Год Дракона, месяц Скорпиона. Глава 7

                Глава седьмая
                ПОСТИЖЕНИЕ НОВОГО МИРА

   В природе, когда птенцы вылупятся из яйца, родители держат их в гнезде, кормят, поят, и следят, чтобы они не вывалились из гнезда, или с ними ещё что-нибудь не случилось! Птенцы растут, их переносят в гнезда побольше, - и уж затем, когда они подрастают окончательно, и "становятся на крыло", их выпускают в свободный полёт... Это сравнение я привёл, может быть, и не совсем "к месту", - потому что, собственно, когда нас с сестрой из одного "гнезда" перевезли в другое, я уже если и не "встал на крыло", то "порхал" уже достаточно прытко! О моих приключениях в горах Кавказа, и на буйном Тереке я уже рассказывал,  и некоторые из них могли для меня закончиться весьма плачевно. Но, как говорится, Бог миловал... Говорю это к тому, что любой человек, будь он большой или маленький, хоть раз почувствовав вкус свободы, - или "воли", как выражаются казаки, - затем неизменно к ней будет стремиться! Поэтому, когда мы перебрались в Новопавловскую станицу, и поселились в бабушкиной хате, нас с сестрой поначалу там и держали, так сказать, "под присмотром", как птенцов в гнезде. Отец работал, мама - тоже, и "присмотр" осуществлялся, в основном, бабушкой Надей. Но она была вечно в хлопотах по хозяйству, и нами заниматься ей было особо некогда. Во всяком случае, я не помню, чтобы она с нами куда-то ходила, или читала нам сказки (а не читала ещё и потому, что была неграмотной, и грамоте обучилась уже гораздо позже). Да и устно, как Арина Родионовна своему знаменитому внуку, сказок она нам тоже никогда не рассказывала. Она вообще была женщиной замкнутой и молчаливой. И судьба ей досталась очень нелёгкая, и по-русски она говорить практически не умела, - "балакала та размувляла" исключительно по-хохляцки, как и её родители, прибывшие с Полтавщины. И с нами, и со всеми окружающими она разговаривала только по-украински(на местный, конечно, лад). На украинском говорили и её сёстры, да и кое-кто из других станичных родственников и знакомых. Моя мама, Евдокия Филипповна, с нами и с нашим папой разговаривала по-русски, а со своей матерью, то бишь бабушкой Надей, "балакала" на украинской "мове", к чему, видимо, была приучена с детства. Да и с другими бабушкиными сёстрами, её тётками, она тоже общалась на той же "мове" без всяких проблем. Так что и мы с сестрой с самого раннего детства, слыша эти "балачки", впитывали в себя и местный казачий говор, и украинскую речь. Я до сих пор помню многие украинские слова и предложения, хотя в нынешнем городе Новопавловске, - а тем более, в Москве, где я проживаю уже более пятидесяти лет,  уже не встретишь никого, говорящего на украинском языке. Теперь это уже не принято... Помню, как нет-нет, но моя мама порой и выдавала какую-нибудь пословицу или поговорку на украинском языке. Отец даже потом завёл тетрадь, чтобы все их записывать. А ещё помню, как вечерами в бабушкиной хате мама пела украинские песни. Самой любимой у неё была песня "Рушничок", которую в фильме "Годы молодые" пел Дмитро Гнатюк: "Ридна маты моя, ты ночей не доспала"... А в хорошем настроении мама напевала "Распрягайтэ, хлопци, коней". Эта песня, наряду с другими, до сих пор остаётся в"пятёрке" моих любимых казачьих напевов. Но, похоже, я опять отвлёкся от основной  темы моего повествования...
  Отец, как и положено главному кормильцу семьи, работал. Он устроился прорабом на строительство того самого элеватора, на котором трудился ещё в конце сороковых голов,будучи нереалибитированным "зэком". Тогда элеватор взялись перестраивать, чтобы "накормить хлебушком" голодный после войны народ, и рабочие руки были ох как нужны! А отец, с его знанием математики и черчения, очень и очень подошёл на должность прораба. Ну, не кирпичи же его заставлять было класть, в самом деле! На строительстве элеватора отец зарекомендовал себя очень хорошо, и после этого работа его сама искала, как говорится... А мама пошла трудиться в пошивочное ателье, и тоже была там на хорошем счету (впрочем, как и везде, где бы она не трудилась впоследствии). Мы, дети, оставались дома, на попечении бабушки, и сами находили себе "занятия по душе". Кроме прыжков с печки, о которых я уже упоминал, и лазанья на чердак (или на "горище" по-казацки), ещё не умея читать, и не имея ни книжек, ни игрушек, не зная, что такое радио или телевизор, мы любили смотреть, что делают взрослые, и изо всех сил старались им хоть в чём-то помогать. Помню, бабушка Надя часто просила меня или сестру, Олю, помочь вдеть ей в иголку нитку, так как зрение у неё было уже не то, а очков она не носила, - и мы с удовольствием это делали. В хате, в том закутке, где стояла моя кроватка, находилась швейная машинка, на которой нужно было что-то строчить, и при помощи "ножной" педали, и при помощи ручки, которую необходимо было вертеть, чтобы пошивочный материал мог двигаться под швейную автоматическую иглу. Как я уже упоминал, мама устроилась работать в швейную мастерскую, но кое-какие заказы она брала и на дом. Так вот, когда она сидела, и что-то строчила на машинке, и ей "не хватало рук", чтобы крутить-вертеть и пошивочный материал под иглой, и ручку, я по её просьбе, - а часто и по собственной инициативе эту саму ручку на швейной машинке вертел, выполняя мамины команды: "Тише!", "Быстрее!" "Стоп!", "Крути!", и т.д... Также, по просьбе бабушки, я подкручивал вверх-вниз фитиль у керосиновой лампы, чтобы она лучше горела в нашей хате, потому что электричества тогда и в помине не было, "качал" ручку керогазки, на которой порой разогревали что-то в кастрюле или в чайнике, и подавая бабушке масло для лампады, горящей перед иконами. У нас была корова, её доили и, кроме вкуснейшего парного молока, делали ещё молоко "топлёное". В кувшины наливали молоко, и при  помощи ухватов засовывали в печь, чтобы там оно "дошло до кондиции". А когда оно "доходило", кувшины вынимали обратно. Само топлёное молоко у меня никогда особого восторга не вызывало, но самое ценное в нём было сверху - коричневая застывшая корочка, вкусная-превкусная! Мы с сестрой чуть ли не дрались, чтобы её первыми получить и съесть, и нам давали её по очереди, из разных кувшинов. Ещё, помню, одним из "доморощенных" лакомств у нас был жареный сахар. На сковородку сыпали сахар, заливали водой, и совали в печь. Вода под воздействием огня испарялась, а зажаренный сахар, превратившийся в слипшиеся коричневые пластины, оставался на сковородке. Тут главным было - не упустить момент, и вовремя вынуть сковородку из печки, иначе сахар запросто мог превратиться в уголь. Но и бабушка, и мама всегда были начеку, и самодельные сахарные "конфеты" почти всегда получались очень даже съедобными (на наш далеко не избалованный детский вкус).
  Моим любимым "блюдом" в раннем детстве был стакан молока с насыпанным туда сахаром, и кусок хлеба с намазанным на него сливочным маслом. Помню, много позже мама смеялась, вспоминая, как я её просил: "Молока с сахаром, хлеба с маслом, помешать!", - то есть, чтобы она мне сахар в стакане с молоком помешала, для полного счастья, как говорится... А ещё в раннем детстве мы любили завороженно смотреть, как перед Пасхой пекли куличи, и изготавливали, собственно саму пасху.
Приносили деревянные или железные формочки с выдавленными по бокам крестами и буквами "ХВ"(Христос Воскресе), делали что-то вроде "теста" из перемешанного творога, молока, сахара и изюма, а иногда и шоколада, если удавалось его достать,- а потом вставляли эту смесь в формочки, надавливая так, чтобы отпечатались и кресты и буквы, и оставляли застывать. А затем формочки снимали, и готовые красивые пасхи уносили, чтобы освятить их в церкви. А после освящения, в праздник, разрезав на кусочки, всё это ели, вместе с куличами и крашеными яйцами, сотворив перед этим необходимую молитву. Куличей с той поры я много ел, но такой, "домашней" пасхи, к сожалению, больше не пробовал. Да, наверное, и не попробую уже теперь никогда...
  Кроме, так сказать, "домашних радостей", были ещё и радости "дворовые", а точнее, - садово-огородные. В предыдущей главе я уже довольно подробно описывал бабушкин огород, - он же сад, в котором чего только не росло! И чем только мы не питались с этого сада-огорода... Идёшь, бывало, мимо грядки с морковкой или редиской, выдернешь одну из земли за длинный зелёный хвостик, вытрешь от той же земли о штанину, - и в рот! И даже мыть ни в какой воде не надо было, сходило и так... И никто ни разу не отравился, и не заболел, потому что не осыпали тогда землю никакими пестицидами, не поливали никаким хлорофосом, всё было натуральным, каким давала его природа! И огурцы также ели, и помидоры... А уж про фрукты, которые росли в нашем саду-огороде: вишни, черешни, сливы, абрикосы, алычу, крыжовник, тёрен, - я уж и не говорю!  За овощами и фруктами не надо было и на базар ходить, - который, к слову, был тут же, в двух шагах от нашего дома, на Красной улице, наискосок от крайнего, "лютовского" дома. Теперь этого базара уже нет и в помине: всё заасфальтировано, и застроено разными домами, магазинами и торговыми "точками". А уж сколько на том базаре было разных приключений, и сколько впечатлений детства осталось от него на всю жизнь! Ну, если смогу, то ещё доберусь в своих воспоминаниях до этого замечательного времени... А пока вернусь опять на бабушкин огород. Летом там всё цвело, и мы, малыши, проходя в его самый дальний конец, где находилась ветхая, выстроенная ещё покойным дедом Филиппом уборная, чувствовали себя словно в каком-то заповедном лесу. Замечу, что в своих хатах никаких туалетов, унитазов и т.д. в то время казаки не держали, и всеми "удобствами" пользовались по-старинке, во дворе, - вернее, в самом дальнем углу двора, или огорода. Для нас, малышей, которым ходить туда было ещё далеко, а зимой и в непогоду - холодно, были предусмотрены ночные горшки. Но, став чуть постарше, мы наравне со взрослыми, волей-неволей стали совершать "путешествия" туда тоже. Недалеко от уборной в войну, перед приходом в станицу немцев, бабушка с помощью дочерей, Дуси и Маши, зарыла сундук с самыми ценными вещами: платьями, книгами, пионерскими галстуками, - то есть с тем, что немцам могло понравиться(или, наоборот, сильно не понравиться)- те же красные галстуки, например... Потом бабушка Надя и мама долго вспоминали, где же это место, - указывали то там, то там, - и я, а затем и присоединившийся ко мне брат Игорь из города Орджоникидзе, приезжавший в Новопавловскую станицу на летние каникулы, взяв лопаты, усиленно рылись в земле, - но так,-увы!- никакого сундука и не нашли. И гниёт он где-то в земле, теперь уже в чужом огороде, до сих пор... Хотя, в процессе поисков, кое-что другое всё же удавалось раскопать. Однажды при очередных "раскопках" я нашёл зарытую в земле старую, дырявую,  проржавевшую немецкую каску. Как она туда попала, и с чьей головы упала при этом, - история умалчивает. Может, кто-то из немцев закопал при отступлении, а может, просто потерял, и она так и валялась в огороде, под снегом и дождём, год от года покрываясь слоем земли. Ведь на черкашинском базу, и в их хате  на постое какое-то время были немцы, жил чех-военврач, - так что, вполне возможно, какой-то немец свою каску и "посеял"... Её я, помню, отнёс и показал маме, хотел даже было водрузить себе на голову и пройтись по улице, но мама это делать запретила, - отобрала каску, и сказала, что выбросит на помойку. В те недалёкие ещё от конца войны времена были ещё живы все, кто эту войну помнил, кто видел немцев "вживую", хранил о них вполне понятную недобрую память, - и если бы я, маленький пацан, в немецкой каске на голове появился  на станичной улице, меня бы запросто могли "неправильно понять". Отобрали бы каску, надавали по заднице, и обязательно сообщили бы родным. А им-то был бы какой позор перед другими станичниками: в семье, где Черкашин-отец не вернулся с войны, его дочь воевала, муж её - тоже воевал, а их внук и сын "при всё честном народе" щеголяет в немецкой каске! В те времена "общественное станичное мнение" значило очень и очень много, могу вас в этом твёрдо уверить, дорогие читатели!
  А ещё я, копая землю для картошки, однажды нашёл в огороде настоящий клад - старую, и тоже заржавелую казачью шашку, - правда, с уже сгнившей рукояткой, и без защитной "гарды"(небольшой полусогнутой металлической дуги, прикрепляемой к той же рукоятке, для того, чтобы удобнее шашку было держать, и она не вываливалась из руки, - и, одновременно, для защиты пальцев этой самой руки, если по ним вдруг вздумает кто-нибудь рубануть!) Это была находка так находка! Счастью моему не было предела. С такой находкой в казачьей станице не стыдно было показаться где угодно, когда угодно, и кому угодно, - и никто бы, казалось мне тогда, и слова бы против не сказал! Однако, всё же сказали... Но об этом - позже, поскольку произошло всё тогда, когда я уже повзрослел, и имел свободный доступ на улицу. А что касается поиска "кладов", - то эта страсть в нас, детях, позже разыгралась вовсю. Мы, даже уже будучи младшими школьниками, приезжая на лето в Новопавловку на каникулы, и играя по-прежнему в огороде, чего только мы не зарывали в землю, - а потом, с таинственным видом откапывали сами, или позволяли другим ребятам откапывать "зарытые сокровища". Игра была такая,- хотя сами "сокровища" ничего ценного из себя не представляли: какая-нибудь игрушка, или монета, или небольшая коробочка, в которой лежала пара конфет. Главное было в другом - в самом процессе поиска, и в той атмосфере таинственности, которая окружала поиск очередного такого "клада". И нам было весело и интересно, и родители были спокойны, видя нас  недалеко, в огороде, занятых своими детскими делами, и не мешающих их взрослым делам... А дел у них, у взрослых, всегда было полно, - тем более, что отец, построивший много чего в Новопавловской станице, задумал строить свой собственный дом, чтобы нам всем не ютиться в старой казачьей хате. А чтобы мы не мешали этому делу, и не путались лишний раз под ногами, было принято отдать нас с сестрой в детский сад. Так было ими и сделано, в конце концов! О пребывании нашем с сестрой Олей в детском саду и будет рассказано в следующей главе...