Масленица

Площадь залита солнцем, хотя солнце февральское, злое ещё, но старается — лупит по шатрам, по надувным горкам, по ряженому народу. Пахнет жареным тестом, углями из мангалов, сбитнем — густым, медовым, с пряностями, от которого пар валит из кружек, как из маленьких паровозов. Воздух плотный, жирный, сладкий, его можно резать ножом и есть вместо хлеба.

Горка блинов на деревянном лотке возвышается над толпой, как языческий идол. Каждый блин — отдельное солнце, румяное, ноздреватое, в кружевах дырочек, где тесто пузырилось и лопалось на сковороде. Стопка дышит жаром, колышется, чуть оседает под собственной тяжестью, и из неё сочится масло — топлёное, золотистое, стекает по краям тонкими струйками, собирается в лужицу на прилавке. Подходишь ближе — и слышишь, как блины шелестят, остывая, чуть похрустывают корочкой по краям, а внутри остаются мягкими, податливыми, готовыми сложиться в трубочку или конверт.

Сверху, с деревянной ложки, течёт мёд — густой, янтарный, почти коричневый от гречихи. Он падает на блины тяжёлой струёй, наматывается на стопку вязкими кольцами, заполняет дырочки, просачивается между слоями, капает с нижнего блина на прилавок. Запах стоит такой, что пчёлы, если б они не спали, сошли бы с ума: цветочная сладость, воск, легкая горчинка луговых трав — и всё это смешано с дрожжевым духом блинов, с маслянистой сытостью.

Берёшь стопку рукой, через бумажную тарелку чувствуешь жар, раздираешь пальцами — блины рвутся с мокрым, сочным звуком, мажутся мёдом по коже, липнут к губам раньше, чем попадают в рот. Во рту — сначала хрусткая каёмка, потом мягкая, пористая мякоть, пропитанная мёдом и маслом, тающая, но не до конца — остаётся тесто, которое надо жевать, чувствовать, глотать.

А в стороне уже поднимают чучело. Масленица — баба ростом в три человеческих роста, из соломы и тряпок, с круглым, намалёванным лицом: щёки свеклой, глаза углём, рот — алой лентою. Она стоит на сугробе, покачивается, руки-ветки раскинула, будто обнять всех хочет, и в руках этих — старые веники, ленты, связки баранок, уже подсохших. Ветер треплет её юбку, выдувает солому из-под подола, а она всё стоит, улыбается своей нарисованной улыбкой, дура набитая.

И тут проблема эта — старая, как сама Масленица. Не всё коту масленица, будет и великий пост. Чучело это — оно не просто зима, оно вся сытость, вся сладость, всё объедение, которое сейчас сгорит дотла. И народ вокруг уже хмельной, разгорячённый, с жирными губами, с липкими пальцами, а в глазах — тень будущей пустоты. Потому что знают: завтра блинов не будет. Послезавтра — тоже. Будет пепел, тишина и постная тоска.

Подносят факел. Чучело вспыхивает сразу, солома занимается весело, трескуче. Пламя бежит по подолу вверх, лижет тряпки, добирается до лица — и нарисованная улыбка исчезает в огне первая. Глаза угольные вспыхивают, лопаются, сыплют искрами. Чучело кренится, трещит изнутри, будто стонет, и рушится в снег, дымя, шипя, разбрасывая горящие клочья. Толпа охает, пятится, а кто-то тянет руки к теплу, ловит последний жар.

И пока чучело догорает, во рту ещё стоит вкус блина с мёдом — густой, плотный, почти оскорбительный в своей жизнерадостности....