Друзья детства

               
Посвящается погибшим под Суджей
Накануне ему снился сон. Будто он с Васькой – другом детства, спина к спине, бьются с ордой ребят из соседней деревни. И почему-то врагов с каждым ударом становится только больше. Они теснят ребят, стараясь разъединить, чтобы справиться поодиночке, но бойцы, словно прилипли спиной к спине. Бьются молча, не обращая внимания на пропущенные удары, и нет времени вытереть кровь, заливающую глаза.

Степаныч, как уважительно называли его в курском селе, проснулся, будто вынырнул из проруби. С дрожью в руках и испариной на лбу. Он сел, оглядываясь на окно, за ним уже светло. Покрасневшие ягоды боярышника под домом мирно покачивались на ветру. Нонче выходной, решили выспаться. Похоже, получилось.
Вытерев потные капли на лбу ладошкой, он задумался. А ведь был такой эпизод в детстве. Лет по пятнадцать им стукнуло. Возвращаясь с дискотеки в другом селе, попали в засаду местной шпаны. Кое-как отбились. Хотя и не без потерь. Васька зуб потерял, а Степаныч, в те годы ещё просто Петро, сверкал заплывшим глазом и шмыгал распухшим неестественной горбинкой носом. 
Дружили парни, почитай, с пелёнок, потому как соседи и одноклассники. По Марьинке, небольшому украинскому городку. Там родились, там и росли, собирая личные шишки ошибок и вехи понимания жизни. После десятого класса их пути разошлись. Петро вместе с родителями уехал сюда, в село, недалеко от Суджи, а чем после заполнил жизнь Васька, Степаныч так уже и не узнал.
На улице пронзительно заверещала баба, и Степаныч, как был, в трусах, подскочил к окну.

– Что там?  – обеспокоенный голос супруги раздался, когда он уже всё понял.
Трое солдат в бронниках, касках, на них намотаны синие повязки, волокли девку. Двое тянули за руки, третий подталкивал сзади. Девка упиралась изо всех сил, но военные были сильней. Всё, что она могла, лишь немного тормозить ногами. Мимо пробежала группка таких же солдат, о чём-то весело перебросившись с первой троицей. Навстречу им уверенно двигался ещё отряд синеленточных. Вот же! А глава Суджи ещё вчера успокаивал, мол, не поддавайтесь панике, хохлов всего несколько десятков, на границе остановят. Остановили, блин! Враги, наконец, затащили деку в ближайшую хату, и верещание стихло. И ведь ничем не поможешь. Тут самим бы уцелеть. У него за спиной жена и трое мальчишек. За них в ответе.
– Люся, в подпол, быстро. Одежду с собой, там оденемся.
Жена подскочила без вопросов. И лишь уже натягивая брюки, поинтересовалась, будто не о важном:
– Хохлы?
– Они самые, подлюки!

По дому ходили. Гулкие шаги неведомого человека в тяжёлых берцах бухали, почти подгадывая в такт бьющемуся, как колокол, сердцу Степаныча. Люся, забывшись, так крепко сжала пальцы мужа, что он еле сдержался, чтобы не вскрикнуть. Трое детишек, сыновья: Михаил, Егор и Никитка, от десяти лет старшему и до пяти – младшему, затаив дыхание, тоже прижимались к отцу. Только бы не нашёл крышку в подпол! Она на кухне.
Лист фанеры стоял в коридоре, прислонённый к стенке. Собирались нарезать из него полочек для кладовки. Но сейчас лист понадобится для другого. Не замечая веса, ухватив пальцами сверху, Степаныч бегом притянул его на кухню. А потом, сбегая по лестнице вниз, успел уронить лист на крышку. Может, обойдётся?
Берцы застучали по кухонному покрытию, заиграл лист фанеры, звуки получились будто сдвоенные. Шаги ненадолго смолкли. И, когда уже думал, пронесло, заскрипела отодвигаемая фанера, и сильная рука рванула крышку подпола. На земляные стенки упал губительный свет, и люди, щурясь, подняли головы. Над светлым квадратом устроился на корточках крупный мужик, одной рукой он придерживал крышку, другой сжимал автомат.
– Вот вы где! Ну, выбирайтесь. Чего вы там сидите-то, добрые самаритяне? Там же холодно и темно. 
Что-то в его интонации показалось Степанычу знакомым. Но сразу на память ничего не пришло, а там уж и не до этого стало.

– Все? – зачем-то спросила Люся.
– Все! – резкий ответ не оставил сомнений.
Степаныч первым ухватился за широкую ступеньку лестницы.
Они поднимались медленно, испуганно поглядывая на ухмыляющегося бандеровца, крепкого, сильного, наглого, с заросшим седой щетиной широким лицом и взлохмаченными, потными волосами. Он только что снял каску. За его спиной маячили ещё двое, такие же наглые и уверенные в собственной правоте. В праве вершить всё, что им вздумается с этими людьми. Просто потому что они русские. А хорошие русские для них – мёртвые русские. Степаныч знал, хохлы так думают, хохлы так живут. И ещё понимал: они обречены. Уже не беспокоясь за себя и за жену, кусал губы, бешено пытаясь придумать, как спасти детей.
Мальчишки выбрались наверх последними. Испуганные глаза, неуверенные движения. Однако никто не плакал, пощады не просил. Люся прижала всех троих к подолу, и замерла, опустив голову. Умница, догадалась, не надо их дразнить и давить на жалость. Не те люди.
Мучаясь бессильной злостью, злостью на себя, что не смог,  не спас, Степаныч мучительно перебирал варианты. И не  находил нужного. Ружьё в сейфе, до него не добраться. Напасть на этих? Нож на столе, два шага до него. Но их же ещё надо пройти! Парни за спиной этого, главного, держали автоматы вроде лениво, расслабленно. Но за этой расслабленностью, Степаныч догадывался, кроется немалый боевой опыт. Таких на испуг не возьмёшь, и твой рывок не станет для них неожиданным.  Готовы, ко всему готовы. Рожи вроде растекаются в ухмылках, а взгляды цепкие, ухватистые. Нет, лучше не дёргаться, всех тут положат. И не покраснеют даже.

А этот главный что-то слишком внимательно Степаныча разглядывает. Даже сбоку обошёл, в профиль глянул. Ну да, у Степаныча нос крупный, с горбинкой, запоминающийся. Неужто, встречались где-то? Шевельнулась слабая надежда, но он усилием воли задавил её, готовясь мысленно к самому страшному. И не желая принимать его без боя. Пусть бессмысленного. Хотя, когда это бой был бессмысленным? Если точно поймёт, что смерти не миновать, он ближайшему, кто рискнёт приблизиться, в глотку вцепится, зубами.  Поглядывая исподлобья, даже прицелился к кадыку главного. И понял, успеет!
Главный, словно что-то почувствовав, обернулся к парням:
– Бабу и щенков её пока в дальней комнате закройте. И без баловства мне. Лично выговор выпишу.
 
Спутники его, не меняясь в выражении, молчком кивнули Люсе. Она, беспомощно поглядывая на мужа, шевельнулась, по-прежнему прижимая детей.
– Ну, пошли!
Парни не сдвинулись с места, лишь автоматы развернулись в стороны: один на Степаныча, второй – на жену и детей. Словно только что услышав, Люся неловко шагнула, не отнимая рук, так и прижимая тоже двинувшихся детишек. Они так и вышли из кухни, втроём, так и исчезли в дальней комнате.
Повернувшись к Степанычу, главный на миг задумался, прикусывая губу. И этот жест показался мужику знакомым. Где-то он его точно видел. Закинул за спину автомат. Выдернув из кобуры пистолет, бандеровец направил дуло на Степаныча:

– А ты со мной. На улицу.
Пропустив его, враг шагнул следом.
Ничего не изменилось за порогом. Убегала бетонная дорожка вглубь двора, ветром качалась распахнутая калитка. Солнышко грело, покачивались ветки боярышника, вдалеке раздалась автоматная очередь. Главный молчал, и Степаныч не остановился за крыльцом. Дорожка вывела к сарайке справа от дома. Сюда выходила глухая стена. Главный молчком топал позади. Всё, дальше идти некуда. Проход между сарайкой и домом, метра четыре шириной, две стенки ограничивают его с двух сторон. Дорожка отсюда убегала в огород. Не в огород же врага вести? Там грядки, потопчет, ирод. Почему-то в это момент за грядки он переживал больше, чем за себя. Степаныч остановился, оборачиваясь.
Если его сейчас будут убивать, он не даст слабины. Он будет смотреть в глаза врагу, и пусть хохол навсегда запомнит его смерть, его последний взгляд. Хотя, зачем это врагу? Скорей, это надо самому Степанычу. Холодком обдало спину, пересохло во рту, и мелкая подеруха затрясла плечи. Неужели, это всё? Как же не хочется умирать! Но ещё больше не хочется, чтобы вражина подумал, будто он испугался. Степаныч вздохнул-выдохнул, пытаясь унять дрожь в теле. На несколько секунд помогло.
Главный молчал, покусывая губу, пистолет замер в руке:

– Ну, привет, Петро.
Степаныч растерянно вытаращился на хохла. Несколько секунд вглядывался, щурясь. А ведь это Васька! Так вот почему ему знакомы его движения и интонация. Так вот почему тот разглядывал его сбоку: горбинка после той драки поселилась на переносице навечно.
Степаныч сглотнул сухим горлом:
– Ну, привет, Васька.
 Друг детства вложил пистолет в кобуру, губы тронула еле заметная улыбка. В этот момент Степаныч почувствовал: дрожь затихла. Если что, он сможет броситься. На рывок его хватит. А там зубами за горло, как и думал. Если только…
– Значит, тут ты обосновался?
– Значит тут. А ты, выходит, с бандеровцами связался?
– Выходит, связался. А дети – это все твои?
– Мои, чьи же ещё?
– Давно женат?
– Лет пятнадцать как.
– А что так долго собирался?
– Не попадалось нормальной. А вот как Люсю встретил, так сразу и позвал.
– Она же тебя младше намного…
– На одиннадцать лет. Не так уж и много.
– Детишки у тебя маленькие. А нам же пятьдесят пять уж…
– Так получилось. Долго не получалось. А сам ты как?
– А я вот так и не женился.
– А шо так?
– Да как-то не свезло.
– Что ты с нами делать собираешься?
Васька снова прикусил губу. Обернувшись на двор, почесал небритую щёку:
– Да вот думаю. Не узнал бы тебя, шлёпнул бы, да и всё.
– И детей?
– Ну, не настолько мы уж изверги. Бабу бы твою по кругу пустили, если желание бы появилось, а пацанам под зад коленкой, нехай бегут отсюда.

– А теперь шо?
Васька вздохнул, начёсывая щёку до красна:
– А теперь… А теперь я и не знаю.
– Василий, вспомни нас, мальчишек. Помнишь, как спина к спине…
Друг детства переменился в лице, глаза на миг заволокло мутью:
– Эх, Петька, Петька. Конечно, помню. Всё помню. Признаться, искал я тебя после армии уж. Не нашёл. У меня же кроме тебя, больше ни одного друга. За всю жизнь.
– И у меня, Василий.
– Детская дружба, она самая крепкая…
– Так что, Вася, отпустишь нас?
Главный поправил бронник, оглядываясь. Поджал губы, что-то соображая:
– Отпущу, конечно. Как же я своего единственного друга и не отпущу? Кто же знал, что нас так раскидает. По разные стороны… 
– Так мы пойдём?
– Да куда вы пойдёте? До первого бойца нашего? Нет, тут покумекать надо. Это у тебя что, сарай?
Степаныч неуверенно обернулся на тяжёлую дверь подсобного строения:
– Ну да, сарайка.
– В общем, я пока тебя здесь закрою. Тут, смотрю, замок можно повесить? У тебя замок есть?
– Есть, в сарайке и лежит.
– Значит, так и поступим. Закрою. И подумаю, как быть. Сам же понимаешь, за мной глаз немерено. Сдадут на раз-два.
– А мои?

– И твоих счас приведут. Только сидите тихо. Доставай замок.
Ещё не веря, что гроза может пролететь мимо его семьи, Степаныч дрожащими руками потянул заскрипевшую дверь.
В сарайке всё знакомо, руками собственными оглажено, отделано. В углу старая, собранная из плах, кровать, он на ней отдыхал, когда забывался и зарабатывался. С другой стороны полочки одна над одной до потолка, на них всякая мелочовка. Деревянный верстак с попиленными, скошенными от времени краями под окошком, стена слева и справа от окна увешана плотницким инструментом. Рубанки разных видов и размеров, молотки, киянки, ножовки, стамески… В свободное время любил Степаныч с деревом почаровничать. Тяжело упёршись кулаками в шершавую поверхность верстака, он замер, прислушиваясь. Неужели, повело им? Неужели, не обманет? Молиться же на Ваську будет до конца жизни. И пусть не знает не одной молитвы, для друга детства выучит.
Минут через пять, как и обещал Васька, дверь снова распахнулась, и внутрь впихнули Люсю и троих мальчишек. Прижимая сыновей, жена обернулась, контролируя, как боевик запирает дверь. Дождалась металлического скрипа повёрнувшегося ключа в заржавевшем замке и только тогда бросилась мужу на шею:
 
– Петенька, что же это? Что же будет?
Он замер, поглаживая супругу по вздрагивающей спине. Младшие мальчишки чуть тряслись, прижав кулачки к груди, худые плечики их задрались к шее. Старший Михаил сурово нахмурился:
– Вы, мелкие. А ну не дрожать! Ничего с нами не будет, – он поднял взгляд на отца. – Да, пап?
– Да, сын. Ты молодец, – жена отпрянула, оглядываясь на детей, и он положил ладошки на светлые головы младших сыновей. – И вы молодцы! Вы же мужики! А мужики слабость врагу не показывают. Правильно?
Сдерживая слёзы, младший, Никитка, широко кивнул:
– Да, папа, мы мужики! Мы не плачем.
– Мы не показываем, – вторил ему Егорка.
Сглатывая комок в горле, Степаныч сгрёб всех троих в охапку:
– Вы настоящие мужики! И мы не плачем.
Со спины его обняла Люся, и Степаныч почувствовал, как враз намокла рубаха.

Ключ в замке заскрипел  часа через два. Обеспокоенно оглянувшись, внутрь шагнул Василий. Впятером почти одновременно поднялись с кровати. Степаныч уже объяснил своим обстановку, и появление бандеровца семья встретила с надеждой в глазах.
– Твоя Нива в гараже?
– Ну да.
– На ходу?
– Да.
– А в баке что?
– Под завязку.
 
– Я своих пожрать раздобыть отправил. У вас в погребе одни соленья. От них уже воротит. А в холодильнике пустовато. Мясца хочется, парного. Наверняка, свинюшки есть в селе. Ключи о машины где?
– На кухне, на подоконнике.
– Выгоняй машину, а супруга пусть вещи и документы соберёт. Самые необходимые, что унести можно будет. В случае чего.
Василий посторонился, пропуская.
Степаныч с сожалением полоснул взглядом по стене. Каждый инструмент дорог, каждый подбирал бережно, с пониманием, годы ушли, пока стенка заполнилась.  Всё бы забрал, но не унести. Ничего, живы будут, восстановит. С сожалением оторвав взгляд от стены, он шагнул на улицу. Супруга, подталкивая мальчишек, поспешила следом.

Быстро упаковали личные вещи, себе так, понемного больше мальчишкам. И на осень сразу захватили. Неизвестно, насколько уезжают. Непозволительно долго, минут пять стоя перед библиотекой, проводя пальцами по пыльным переплётам книг. Всю жизнь собирал, и тоже, как и инструмент, не забрать с собой. Оторвался, только когда из коридора тревожно позвала Люся.
Василий уселся на пассажирское переднее сидение. Поправив бронник, автомат уложил на колени. Руки его чуть подрагивали, прикушенные губы кровили.  Глянул на ремень, но пристёгиваться не стал. Позади разместились жена с детьми. Мальчишки тонкие, как тростинки, места всем достаточно.  Охотничье ружьё Петро уложил вдоль дверцы, на пол, половина – здесь, приклад – в ногах Егора, позади.
Выезжали осторожно, словно по минному полю. Василий ещё до выезда намотал на антенну, торчащую из крыши, синюю тряпку, и она флагом трепыхалась на ветру. Решили двигаться на Суджу. Хохлы туда ещё вроде как не дошли, да и основная дорога из села вела к районному центру. По пути были, конечно, несколько отводков, но в основном, тупиковые. Там не укрыться. Если где-то бандеровцев пока ещё нет, то в ближайшее время дойдут почти наверняка. По любому надо выбираться из зоны оккупации.

Ещё когда обсуждали, куда поедут, Степаныч обратил внимание на нереальность происходящего. Оккупация, враги, расстрелы, изнасилования… Родная земля не слышала таких слов много десятков лет. И вот они вернулись. С хохлами, с фашистами. Где же российская армия, как же она позволила вражеской ноге вновь ступить на родную землю? Эти вопросы занозой засели в голове Степаныча, но ответа он не находил. 
Сначала увидели дым, поднимающийся на дороге. Потом на окраине села показался блок-пост. Хохлы натащили откуда-то несколько фундаментных блоков. А рядом изрешечённая пулями машина. Она и горела. Степаныч с ужасом понял, что в салоне, забрызганном кровью, мёртвые люди. Трое боевиков валяьжно похаживали между блоков с автоматами на груди. На оружие они сложили руки. Петро скрипнул зубами. Ну, сволочи, вам это зачтётся. Всё зачтётся. Пока ваша сила, но это  ненадолго. Он не сомневался, если не через несколько дней, то самое большее, через неделю-две Красная армия вернётся.
Трое мужиков из местных, Степаныч знал их, не поднимая голов, копали укрытие на обочине. И хорошо, что не смотрели. Объяснить своё нахождение в машине с синей тряпкой на антенне было бы невозможно. Наверняка, записали бы в предатели. Потом не отмоешься.

Машина подъезжала к посту медленно, на второй скорости. Один из боевиков поднял руку, останавливая:
– Здорово, Вася. Далёко собрался? – цепкий взгляд мазнул по напрягшемуся Степанычу, задержался на пассажирах, опасливо молчавших.
Друг детства расплылся в искусственной улыбке:
До соседнего села доедем, там вроде как несколько свинюшек есть. Местный со мной. Он мастер забивать.
– А детей и бабу зачем?
– А нехай помогают разделывать.
Степаныч, склонившись, выглянул в противоположное окошко:
– Они завсегда мне помогают. Приучены.
Хохол поколебался, взгляд ещё раз прошёлся по лицам пассажиров. Степаныч почувствовал, как струйка пота скатилась по спине. Только бы в багажник не заглянул, там вещи и продукты кое-какие. Он же не дурак, догадается, что его за нос водят. Наконец, боевик определился:
– Ладно, езжай. Смотри осторожней, москали далеко не ушли. И это. Мяском, чтобы поделился.

Василий немного суетливо качнулся:
– Это обязательно.
Боевик махнул рукой по направлению выезда из села, и Степаныч осторожно выжал сцепление. Нога предательски дрожала.
Уже отъехав метров на двести, он вытер плечом взопревший лоб. Василий, мельком глянув на него, вытер виски.
– Как же ты теперь обратно? Без свинюшки?
Друг детства дёрнул кадыком, прокашливаясь:
– Без свинюшки теперича нельзя. Придётся, и верно, в село заехать. К нему направо свёрток, я по карте смотрел. Не знаешь, держат  там свиней?
– Наверняка. Село не бедное. А как ты хрюшку заберёшь-то? Могут не отдать.
– У меня ваши деньги есть, – он хмыкнул. – И автомат. Как говорил один исторический деятель, добрым словом и автоматом, можно добиться гораздо больше, чем только добрым словом.

Степаныч покосился на бывшего друга. Тот уже не кусал губу, и руки, прижимающие автомат, лежали спокойно.
 – Так, а когда заезжать будем?
– А вот тебя высажу. А после и заеду. А то куда я тушу кину?
 – А где высадишь?
– Там посмотрим, ближе к Судже. В сам город мы не поедем, от греха подальше. Там, поди, и ваши, и наши, всех хватает. И это, – он виновато глянул на Петро. – Машину я у тебя реквизирую. Уж не обессудь.
Вздохнув, Степаныч согласно кивнул. Где-то он этого и ожидал. Отдать машину за спасение семьи – не самая большая плата. Он бы хоть что отдал, лишь бы вывезти своих. Хотя, ласточку жаль. Много сил и средств в неё вложено. Ну да что ж теперь? Василий тоже рискует. И неслабо. Вон как дёргался на посту. Так что машину ему – это справедливо. Лишь бы всё получилось.

Ехали небыстро, километров тридцать-сорок в час. Дорога не то, чтобы усеяна воронками от разрывов, но ямы встречались частенько, не разгонишься. По обочинам и в кюветах, как после апокалипсиса, торчали брошенные и исковерканные взрывами машины. К счастью, вроде все пустые. Либо ушли люди, либо их увели. Ну а куда, понятно. В плен! Фашисты, они в любом столетии фашисты!
Километра через три, чувствуя, как сжимается сухое горло, Степаныч попросил у жены попить. Она успела захватить воды в пластиковой полторашке. Закручивая крышку, оглянулся. Мальчишки, похоже, начали отходить. Старший вытягивал спину в струнку, голова повёрнута к окну, наблюдает, запоминает. На всю жизнь эти впечатления теперь. Только бы выбраться. Средний по другую стороны от мамы, прижимается к ней, голову положил на женское плечо, глаза ещё испуганные, но хоть уже не бледный. Младший, откинувшись на мать у неё на коленях, уснул. И хорошо, организм в таких ситуациях, словно антистресс включает, вот и таким образом тоже.

Машина неторопливо преодолела очередной скол асфальта. Качнувшись, Степаныч вытер губы. Глянул на уставившегося в лобовое окошко Василия. Тот взгляд почувствовал. Обернулся вопросительно,
– Поговорим?
Друг бывший вздохнул:
– Ну давай, если надоть.
– Надоть!
– Наверное, спросишь, как я попал к этим?
Степаныч  смотрел прямо, на дорогу, рука замерла на ручке скоростей:
– Ну вообще, хотел…
Василий поёрзал. Погладил засохшую корочку на губе:
– А куда ещё у нас податься? Работы в Марьинке особо нет, тут на голову с каждого утюга льют: агрессоры, орки напали. Твоё место в армии. Ну, я подумал, подумал, да и пошёл сам. Решил, после войны легче будет устроиться куда. Ну, там связи появятся, знакомые. И зарплата, что ни говори, приличная. Опять же не врут же по телеку: правда, ваши напали. Вторглись, так сказать. Значит, у нас дело правое: Родину от захватчика освобождать.

– А почему вторглись, как думаешь?
– Ну как почему? Путин ваш приказал, и вы по козырёк, вместо того, чтобы скинуть диктатора своего, да и делов… Совки, что с вас взять.
– Совки, значит… А ты слышал, что ваши до этого восемь лет Донбасс обстреливали?
Василий уверенно пожал губы:
– Брехня! Пропаганда ваша. На самом деле, знаешь, кто его обстреливал?
– Ну и кто?
– Да вы сами и обстреливали. В Ростовской области грады стояли.
 – А зачем нам своих обстреливать?
– Ну как зачем? Чтобы потом на нас свалить. Мол, какой кровожадный режим. Ну а потом вторгнуться.
Степаныч хмыкнул:
– Ну ты таёшь. Значит, сами своих!
– Ну да…  Это все знают.
– Ваше телевидение сказало?
– И телевидение тоже.
Чувствуя, как теряет контроль, как рвутся с языка матерки, Степаныч несколько раз вздохнул-выдохнул. Нет, ругаться последнее дело. Ругань до добра не доведёт.

– А теперь не перебивай, буду говорить несколько минут. Согласен?
Василий снисходительно пожал плечом:
– Да, пожалуйста.
– Мы же в одной школе учились, тогда там, в учебниках, ещё по-старому было написано. Помнишь же.. Гитлера русские тоже почём зря обидели?
– Ну, тут другое дело. Гитлер и Сталин – они оба тираны. И оба свои народы уничтожали.
– В общем, Гитлеру мы не зря по сусалам надавали, так?
– Ну, там за дело, правда, Сталин его спровоцировал.
Степаныч снова провёл дыхательную гимнастику:
– Зря  спросил. Слушай дальше. В общем, начну по порядку. Никого Сталин не провоцировал. Гитлер вёл с собой всю Европу, в его армии почти все европейские народы были, и всё европейское производство на него работало. Я тебе скажу, он шёл в очередной поход по уничтожению Русского мира. Европа русским завсегда враг была, есть и будет. Сам вспомни, Наполеон, потом несколько турецких, за их спиной тоже гейропа и англичанка стояла. Первая мировая, переросшая в гражданскую. Большевики умудрились захватчиков выпнуть и Россию сохранить.
Поэтому Гитлера банкиры и создали. И на Советский Союз натравили, – Василий слушал, никак не реагируя. Ну и пусть. Не спорит пока,  и то годится. – Потом Союз развалили, на его месте фактически колонию создали, по выкачке природных и человеческих ресурсов. На этих поставках, так сказать, Запад ещё несколько десятков лет в масле покатался. А потом Путин сказал: Харе, партнёры. Мы будем строить суверенное государство. Фактически лозунг Сталина повторил.
– Это когда он сказал?

– Мюнхенская речь. В инете забьешь, если хочешь. Так что началось? Я по пунктам. Болотная площадь, это когда народ в дорогих шмотках пришёл президента свергать. Фиг у них вышло. Тогда война в Грузии. И снова мы справились. Конечно, полумерами. По-хорошему, надо было Тбилиси брать, и Лукашенку садить. Он бы справился. Потом Донбасс бомбили восемь лет, при, как бы нематерно выразиться, Минских соглашениях. Потом штаты надумали из Крыма непотопляемый авианосец сделать, контракты уже заключили на строительство баз и офисов, пришлось нам Крым забирать домой. Сам подумай, где Крым, а где Штаты? Какого они здесь вообще делали? Обидели их. Это как шведов под Полтавой. Тоже чего сюда припёрлись? Сидели бы дома, никто бы никого не трогал. – Василий молчал, только ладонь медленно чесала небритую щёку. – Так, что потом? А потом пришли сведения, что Украину собираются в НАТО принимать, а на её территорию гейропейцы собираются свои армии заводить и ракеты. Уже и места подобрали.  Значит, подлётное время до столицы сократится до нескольких минут. Это как на Кубе наши Сатаны поставить.
Что, Штаты смолчали бы? Фиг там! Никакое государство, себя уважающее, этого не допустит.
Но для начала они собрались окончательно добить Донбасс. И Луганск. А народ оттуда частью уничтожить, частью – выселить. Так что мы лишь немного их опередили. Русских спасали.
– Откуда, интересно, такие сведения? – Василий недоверчиво хмыкнул.
– Сведения откуда надо. А ты сомневаешься? Может, у вас к русскому языку уважительное отношение? Или к ветеранам Отечественной и её памятникам? Или вы церковь православную уважаете? А кто у вас в авторитете нонче? Бандера да Шухевич. Гитлеровские прихвостни. По своим коллегам вспомни. Они что, какие-то конвенции к пленным соблюдают? Да ты сам… Грохнул бы меня и, как говоришь, всего делов. А бабу мою,.. – он осёкся, кхекая.

– Что с бабой они делают нам тоже хорошо известно. Что все фашисты делают,.. – Люся впервые подала голос. Оказывается, она тоже слушала.
– Что, не так? – Василий промолчал, и Степаныч продолжил. –  Сам подумай. Оружие вам запад поставляет, деньги тоже оттуда идут. Ну, что доходит? Опять же разведка от них, Старлинки всякие тоже с той стороны. Думаешь, это от большой любви к вам, хохлам, они так расстарались?
– Вы же вторглись. Вот они нас и защищают.
– Ну да. А Штаты никогда никуда не вторгались? И что-то я не помню, что бы гейропа за кого-то там заступалась. Нет, Вася. Тут всё тот же вечный поход запада против России. Многовековой и беспощадный, на уничтожение. Пока русских не уничтожат, не успокоятся. Мы для них – негры, смеющие не отдавать им их ресурсы. Ну, в смысле все наши ресурсы, которые они уже считают своими. Осталось только русских добить. Просто на этом этапе они решили сами в войнушку не ввязываться, как, кстати, всегда и старались. Потому как дошло, что не справиться им. Так создали из Украйны озлобленных укропов, которые сами-то те же русские, Иваны, родства не помнящие, и на своих же братьев натравили. А теперь сидят руки потирают. Потому что сразу несколько задач решили.

Во-первых, русские с русскими воюют, а это доля них мечта мечт. Во-вторых, оружие старое вам сбагривают, а сами перевооружаются. В-третьих, славян утилизируют, а это тоже для них дело всей жизни, можно сказать. Ну и Россия беднеет под санкциями, экономика падает, чиновники воруют и дуреют от, как в той песне, от того, что им нечего больше хотеть. Народ ропщет. Очень они надеются, что надоест нам терпеть и скинем мы чиновников вместе с президентом. Революцию устроим, а они под шумок тут всё под себя и подгребут.
Это так, навскидку. Плюс задачи помельче: лес ваш вывозят под шумок, детей для педофилов, народ на органы, чернозём опять же… Всё для них в плюсе. Уничтожим мы вас, закончатся оболваненные украинцы, победим. Так они других аборигенов подключат: прибалтов там, молдаван, азеров… Они придумают, им негров не жалко.  Возможно, и сами пойдут, вторым эшелоном. Чтобы наверняка.
Мимо тянулись берёзовые и кленовые посадки, в них маяками войны торчали остовы сгоревших машин. Миновали высокий «Урал» с кабиной, вывернутой наизнанку взрывом. Слева мелькнул полевой свёрток, теряющийся в леске неподалёку. Степаныч отмечал ориентиры так, мельком, не теряя нить разговора.

– Они считают, что это их последний шанс уничтожить русских. И если сейчас не добьют, то кончится их эра проклятая, буржуизная. Они сейчас ва-банк идут, всё на карту поставлено. Они не просто так себе в ногу стреляют, когда от газа, от нефти наших отказываются. Они уверены, если немножко потерпеть, то скоро им вся Россиюшка с потрохами достанется. Так что, Василий, я тебе так скажу: Вы продолжайте с русскими воевать, продолжайте. Не будет Украины скоро, не кому скоро воевать будет.
– Так уж и не будет? А если Россия сама наперёд Путина скинет, да поражение признает?
– Да, на это они сейчас активно работают. Не всё у нас гладко дома, факт такой есть. Но не получится у них.
– Это почему?
– А потому что Россия, как умные люди говорили, напрямую богом управляется. А бог завсегда дьявола сильнее и своих в обиду не даст. А вы такими темпами всех мужиков положите за интересы англосаксов. Ну, кто не успеет сдаться или умотать. Вот они довольны будут! И ты поляжешь, Вась. Не думай, что тебя пули и снаряды русские обойдут. Отсюда никто живым не уйдет. Всех тут сначала окружат, а потом зачистят. Чтобы впредь неповадно було на русскую землю прыгать.

– Так, значит, мы все на дьявольской стороне? – снова ухмыльнулся Василий.
 – А кто, по-твоему, может безнаказанно людей в доме профсоюзов жечь, и потом героями ходить? А за что? Только за то, что они русские! Да твои друзья, сильно они под богом ходят? Сильно они по совести живут?
Василий снова до красна растёр щёку. Упираясь взглядом в стекло, он нервно кусал губы.
– Ты же ещё в Советской армии служил, как и я?
– Ну да.
– Мы же тогда все на одной стороне были. Как же потом-то разошлись?
– Вот и я не понимаю…
– А где служил?
– В Афгане, Кандагар, ДШБ .
– Ух ты. Так мы рядом были. А я под Гератом, пехота, рота связи.
– Ого! Вместе с выводом вышел?
– С ним. Только не в феврале, а на месяц раньше, самолётом вывезли. В Кушку.
– А я самолётом. Только не в Кушку, а в Термез.
– А ты в Шинданте в госпитале не лежал, случайно?
– Лежал, с ранением. Где-то перед Новым годом! В ногу зацепило.
– И я лежал. И тоже перед Новым годом. Правда, не с ранением, а с желтухой. У нас вся точка переболела.

– Как же мы не встретились?
– Ну это понятно. Там же целый городок. И по территории хода не было.
– Это точно.
– Так что ты тоже, бача , выходит…
– Как и ты, бача!
Впереди, метров в пятистах,  показалось сборище техники, раскиданное по посадкам с двух сторон трассы, и рядом,  вдоль дороги. Грузовики, бэтээры, мотоциклы... На самой бетонке только пост. Степаныч на автомате выжал сцепление, и машина покатилась на нейтралке, постепенно замедляясь:
– Что делать будем?
Василий прищурился, подаваясь вперёд:
– Разворачивайся, дальше нас не пропустят.
Степаныч, не медля, завернул руль:
– А заметят?
На посту боевик вытягивал в их сторону руку.
– Уже заметили. Блин! Гони.
Люся испуганно повернула голову назад. Мальчишки тоже вытягивали шеи. И только младший продолжал сопеть на коленях у матери, как ни в чём не бывало.
Степаныч резко выжал газ, так что детей и Люсю откинуло на спинку сидения:
– Держитесь.

Нива полетела назад, по трассе, безжалостно прыгая на ямах и вздутиях.
Друг детства, развернувшись всем телом, не сводил прищуренных глаз с уменьшающихся фигурок. И когда за ними рванула серая «буханка», удовлётворённо отвернулся.
– Ну, что там? – Степаныч бешено вращал руль, уворачиваясь от буераков.
– Погоня там. Блин, как в кино. Но есть и хорошая новость. Ни птичку , ни муху  какую за нами не пустили. Видно, решили так справиться.
Проснулся младший. Испуганно оглядываясь со сна, крепче вцепился в руки матери,  и так державшие его из всех сил. Мальчишки по бокам, цеплялись за дверные ручки, то и дело напряжённо заворачивая головы.
– Там по дороге отводок видел.
– Правильно. Там вроде лесок. Можно попробовать оторваться.
– Или встретить…
Василий почесал заросшую щёку:
– Встретить, говоришь. Можно попробовать. В живых они нас всё одно не оставят.
– И тебя?
– И меня. Даже разбираться не будут. Убегал вместе с местными, выходит, москаль.
– Ну вот. А ты говоришь, ваше дело правое. Наши бы никогда без разбора не грохнули. А уж гражданских, тем более, не тронули.
– Вот он, свёрток, – друг детства выставил палец.

– Вижу, – чуть притормозив, Степаныч плавно съехал вниз, на полёвку.
Дорога накатана, подбрасывать сразу стало поменьше, зато позади поднялась густая удушающая пелена пыли. Мальчишки одновременно закашлялись. Удивительно, но они молчали. Всю дорогу просидели, не произнеся ни слова. Для них редкость. Особенно, для старшего, Михаила. Тот болтун от природы. А поди ж ты, словно клапан перекрыли. И не так, чтобы паниковали. Небольшой испуг, растерянность. И всё! «Молодцы, парни, – мысленно похвалил детей Степаныч. – Как бы сказали раньше, с ними можно идти в разведку. Правильные получились».
Достигнув первых деревьев, полёвка завернула, обходя лесок по кругу. Поднятая стена пыли напрочь скрывала от курян и Василия, что происходило за спиной. Нива шла на максимуме возможностей, двигателя и дороги. Василий вертелся, словно на шиле сидел. После того, как машина взлетела на взгорок, наконец, сел ровно, словно успокоился:
– Приближается. Надо что-то придумать.
Степаныч глянул на соседа. Покрутил носом с горбинкой. И решительно завернул в лес. Молодые деревца прогнулись под весом внедорожника. Дальше поднимались деревья потолще, и водитель резко сбавил ход, просачиваясь между стволами.
Ещё раз оглянувшись, Василий приоткрыл дверь:
– Притормози, я выскочу. И езжай дальше. Насколько сможешь. Я догоню.
Степаныч сбавил скорость:

– Я подожду. По следам иди. Не заблудишься.
Поднимая автомат, друг детства выпрыгнул из машины, и Нива рывком дёрнулась дальше. Кочки и мелкие кусты раскачивали её, но внедорожник продолжал упорно углубляться в заросли.
Когда немного затих надрывно гудящий двигатель, Василий попытался услышать другой звук: «буханки». На листьях вязов играли солнечные зайчики, ветерок приятно освежил вспотевшее лицо. Упав за сгнившее бревно, упавшее чуть в стороне от их маршрута, он почесал щёку.  Преследователь не гудел. То ли передумали догонять, то ли там совещались. То ли, вообще, повернули назад, устав гоняться за неуловимыми местными жителями. Возможен любой из вариантов. А могут и пешком пойти по следам. Этот – самый малореальный, но отбрасывать его нельзя.
Впервые за утро очутившись один на один со своими мыслями, Василий задумался. «И как же меня так угораздило вляпаться? Это всё Петро. Лучший друг в детстве, почти до самой армии дружили. Сколько раз он прикрывал спину, и я ему прикрывал.
Такое, блин, не забывается. А то, что он рассказывал… Доля правды, наверняка, в его словах есть. У них тоже ведь пропаганда. Но что точно: живыми нас отсюда не выпустят. Я и сам так думал, а друг лишь подтвердил. Получается, сейчас я себе билет в новую жизнь зарабатываю у москалей. Что ж… Ломаться поздно, признайся себе хоть, давно сдаться хотел. Возможности не было. Насмотрелся на всё, что тут творится. Фашисты чистые. Не ожидал он таких зверств, морально не готов оказался. Вот теперь есть шанс, не упусти его…
Поразмышляв, Василий решил не рисковать. Он подождёт преследователей здесь. Всё одно, если и пойдут или поедут за ними, то только по следам машины. Значит, его не минуют. Приладив автомат на коре подгнившего ствола, он выставил голову, прислушиваясь. Ветер шелестел листвой, два деревца по соседству, прижавшиеся, как близкие люди, поскрипывали. Ни Нивы, ни «буханки» не слыхать. Впереди разреженный лес, как, впрочем, и позади. Метров десять более-менее открытого пространства у него есть. Лишь бы только не зря. Пусть уж Петро спасётся, у него семья. Трое мальчишек. А у него никого. Похоже, высшая справедливость привела его в этот дом, в эту машину и вот теперь вершится финальная часть пьесы – это дерево и автомат.
Позади зашуршала трава, и Василий, чувствуя, как обдало лопатки холодком, резко обернулся. С ружьём неперевес  быстрым шагом приближался Петро.

– Ух, – выдохнул Василий. – Ты зачем сюда?
Степаныч покряхтывая, улёгся рядом, ружьё заняло место по соседству с автоматом:
– А ты думал, я тебя одного оставлю? Фиг угадал.
– А как же твои? У тебя же дети.
– Так, с моими всё нормально. И вообще, ты чего это нас хоронишь? Пока не вижу оснований. Мы ещё повоюем!
За деревьями впереди треснула веточка, и друзья детства одновременно пригнулись.
 – Тогда, как тогда, после дискотеки, – прошептал друг. – Спина к спине…
– Именно так, бача, именно так!