись, начался  дождь. Да не просто дождь, а ливень, какой бывает только в перестроечных фильмах про тяжёлую деревенскую жизнь. Вода хлынула,  как из ведра. Колька с Люськой попытались укрыться под каким-то кустом, но толку от этого было мало.

— Коль, мебель! — закричала Люська, видя, как вода заливает диван.

— Ай, чёрт! — Колька скинул с себя куртку и накрыл ею шкаф. Люська сняла кофту и накрыла диван.

Сами они промокли до нитки, но мебель всё же спасли. Когда дождь, наконец, кончился, они стояли посреди дороги,  мокрые, злые, но с чувством выполненного долга.

— Ну и денёк, — простонал Колька.

— Зато мебель наша, — улыбнулась ему Люська.

Домой они добрались уже ночью. Тётя Шура, увидев их, всплеснула руками:

— Ой, батюшки! Да вы ж мокрые совсем! И что это за хлам вы привезли?

— Не хлам, мам, — обиделась Люська. — Это наша новая мебель. Польская.

— Польская? — усомнилась тётя Шура. — А чего ж она такая мокрая?

— Дождь, — коротко объяснил Колька и, даже не поужинав, рухнул на диван (без одной подушки) и мгновенно уснул.

Люська легла рядом. Диван, хоть и был мокрым, оказался очень  удобным.

— Люсь, — прошептал сквозь сон Колька. — А хорошо, что мы съездили. Теперь у нас свой угол будет.

— Свой, — согласилась Люська и тоже вырубилась...

Пока Колька с Люськой обустраивали своё гнёздышко, Лёха и Светка тоже не теряли времени даром. Они решили строить свой дом.

— Зачем нам с твоей мамой жить? — рассуждал Лёха. — У неё там и так тесно, куры, поросята. А мы молодые, нам своё пространство нужно!

— Своё пространство, — мечтательно повторила Светка. — Чтобы никто не мешал!

Место под строительство им выделили на краю села, рядом с лесом. Место было красивое, но дикое: сплошной бурьян в рост человека и кусты, в которых, по слухам, водились змеи.

— Ничего, — бодро сказал Лёха. — Мы тут всё выкорчуем, выровняем и построим терем-теремок!

Начали с фундамента. Лёха, как бывший стройбатовец, подошёл к делу со всей ответственностью. Он нарисовал план, рассчитал, сколько нужно цемента, песка и щебня, и отправился к председателю дяде Пете просить машину.

— Машину? — удивился дядя Петя. — А на что тебе машина? У тебя ж две руки и одна голова. Давай, бери тачку и вози песок с карьера. Бесплатно вообще! Перестройка, брат, она всех уравняла!

Лёха в сердцах плюнул, но делать нечего. Взял тачку и пошёл на карьер. А Светка, оставшись одна на участке, решила начать выкорчёвывать кусты. Кусты были старые, корявые, с корнями толщиной в руку.

— Ничего, — сказала Светка, надевая рукавицы. — Я сильная, я справлюсь!

Она вцепилась в первый попавшийся куст и начала тянуть. Куст не поддавался. Тогда она упёрлась ногой и рванула что есть силы. Куст поддался, но вместе с ним вылетела и Светка, которая кубарем покатилась вниз по склону и приземлилась прямо в метровую  крапиву.

— А-а-а! Чёёёрт! — заорала она, выскакивая из крапивы и начиная чесать обожжённые руки и ноги.

— Ты чего орёшь? — раздался голос сверху.

Это была баба Зина. Она, как всегда, оказалась тут, как тут, будто у неё был радар на чужие неприятности.

— В крапиву упала, — пожаловалась Светка.

— Эх, молодёжь! — покачала головой баба Зина. — Крапивы испугались! А мы в войну крапиву ели, щи варили! И ничего, выжили. Давай уж помогу!

Баба Зина, несмотря на возраст и радикулит, оказалась проворной. Она быстро выкорчевала три куста, а Светка только успевала оттаскивать корни.

— Спасибо, баба Зина, — поблагодарила ее Светка.

— Да ладно, — отмахнулась та. — Помру я скоро, так хоть людям польза будет. А ты, глядишь, и помянешь когда меня добрым словом!

Прошло два месяца... Фундамент был залит, стены начали расти, как грибы после дождичка.
Лёха, как заправский прораб, важно  командовал:

— Светка, давай раствор! Тащи кирпичи! Не спи, а то до зимы не управимся!

Светка таскала, месила, подавала. Руки у неё стёрлись в кровь, спина болела, но она не жаловалась. Она понимала: это их будущий дом, их крепость...

Но была одна проблема, это  стройматериалы. То, что обещал председатель, доставлялось с трудом. Вместо леса привозили горбыль, вместо кирпича почти один  бой. Приходилось как-то  крутиться.

— Лёх, — сказала однажды Светка. — А давай к спекулянтам сходим, как Колька? Может, они нам  помогут?

— Не, — отмахнулся Лёха. — Я честный человек. Я в стройбате служил, Родине присягал. Не буду я с этими жуликами связываться!

Но судьба распорядилась иначе. Как-то раз, когда они сидели без цемента и без денег, к ним на участок пришёл... Глотов... Участковый оглядел стройку, покачал головой и сказал:

— Хреново вы строите, ребята! Долго так будете!

— А Вы что, эксперт? — огрызнулся Лёха.

— Я не эксперт, — вздохнул Глотов. — Я алкаш бывший. Но у меня есть знакомые, которые могут помочь с материалами. Недорого, кстати!

Лёха напрягся:

— А Вы чего, теперь ещё и стройматериалами торгуете?

— А что делать? — развёл руками Глотов. — Зарплата мизерная, а попить охота. Вот и кручусь. Кстати, я теперь не просто Глотов, я Глотов-предприниматель. У нас теперь это модно, предпринимательство. Перестройка, мать её!

Лёха подумал, подумал и согласился. Через неделю Глотов привёз им на телеге отличный лес, цемент и даже окна пластиковые, правда, одно разбитое.

— Откуда это? — спросила его  Светка.

— С развалов, — уклончиво ответил Глотов. — С развалов нашей Родины!

Дом теперь рос не по дням, а по часам. Лёха и Светка работали с утра до ночи, валились с ног, но были счастливы. А по вечерам, когда солнце садилось за лес, они сидели на брёвнах, пили чай из термоса и мечтали.

— Вот поставим окна, — говорил Лёха, — будет так светло!

— Вот поставим печку, — эхом  вторила Светка, — будет очень тепло!

— А вот родим детей, — добавлял Лёха, — будет очень  шумно!

— Ой, Лёх, — пунцово  краснела Светка. — Рано ещё нам о детях. Дом сначала достроить надо!

Но Лёха уже вовсю размечтался. Он обнял Светку и прошептал в ухо:

— А давай прямо сейчас начнём? Ну, пока тренироваться?

— Где? — засмеялась Светка. — На брёвнах, что ли?

— А почему бы и нет? — Лёха был настроен очень решительно. — Мы люди простые, деревенские. Нам перины не нужны!

И случилось это прямо на брёвнах, под звёздным небом, под запах свежеструганой доски и под звуки лягушачьего хора из ближайшего болота. Это было, может, не очень удобно, но чертовски романтично!

Наутро они проснулись от того, что солнце светило прямо в глаза, а на них с интересом смотрела баба Зина.

— Ох, молодёжь, — покачала она головой. — Совсем стыд потеряли. Всю ночь тут, на брёвнах... Я всё слышала!

— Чего Вы слышали? — покраснела Светка.

— Всё! — заявила баба Зина. — И как Лёха говорил «Сейчас перевернём бревно», и как ты кричала «Осторожно, у меня там уже  заноза!». Я  не судья, но совет вам  да любовь!

Лёха со Светкой переглянулись и расхохотались. Баба Зина, конечно, та ещё сплетница, но без неё в деревне было бы совсем скучно...

В районе началась очередная кампания по борьбе с пьянством и самогоноварением. Сверху спустили директиву: активизировать работу, выявлять, пресекать, наказывать!

Глотов, как участковый, получил строгий приказ: провести рейды по всем подозрительным  точкам. А точек этих в Верхних Лягушках было... каждая вторая хата!

Глотов задумался. С одной стороны, приказ надо выполнять. С другой,  он сам был главным потребителем этой продукции. И не только потребителем, но и, как мы помним, активным участником подпольной торговли...

— Что делать? — спросил он сам себя, глядя в мутное зеркало.

Решил всё же действовать по-хитрому. Сначала составил список самых активных самогонщиц. На первом месте, конечно, была баба Зина. Потом тётя Шура. Потом ещё несколько бабок, которые гнали самогон ещё при Сталине и считали это своим священным долгом.

— Значит так, — решил Глотов. — Пойду один пока к бабе Зине первой. Она старая, вредная, но, может, как-то договоримся.

Баба Зина встретила Глотова на пороге своей хаты с кочергой в руках:

— Чего надо, служивый?

— Зинаида Петровна, — начал Глотов почти официально. — Поступил сигнал, что Вы занимаетесь самогоноварением.

— Кто это Вам так насигнализировал? — прищурилась баба Зина.

— Источник не разглашается!

— Ах, не разглашается?! — завелась, как двигатель трактора  баба Зина. — Да я сама на тебя насигнализирую! Ты вон, третьего дня у меня же пол-литра взял в долг и до сих пор не отдал!

Глотов даже  поперхнулся. Баба Зина продолжала:

— А ещё участковый называется! Порядок он  наводит! Самый главный самогонщик в районе, а туда же,  бороться с нами!

— Тише ты! — зашипел Глотов. — Услышит кто!

— А пусть слышат! — набирала высоту и не унималась баба Зина. — Пусть все знают, какая у нас власть!

Глотов сразу понял: с этой не договоришься. Он развернулся и ушёл. Баба Зина ещё долго кричала ему вслед, размахивая кочергой и обещая написать письмо самому Горбачёву...

На следующее утро Глотов, собравшись с духом, решил провести рейд уже официально. Он пригласил понятых,  деда Кузьмича (который всё равно ничего не соображал после вчерашнего) и Кольку (как представителя молодёжи).

Первым делом пошли к тёте Шуре. Тётя Шура, увидев на пороге Глотова, Кольку и деда Кузьмича, сразу поняла, в чём дело.

— Чего надо? — спросила она, круто  подбоченившись.

— Проверка, — официально заявил Глотов. — Имеются сведения о незаконном производстве алкогольной продукции!

— Какая продукция? — удивилась тётя Шура. — У меня же  квас! Квас домашний, для внуков!

Глотов прошёл в дом. Квас действительно был. Целая фляга кваса. Но Глотов, нюх которого был натренирован годами употребления, учуял, что квас этот с каким-то секретом.

— А ну-ка, дайте попробовать, — попросил он.

Тётя Шура налила ему кружку. Глотов отхлебнул и понял: это не квас. Это самогон, разбавленный квасом для маскировки. Но вкус был божественныыыый!
Самогон тёти Шуры славился на всю округу мягкостью и особой  чистотой.

— Ну как? — спросила тётя Шура, глядя на Глотова в упор, как удав на кролика.

Глотов допил кружку, вытер усы и сказал:

— Хороший квас. Очень хороший. Никаких нарушений у Вас не обнаружено!

Колька, который всё это время стоял ни жив ни мёртв (всё-таки тёща!), облегчённо выдохнул. Дед Кузьмич, который ничего не понимал, просто кивал и улыбался беззубым ртом.

— А соседку, бабу Зину, проверить не хотите? — ехидно спросила тётя Шура. — У неё там, говорят, целая лаборатория!

Глотов вздохнул. Пришлось идти к бабе Зине уже официально. Баба Зина, предупреждённая, видимо, своими тайными каналами, встретила их с пирогами:

— Ой, гости дорогие! Проходите, садитесь! У меня только пироги с капустой, ничего больше нет!

Глотов прошёл в дом. В доме пахло пирогами, но также пахло и брагой, и ещё чем-то химическим.

— А это что? — спросил Глотов, указывая на кастрюлю, стоящую в углу.

— А это борщ! — быстро сказала баба Зина. — Вчерашний, кислый уже, выливать надо.

Глотов заглянул в кастрюлю. В кастрюле плавала какая-то муть, и пахло от неё отнюдь не борщом.

— Ну, Зинаида Петровна, — начал Глотов. — Придётся составить протокол!

Баба Зина вдруг зарыдала, упала на колени и заголосила белугой:

— Не губи, кормилец! Я ж одинокая, старая! Мне пенсии не хватает! Вот и кручусь, как могу! А для кого я гоню? Для людей! Для праздников! Сама-то я не пью, только понюхаю иногда для аппетита!

Глотов даже как-то растерялся. Он не ожидал такого поворота. Понятые,   Колька и дед Кузьмич  смотрели на него с немым укором.

— Ладно, — махнул рукой Глотов. — Живи пока. Но имей в виду: если ещё раз поймаю,  посажу!

Баба Зина мгновенно перестала рыдать, вскочила и сунула Глотову в широченный карман трёхлитровую банку с прозрачной жидкостью:

— Это тебе, сынок, за доброту. Квас домашний. Пей на здоровье!

Так закончился первый и последний рейд Глотова по борьбе с самогоноварением в Верхних Лягушках...

Наконец настал тот день, когда Колька с Люськой въехали в свой собственный дом. Дом был старый, но они его подремонтировали: стены побелили, полы перестелили, печку сложили заново.

Мебель, привезённая из города, заняла своё почётное место. Диван без одной подушки стоял в углу, шкаф польский (с задней стенкой, которую Колька прибил из фанеры) гордо возвышался у стены, а тумбочка приютилась под единственным окном.

— Ну, Люсь, — сказал Колька, обводя рукой и глазами комнату. — Наше теперь  гнёздышко!

— Наше, — улыбнулась Люська и вдруг громко расплакалась.

— Ты чего? — испугался Колька.

— От счастья, — всхлипнула Люська. — Я так долго этого ждала. Своего угла. Своего мужа. Своей такой счастливой жизни!

Колька обнял её, и они долго стояли так посреди комнаты, слушая, как за окном поют птицы и мычит корова тёти Шуры (которая уже успела прийти проведать молодых).

Новоселье решили отметить скромно, по-семейному. Пригласили тётю Шуру, бабу Зину (куда ж без неё), деда Кузьмича, Лёху со Светкой и, конечно, опять Глотова.

Стол накрыли прямо на веранде. Тётя Шура принесла свой фирменный «квас», баба Зина  пироги, Светка  соленья, варенья, а Глотов  ящик... лимонада. Все сделали вид, что в это  поверили...

— Ну, за новоселье! — поднял тост Колька.

— За новую жизнь! — поддержала Люська.

— За перестройку! — неожиданно торжественно сказал Глотов. — Чтоб она нас всех построила, но не сломала!

Выпили, закусили. Разговор зашёл о жизни, о планах, о будущем.

— А я, между прочим, — похвастался Лёха, — дом почти достроил. Осталось крышу покрыть и печь сложить.

— Молодец, — похвалила тётя Шура. — Хозяйственный мужик. Светке повезло!

— А мы, — вставила Светка, — может, скоро ребёнка заведём!

— Ой, как хорошо! — всплеснула руками баба Зина. — А я нянчиться буду! Я старая, мне всё равно делать нечего!

Глотов сидел задумчивый и всё поглядывал на банку с «квасом». Наконец не выдержал, налил себе ещё.

— Эх, — вздохнул он. — Хорошо у вас тут, в деревне. Спокойно. Не то,  что в городе. Там сейчас такое творится! Кооперативы эти, мафия, спекулянты! Страшно выходить на улицу!

— А ты к нам переезжай, — предложил Колька. — У нас места много. Будешь участковым при колхозе.

— Подумаю, — улыбнулся Глотов.

Поздно вечером, когда гости разошлись, Колька и Люська остались вдвоём. Они сидели на крыльце, смотрели на звёзды и слушали тишину.

— Коль, — прошептала Люська. — А как ты думаешь, что дальше будет?

— С нами?

— Со всеми. Со страной. С перестройкой этой?

— А кто его знает, — пожал плечами Колька. — Говорят, скоро вообще капитализм будет. Магазины откроют, колбаса в тысяче сортов  появится. Может, и жить легче станет!

— А может, и тяжелее, — вздохнула Люська. — Кто этих начальников- то знает?

— Не боись, Люсик, — обнял её Колька. — Мы то точно выживем. У нас руки есть, голова на плечах. И любовь!

Они поцеловались. Где-то вдалеке замычал Борька, залаяла собака, и ночь накрыла Верхние Лягушки своим тёплым одеялом...

Прошёл год...
Перестройка продолжалась, страна так же менялась, и Верхние Лягушки менялись вместе с ней.

В колхозе уже не было председателя дяди Пети,  его сняли за пьянство и развал хозяйства. Новый председатель, молодой и энергичный, приехал из города и сразу начал внедрять хозрасчёт и самоокупаемость. Никто ничего не понял, но все кивали: надо, значит надо! Бум делать!

Колька всё так же работал на тракторе, но теперь уже не в колхозе, а в аренде. Он взял трактор в аренду и пахал землю тем, кто мог за это заплатить. Платили,  кто чем мог: деньгами, продуктами, самогоном. Колька сейчас  не бедствовал...

Люська родила сразу двойню,  мальчика и девочку. Назвали их Тишка и Ташка, за глаза Трактор и Тракторина. Тётя Шура была на седьмом небе от счастья и почти перестала пилить зятя (почти  потому,  что совсем перестать пилить зятя не может ни одна тёща в мире!).

Лёха и Светка достроили дом и тоже ждали ребёнка. Лёха работал плотником,  строил дома односельчанам, благо стройбатовские навыки сейчас  пригодились...

Баба Зина, несмотря на возраст, продолжала гнать самогон, но теперь уже легально, она зарегистрировалась,  как частный предприниматель и платила налоги. Правда, налоги были такие, что она плакала от них каждый месяц, но продолжала гнать,  не могла бросить своё любимое дело.

Дед Кузьмич, к удивлению всех, дожил до 92 лет и всё так же играл на гармошке, хотя уже ничего не слышал и не видел, но пальцы сами играли и всё помнили...

А Глотов...
Глотов действительно переехал в Верхние Лягушки. Он купил себе маленький домик, женился на продавщице Маньке (той самой, у которой хранилась канистра под свадебным платьем) и теперь работал не участковым, а сторожем при ферме. Говорят, он совсем бросил пить и даже начал ходить в церковь, которая открылась в соседнем селе...

Перестройка постепенно заканчивалась. Впереди были девяностые, лихие и страшные, но пока никто об этом не знал.
А в Верхних Лягушках жизнь текла своим чередом: люди рождались, женились, умирали, строили дома, гнали самогон и верили в самое лучшее...

Как-то вечером Колька и Люська сидели на крыльце своего дома. Двойняшки спали в люльке, которую Колька смастерил из старой автомобильной камеры (удобно очень  и подвешивается куда хочешь). На западе догорал закат, пахло сеном и парным молоком.

— Люсь, — сказал Колька. — А мы  хорошо живём, правда же?

— Хорошо, — согласилась Люська. — Главное, что вместе!

— А помнишь нашу свадьбу? — засмеялся Колька. — Как баба Зина стену проломила, как бык Борька самогон пил, как мы с тобой... ну, это... полторы недели до первой брачной ночи добирались?

— Ой, не напоминай! — засмеялась Люська. — До сих пор стыдно!

— А чего стыдно то? — удивился Колька. — Весело же было! И сейчас весело. И дальше будет весело. Потому что мы с тобой вместе!

Они долго целовались, а над Верхними Лягушками взошла луна, большая, круглая, как блин, который печёт тётя Шура по воскресеньям...

И всем было сейчас хорошо.
По крайней мере, в этот момент...
Пока беда еще где-то только только  готовилась...

Продолжение следует...