КН. Глава 14. Босиком по углям чистилища

Глава 14. Босиком по углям чистилища.
Воробышек появилась на свет в сточной канаве. Мать её бросила сразу и поэтому крошка была вскормлена вином и выращена в борделе. Но её несчастья только начинались. В три года она потеряла зрение и только в семь лет обрела его снова. Четыре года полной слепоты ребёнка в самый пик созревания его личности! Впоследствии, из-за того, что жила в борделе, ей запретили учиться школе. Ещё позже, подростком, вместе с отцом, бродячим музыкантом, она подрабатывала уличной артисткой, хотя и не знала никогда нотной грамоты и всегда заучивала слова и музыку наизусть. Со слепого своего детства воробышек просто видел свои песни и понимал, что хотя талант у него и невелик, зато сердце большое. Главное оставаться страстной, искренней и упорной душой, тогда попадание в любую аудиторию будет практически гарантировано. А нескончаемые беды надо научиться превращать в катализаторы своих успехов. Даже впоследствии смерть своей двухлетней дочки. Первое прозвище у неё было «ласточка трущоб», затем просто Пиаф - воробышек. На самом деле она всегда оставалась бедной и несчастной шлюхой, желающей просто выжить. Детская слепота научила её главному жизненному правилу, которое она с тех пор всё время пыталась донести миру: «Только путешествие сквозь тьму создаёт человеческую душу». Ад, а не рай - вот что на самом деле творит человеческие души! В раю без страданий можно только разлагаться! Но кто же из людей в состоянии понять и принять настолько непреложную истину?!

На редкость творческая натура Эдит Пиаф привыкла всё заработанное растрачивать в ноль, не могла ничего хранить или тем более копить. Её никогда не приучали мыться, она не умела следовать за аккомпанементом, никогда не училась читать и писать. Всему учили любовники, даже хорошему. Потом научилась сама верховодить и всех всему обучать, в том числе и постельному ремеслу, как до неё в семнадцатом веке такое делала великая куртизанка Нинон Ланкло. Как и её предшественница, даже самых впоследствии великих учила жизни Эдит Пиаф и они оставались ей на всю жизнь благодарны. Этих же самых великих умела и ставить на место. Французы до сих пор гордятся тем, что когда нацистский рейхсминистр Йозеф Геббельс приказал ей петь перед элитой оккупантов, она опоздала на два часа, заставив новых повелителей мира ждать себя целых два часа, пока она соизволит перед ними явиться. Затем была аналогичная вечеринка с её давним знакомым Гитлером, устроенная всё тем же доктором Геббельсом, кичившимся тем, что он единственный в нацистской правящей верхушке имел степень доктора наук, вдобавок философии.
В зените славы навалились наркотики и алкоголь, опять же онкология возникла, куда без неё, вездесущей.  Каждый свой день Пиаф всегда считала последним. Детство лишённое любви превратило её в потрясающую и взбалмошную соблазнительницу с шилом в попе, вечную искательницу настоящей, бескрайней любви. Всю жизнь Воробышек безумно молила о ней, так ничего и не получив. А вот если бы отпихивалась, то, наверно, и не знала бы, куда от него спрятаться, того большого и великого чувства. Поскольку если действительно её хочешь, нужно от любви отвернуться и тогда она, как всякая женщина, сама начнёт досаждать со всех сторон, не будешь знать, куда спрятаться. Но Воробышек не была философиней, а всегда оставалась рабыней своих неумеренных страстей. Поэтому никогда ни от чего не пряталась, тем более от любви.
Эдит Пиаф (Эдит Джованна Гасьон) умерла в сорок семь лет от букета адских заболеваний и чрезмерно вредных привычек. Хоронили её ровно сорок тысяч безутешно рыдающих парижан. Попав в ад, Воробышек сильно удивилась отсутствию радикальных перемен вокруг. Как было плохо всё, так оно в сущности и осталось. Тот же морок отовсюду и полумгла несусветная. Тем не менее, Пиаф довольно быстро нашла и здесь подругу, которая полностью разделила с ней такое мнение о подозрительной неизменности окружающей среды обитания, умерла ты или по-прежнему живая. Оказывается, в принципе такое вполне в порядке вещей. Все миры примерно так и устроены. Повсюду один ад. А раем считается лишь некоторое послабление режима в аду. Скажем, подъём не в шесть утра, а временно в семь или даже в восемь. И побудку будет сипло кричать не дневальный демон в дверях, а смирный заложный покойник из выбившихся карьеристов.

Если Пиаф при жизни занималась спиритизмом, часто вызывала дух погибшего по её вине любовника, то её будущая подруга Айседора считала, что сама видит всех духов и демонов страсти, а одновременно расщедрившийся бог подал ей быть атеисткой, нонконформисткой и даже трансценденталисткой. Дора Дункан всегда считалась бунтаркой и детство с родителями музыкантами провела «с ключом на шее». Харизма у неё имелась невероятная, она повсюду и всегда пыталась организовать школы своего шикарного танца босиком, но все они с треском проваливались. Танцевать на пуантах считала жестоким извращением. Народный комиссар просвещения Анатолий Васильевич Луначарский поверил Айседоре, да так, что единственный разрешил ей под своё честное слово основать в Москве школу собственного танца и дал денег. Тут предприимчивой американке попался на глаза молодой русский поэтический гений, белокурый красавец Сергей Есенин. Внешне он напомнил Айседоре её умершего сына Патрика, а одновременно и белокурого бога Адониса. Затем Айседора Дункан и Сергей Есенин поженились, хотя ранее брак у неё вызывал омерзение. А тут вроде как пошло-поехало и ни разу не стошнило. Более того - не соскучилась по воле ни разу.

Деньги свои Айседора никогда не считала, да и муж ей попался исконно русский, то есть, тоже не жадный и расточительный, да ещё и действительно гениальный поэт. С таким явно не разбогатеешь, но так ведь и не задремлешь никогда. Приступы эпилепсии у и без того буйного поэта сделали замужество Дункан совершенно диким и непредсказуемым. Плюс ко всему Есенин был развратен как маркиз де Сад. Каждый день грозился убить жену, но развестись, естественно, нет. В принципе поэт и женился-то, только чтобы стать выездным. Когда нарком Луначарский умер, то его слово чести перестало действовать, а официального договора с властями не существовало. Поэтому школа Айседоры в Москве постепенно прекратила своё существование. Но при жизни благодетельного народного комиссара супруги успели выехать за границу. Великий поэт привычно хулиганил, портил чужое имущество, Айседора расплачивалась. За неадекватное поведение русского поэта выгоняли из отелей, впрочем, и сама Айседора не склонна была оплачивать своё с мужем проживание там, часто жульничала. Затем у Айседоры закончились деньги и русский поэт, понурив буйну головушку, вернулся на родину. До самой смерти Есенина они оставались законными мужем и женой, хотя тайком от Айседоры Сергей в момент и подженился на Софье, внучке Льва Толстого, но ненадолго, ровно до своей смерти. Однако Дункан его всё равно простила, своего белокурого и необыкновенно гениального бога Адониса. Тем более его всё равно скоро убили чекисты, имитируя, будто он сам повесился. Может быть и поэтому у него началась действительно всенародная слава и любовь. Ею люди часто отмечают только невинно убиенных, но никак не самоубийц, не тех, кто добровольно наложил на себя руки.

Песни на стихи замученного бесами чекистами бога Адониса русской поэзии до сих пор поёт вся Россия. А вот на стихи другого гения Маяковского ни одной песни не существует, может быть как раз потому что этот сам себя убил, потому и не живёт в душе русского народа. Это основной маркер всех тех, кто убил себя сам. В том числе и гениев - у таких практически полное отсутствие всенародной памяти. Их не оплодотворила естественная смерть, не дала отмашку на всемирное посмертное признание. Поэтому они и их творчество довольно быстро становятся никому не нужны. Их почти никто не хранит в сердце, к его творчеству не обращаются, кроме разве что критиков, никто не поминает, дней его поэзии повсеместно не проводит. Собственная душа Маяковского так и зависла неприкаянной между тем и этим светом. Ни один её принимать не хочет. Разумеется, вряд ли этот гений-самоубийца от безысходности затем пошёл в демоны или иные наймиты к Люциферу, всё же не тот уровень развития сущности. Но самую жестокую, самую неприкаянную для себя загробную жизнь он всё же обеспечил одним только выстрелом в голову, который разом обнулил всё и прикончил для него все остальные миры. На него легла ничем не смываемая вечная печать самоубийцы, от которой даже привычные ко всему бесы стали шарахаться.

После убийства Есенина, его жене Доре, бедствовавшей тогда в Париже, поскольку и тут никак не открывали её школу танца, пришла телеграмма от пока что здравствующего народного комиссара просвещения России Анатолия Васильевича Луначарского. Сообщалось, что Айседоре Дункан, как вдове великого поэта, причитается крупная сумма гонораров за издание нескольких книг Есенина, которые после его смерти срочно бросились издавать. Айседора отказалась от денег в пользу матери и сестёр своего погибшего и такого по сути несчастного бога Адониса. Хотя сама и крайне нуждалась в них. Жить ей как всегда было практически не на что.

Айседора привыкла всю жизнь находиться на краю пропасти. Её также обуревали разного рода мании, не хуже есенинских, вплоть до того, что всё более отчётливо различаемые ею демоны ада довольно быстро осмелели и принялись напрямую приглашать великую танцовщицу к себе в гости, порою просто донимали. Она даже было заколебалась перед возможностью наконец перестать мучиться, бросить всё и пойти с ними, уж очень уговаривали. Знаменитый свой танец «Примавера» Айседора создала по мотивам демонической картины Боттичелли именно на тему неотразимой заманухи в ад. Танцевала она эту картину от начала и до конца – исключительно в своей классической манере - босиком. С тех пор, несмотря на совершенно уникальную и очень простую хореографию танца, никто «Примаверу» так и не повторил, ни множество последователей в Москве, ни во всём остальном мире. Со временем танцевальные школы Дункан в Париже и Берлине закрылись, а потом и забылись намного быстрее, чем в Москве. Всё! Как и не было такой гениальной души! В принципе, такова цена любого прорыва в небеса босой человеческой души. Чрезвычайно быстро всё за тем треком порастает быльём.

Платья и шарфы на Айседоре всегда свободно развевались. Последние её слова, когда она в свободном ниспадающем платье и летящем длинном шарфе садилась в автомобиль были, разумеется, пророческими: «Прощайте друзья! Я отправляюсь на луну!». Шарф попал под заднюю ось, накрутился и в один страшный миг сломал ей шею. А демоны радостно подхватили готовый товар. Наверно они-то тот шарфик и накинули на ось. Осточертело как-то вот так с дамочкой бесконечно валандаться, уговаривать, словно порядочную. Как предупреждал её любимый Ницше, которого она всегда считала истинным философом танца: «Никогда не следует всматриваться в бездну, потому что бездна обязательно начнёт всматриваться в тебя!». Именно так и произошло. И всмотрелась та пропасть в неё и тут же затянула в себя, как и полагается бесконечно прожорливому чудовищу.

Во втором круге ада, помимо несчастного воробышка Эдит Пиаф и её невольной подружки по несчастьям и жизненным невзгодам Айседоры Дункан, засветились и сразу же оцифровались в аппаратуре пришлого спецназа ФСБ и по-настоящему звёздные скопления очень похожих на них, но всё же абсолютно других постояльцев ада. Также неуёмных поклонников Эроса, его батюшки Пороса и матушки Пении. А потом, в жужжащей преисподней пересортице, напротив, им стали всё чаще попадаться и настолько зашкаливающие отморозки и отморозовочки, что гостям-оперативникам, по-прежнему не перестающим жить в земных ориентирах ценностей и потому ранее никогда здесь даже на экскурсии не бывавшим, порой довольно удивительно всё это становилось. Так, что даже кожа пупырышками шла.

Тем благодарнее они восприняли внезапно живое участие к их проблемам как фонарики мило светящихся в аду сущностей Эдит Пиаф, по-французски Воробышка, и неразлучной с нею Айседорочки Дункан, которой в преисподней только тем и понравилось, что никто не пенял ей, что она босиком. Класс, в принципе, что ни говори. Лишь ненавидящие пуанты танцовщицы такое в состоянии понять и оценить. Эти нежные женщины и в аду оставались добрыми и участливыми к судьбам других людей, неважно кем те в итоге стали, перед тем, как попасть сюда. Пиаф, французский воробышек, первой подхватилась, как могла, стала помогать нагрянувшим откровенно живым людям, в неких странных одеяниях упорно пробивающихся куда-то, к только им известной цели, причём явно находящейся далеко за пределами вот этого железно очерченного второго круга. Их невидимая цель и в самом деле где-то там неслась вперёд, словно под горку скатывалась, прямиком в ненасытную адскую глотку.

Будучи теперь абсолютно эфемерными субстанциями, ничем особым помочь русским спецназовцам Дункан и Пиаф просто не могли. Но всё равно их моральное участие, их ангельски подбадривающее чириканье за спиной в натурально посмертном аду: «Чуть жив! Чуть жив!», пришлись обоим спецназовцам более чем по душе. «Пусть и не родина-мать воодушевляет, но хоть что-то!». Может быть, именно поэтому они заранее дали обещание девушкам на обратном пути как-нибудь помочь им вернуться в мир живых, а затем и отпраздновать сие действительно великое возвращение в ресторанах на их любимых набережной Дез Орфевр и бульваре Лёфебвр. Естественно, под бурные овации парижан, может быть к тому времени переставших рыдать по ним или хотя бы не ровно сорока тысяч. Однако, кто бы сомневался, но и остающиеся тысячи всё равно встрепенутся, сразу узнают своих давних кумиров, после чего от нахлынувшей беспредельной радости навсегда перестанут как прежде букву «ры» выговаривать.
Обе предельно жизнелюбивые феи ада от столь заманчивых перспектив возбудились как никогда и чего только не пели оперативникам ФСБ, как только при этом не пританцовывали словно бы босиком по адским углям, вскрикивая: «Ой, мамочки, припекает!». При этом «Волкодав», то есть, капитан Владик Хлебников, долго-предолго засматривался именно на Пиаф, словно бы проницая, что перед ним тот самый воробышек, средоточие так и невысказанной мировой любви, всеми предполагаемой основы всего на этом свете, почти такой же любви, какая была и у него с Наташей. Потому что, по сути, в глазах действительно сильных и мудрых мира сего они и в самом деле абсолютно ничем от воробышков не отличаются. Только с другими перышками и клювиком теперь была та птичка, поскольку и люди-то всё-таки повсюду немного разные.

Забегая вперёд, следует сказать, что впоследствии, гораздо-гораздо позже их первого знакомства, обе красавицы, Пиаф и Дункан, помогли успешно сорвать внезапную атаку отборных суккуб-коммандос, начавших пикировать из-под купола ада на десантников, за которыми увязались обе неугомонные актриски. Эта атака была предпринята по команде Люцифера и под непосредственным руководством верховной суккубы Ларисы, первой заместительницы сатаны, бывшей земной «валькирии революции». Великие говоруньи, певуньи и танцовщуньи, Пиаф и Айседора тогда попросту заболтали всякой всячиной летающих повсюду огромных штурмовых гадюк-суккуб, да с таким результатом, что те, едва приземлившись и заслушавшись бывших земных сирен, окончательно теряли ориентацию в пространстве, а также во времени. После чего дружно отканывали в никуда. А их командующая, теперь «красная барыня преисподней» Лариса Рейснер просто за голову хваталась, не зная, как об этом неожиданном разгроме доложить начальству. «Лисоплащ» и «Волкодав» меткими выстрелами из своих трансинфернальных дезинтеграторов смогли прямо на лету сбить, а потом и распылить несколько суккуб особо тяжёлого многомоторного класса, может быть даже беременных от какого-нибудь важняка-демона, приближённого сатаны. Другие сбитые суккубы принимали прежние псевдочеловеческие формы и тут же падали лицом вниз в искажённые новыми судорогами оболочки коренных обитательниц преисподней. И, слушая волшебное пение бывшей слепой девочки Эдит Пиаф, проникаясь великой «Примаверой» Айседоры Дункан, уже там безутешно рыдали и разбивали себе головы об камни.

Лариса не переставала удивляться приключившимся невиданным перформансам и настолько потрясающему побоищу её лучшей гвардии. Такое бы вооружение, как у этих двуногих козявок, да им бы с Львом Давидовичем ссудить во время гражданской войны! Хотя бы оснастить им великий бронепоезд реввоенсовета «Америку», своими рейдами по фронтам и тылам советской республики и без того выворачивавшего её наизнанку! Тогда бы и Фанни Каплан с такой пушечкой не промахнулась, выполнила до конца тайное задание Свердлова на заводе Михельсона! И мировой пожар не запоздал, потому что «красный демон всемирной революции» в этом случае уж точно бы добился своего, создал-таки небывалую, на всю Землю, красную республику, целиком и полностью состоящую из одних только трудовых армий благодарного человечества. Тогда, в логической оконцовке нового трека мировой истории, стало бы понятным и происхождение самого названия великого бронепоезда Реввоенсовета, подпалившего факел всемирного пожара. Ведь Троцкий приехал в Россию летом 1917 года начинать мировую революцию как раз из Америки, именно её идеалы воплощать. Заждавшиеся демоны кровавого передела мира, давно инкорпорированные в Россию, срочно подхватили его, тут же назначив председателем столичного Петросовета. Всего через два месяца, пока Ленин по обыкновению трусливо отсиживался в финском Разливе и финны его не выдали, обеспечив себе потом независимость, Петроградский совет во главе с Троцким и осуществил победоносный большевистский переворот, первый с цепи предстоящих перманентных революций по установлению на всей планете принципиально иного порядка идей и вещей. Это по его приказу будущий комиссар Балтфлота и верховная суккуба ада Лариса Рейснер на крейсере «Аврора» скомандовала «Пли!» его носовой орудийной башне по главной цели начавшейся всемирной революции - Зимнему дворцу и спрятавшемуся в нём русскому Временному правительству.

А теперь бывшая «валькирия революции» отдавала «Пли!» всем своим демонам и суккубам, без устали атакующим возмутительно живых землян из всё той же страны на Большой Земле, её бывшей родины. Но теперь она выступала за врага рода человеческого и они с ним откровенно проигрывали. Может быть потому что не существовало за её спиной легендарного бронепоезда Реввоенсовета красной советской республики, лишь угрюмые черти со всех сторон продолжали стеной валить на несдающиеся крупинки человеческой жизни, неизвестно каким ветром занесённые в кромешную преисподнюю. Над ними завывали, кружась, пикирующие суккубы и поднятые по тревоге новые эскадрильи кровожадных гарпий готовились к высадке решающего десанта в тылу неустрашимых землян. А неподалёку две почти ожившие земные девочки босиком танцевали на стынущих углях отгорающего ада и с явным вызовом торжествующе вопили: «Ура-а! Мы ломим! Гнутся черти!». И, судя по всему, теперь их почти не припекало. А черти действительно гнулись.