Пламень-бездонный

«…боюсь — сгорит вера моя».
— Баба Тахир

И было во дни те, когда горы Пантх ещё не забыли цвета седьмого неба, и река Бербалда пела единым голосом, не разделяясь, — жил у подножия гор народ, именовавший себя Людьми-Песка.
И не знали они слова «вера», ибо не имели нужды в нём; но знали они, что значит быть, и сего им было довольно.
И не воздвигали они храмов, ибо вся земля была им храмом.
И не прикрывали наготы своей, ибо ветер был им одеждой, и листва — покровом, и холод входил к ним как гость, которого не чтут и не гонят.
И Бог их не имел имени. Ибо имя есть предел, а Он не был ограничен.
И когда склонялось солнце к западу, входил Он в горы, и тогда Пантх дышала огнём. И не был тот огонь пожирающим, но подобен был тишине, в коей слово ещё не родилось.
И называли Его Пламенем-Бездонным.
И молчала долина. И вот однажды пронёсся над нею шум, словно карканье множества ворон. И пришли люди иные, бледные лицом и тяжёлые взглядом, и назвали себя Серафимами.
И сняли они с плеч своих знаки, подобные перевёрнутым звёздам.
И принесли с собой две вещи: книгу в кожаном переплёте и ткань белую, гладкую, как вода в безветренный день.
И говорил вождь их голосом, который не был ни речью, ни песней, но звучал, как если бы камень вознамерился говорить. И поведал он о Боге-Отце, Который разорвал Себя, дабы создать мир.
И дивились Люди-Песка не словам, но самому разрыву, о коем шла речь.
И сказал старейшина их, по имени Тишина-В-Камне:
— Рану вы принесли нам в виде учения. Мы же ран не лечим. Мы ждём: либо затянется она сама, либо раскроется, как трещина в глине, — и тогда станет видно, что внутри.
Но Серафимы не ушли.
И поселились они у подножия Пантх, в развалинах древней заставы.
И начали учить детей не письму и не числу, но тому, что мир есть ловушка, а тело — гробница души.
И дали они Людям-Песка ткань — не ради холода, но ради знака.
И говорили: облекитесь не в нити, но в мысль; станьте выше плоти; познайте себя духом.
И было трое, кто принял ткань: двое детей и женщина, у коей змей отнял дитя.
И накинули они белые полотна, и вышли к реке.
И в день тот небо стало белым — не от облаков, но как бы изнутри, словно гора дышала сквозь кожу мира.
И остановился мальчик на полушаге, и воззрел на руки свои. И видел он не жилы, а нити тончайшие, сквозь ткань и сквозь плоть проступающие.
И не устрашился.
И девочка коснулась земли ладонями, и трава не согнулась под ней, а потянулась навстречу, как семя, узнающее тепло.
Женщина же стояла в воде, и вода вокруг неё стала цвета мёда. И подняла она руку, и прозрачны стали пальцы её, и солнце проходило сквозь них, как сквозь стекло.
И возопила она — не от боли, ибо боли не было, но от радости столь тяжкой, что тело едва вмещало её.
— Освобождение ли это? — взывала она. — Нет, сие есть разоблачение!
И к утру детей не стало. И лежали на берегу два полотна, сложенные, как крылья, что более не нуждаются в воздухе.
И на земле остались узоры, тонкие, как дыхание.
Женщина же осталась жива. Но не отвечала она на вопросы. Ибо слышала более, нежели могли вместить слова.
И стоял Сераф, вождь Серафимов, и книга его была раскрыта на странице, которую он перечитывал многие годы. И не изменились слова, но впервые показались ему они не ответами, а вопросами, заданными неточно.
И закрыл он книгу. И сел рядом с женщиной. И взял горсть песка. И держал её, и песок уходил сквозь пальцы его.
И побежали Серафимы к книге своей, и искали в ней слова, которые удержат огонь. Но книга их была полна речей, а Пламень-Бездонный был тишиной, в которой речи ещё не родились.
И подошёл к Серафу Тишина-В-Камне. И не сказал он: «Прими нашего Бога». И не сказал: «Отрекись от своего». Но протянул ему горсть тёплого песка.
И взял Сераф песок тот.
И долго держал, покуда не исчез он сквозь пальцы.
И снял он одежду свою белую, знак служения, и бросил её в реку. И не сожгла река ткань, но понесла её, и долго плыла она, покуда не скрылась за поворотом.
И остался Сераф.
И не стал он ни подобным Людям-Песка, ни прежним собою, но стал между — как трещина, в которую не заглядывают, ибо боятся увидеть там не тьму, но свет без имени.
И научился он одному делу: ранним утром, прежде восхода, брать горсть песка и держать её, покуда не истечёт она.
И пришёл однажды к нему иной мальчик и спросил:
— Молишься ли ты?
И отвечал он:
— Нет. Смотрю, как уходит всё.
— Для чего?
— Дабы не забыть, что уходит всё.
И ушёл мальчик.
И спустя год пришёл правитель той земли. И увидел он у подножия Пантх не миссию и не учение, но поле. И на поле стоял человек босой, и лицо его было покрыто песком, как печатью времени.
И спросил правитель:
— Кто он?
И отвечали ему:
— Не человек он. Ответ он.
— На какой вопрос?
— На тот, что задают, когда видят, как горит вера их, и видят затем, что пепел становится почвой.
И поехал правитель далее.
Сераф же стоял.
И горы за спиною его дышали огнём, как дышали прежде, и так будет вовеки, покуда есть дыхание в мире.
И не было в стоянии его ни ожидания, ни надежды, ни страха.