Демоны Истины Глава 3 Тиллонский потрошитель

Глава третья: Тиллонский потрошитель 
Изуродованное, растерзанное тело лежало поперек узкой мостовой — между лавкой портного с одной стороны и магазином гвоздей с другой. Двери обеих лавок были обильно забрызганы кровью и нечистотами. Оторванная голова, с уродливым, кривым срезом шеи, — в трех метрах от тела. Под дверью лавки кожевника.
От тела до головы тянется густой след карминовых брызг.
Грудная клетка вспорота, ребра вывернуты, а внутренности раскиданы вокруг обезглавленного тела. Кишки — отвратительная перламутровая змея — хаотично расползлись по мостовой и мерзкой гирляндой повисли на вывеске лавки портного, зацепившись за  ржавый гвоздь.
Энаэль Брабасс, рыцарь-истребитель из Ордо Терминус, внимательно осматривал место преступления сквозь прорези своей железной маски.
Седьмая жертва за неделю. Тридцатая — за месяц.
Правая нога оторвана по колено и приютилась у парапета стены лавки с гвоздями — мимоходом и не заметить сразу. Левая рука по локоть отсутствует.
Ни Энаэлю, ни страже не удалось ее найти.
Зачем кому-то мертвая рука? — могло подуматься стражникам, которые сейчас старались не смотреть на безобразную картину убийства, сдерживая зевак, набежавших с порта поглазеть.
Но Энаэль Брабасс, лучший охотник на чудовищ, что был в распоряжении Ордена Инквизиции, имел десяток предположений по этому поводу.
В прошлом году Потрошителем Тиллона объявили стригоя, поселившегося в скальных пещерах, выходящих к гавани. И, как это часто бывает, объявился герой, убивший чудовище. В том году им стал рыцарь из королевской гвардии, принеся на суд общественности голову гигантской летучей мыши.
Этого оказалось достаточно, чтобы Дерек Лунфайтер из Младших Сынов получил почести и регалии, достойные освободителя от гнета монстра. Город мог спать спокойно. А сир Дерек — вдоволь радоваться новой жизни при дворе короля.
Но у подобного рода «геройств» всегда была обратная сторона.
Подобные герои нередко не доводили дело до конца.
И заканчивать, а зачастую — и исправлять, приходилось Инквизиции.
Мало убить чудовище. Важно разорить его логово. Устрашить собратьев, чтобы им больше не приглянулась уютная нора соплеменника.
Мало кто из любителей поохотиться на нечисть озадачивался созданием непригодных условий для повторного заселения.
В этот раз героев не нашлось даже для того, чтобы отыскать и убить новоприбывшую тварь.
К счастью…
И потому хозяин Тиллона, лорд Виман Бэйлонд, решил заручиться помощью Ордена, а не терять время напрасно на стражу и своих рыцарей, среди которых, по всей видимости, не нашлось добровольцев.
Убийца не оставлял следов. Его никто не слышал.
Стригой атакует с воздуха, планируя беззвучно на кожистых крыльях. Подобно летучей мыши, он редко касается лапами земли — лишь ставит их на жертву, чтобы слизать кровь длинным, шершавым языком.
Энаэль осмотрел оторванную голову. Левый глаз ввален, деформирован. Вокруг глазницы, на висках и скуле — неглубокие царапины.
Тварь опустилась с неба. Схватила жертву за голову. Второй лапой оперлась на плечо — на правом плече тоже видны следы когтей.
Безжизненное тело было распотрошено, чтобы высвободить как можно больше крови. Рваные раны обрамлены следами когтей — и на груди, и на изуродованном колене, и на обломке плеча.
Оторванная рука — аномалия. Так подумал бы менее опытный охотник. Но не Энаэль Брабасс. Он слишком хорошо знал повадки тварей, на которых охотился.
У некоторых предыдущих жертв тоже пропадали части тел.
Три ночи назад, когда Энаэль только отбыл из “Храма Истины” по личному распоряжению кастеляна Фауста Мелкадара, у жертвы исчезла нижняя челюсть.
Семь дней назад — похищен увесистый кусок кишок. Еще раньше — грубо оторванная ладонь.
Стригои не питаются мясом. Значит, и похищать его им незачем.
Это сбило бы с толку любого другого. Но не Брабасса.
Действовать следовало незамедлительно: Тиллонский Потрошитель должен быть обезврежен до того, как птенцы покинут гнездо.

Лорд Виман Бейлонд — хозяин Тиллона и управляющий делами портового города — взыскивал пошлины с тысяч иноземных купцов и имел контракты с сотнями торговых компаний Шантии, Итиллии, Террана, Аликхары, Даз-Ремата и даже далекого Урша. Он слыл человеком чрезвычайно богатым.
Возглавляя десятки торговых гильдий Тиллона и окрестностей, лорд Виман ни в чем не нуждался и мог позволить себе назначить достойную награду за голову Тиллонского Потрошителя — кем бы тот ни был.
Но тысяча золотых адександрисских солидов оставалась невостребованной.
Никто из местных не отважился прочесать прибрежные скалы или северный лес в поисках монстра.
Впрочем, награда недолго оставалась без претендентов.
Энаэль Брабасс, истребитель чудовищ из Ордо Терминус, был ярым поборником Истины и верным слугой Ордена. Но он не чурался наград и считал, что всякое ремесло должно быть оплачено — тем более столь опасное, как его.
Лорд Виман оправдал свою репутацию щедрого нанимателя.
Он пообещал, помимо отчислений в пользу Ордена, еще сотню золотых солидов в довесок к ранее обещанной тысячи, лично Энаэлю Брабассу — при условии, что тот вернется живым, с головой Тиллонского зверя.
Лорд Виман был настолько любезен, что, помимо обещанного золота, снарядил с Энаэлем еще троих.
Двоих солдат — в мутных, затертых шапельях и старых хауберках, посаженных на весла. И старого наемника — в кольчуге, с горшковидным круглым шлемом, тронутым ржавчиной и солью.
Трое что-то болтали между собой. Энаэль не слушал.
Он вообще не любил разговоров. Особенно со случайными попутчиками.
Разговор порождает привычку. Привычка — слабость. А к утру кто-нибудь из них, вполне возможно, погибнет.
Незачем узнавать друг друга ближе. Безликие — не вызывают сожаления.
Он молча смотрел вперед. Скалы, как застывшие призраки, поднимались из моря. Они были окрашены в звездное серебро — обманчивый, мертвый свет.
Железная маска Энаэля ловила и отражала блики звезд, как и черная гладь воды, что не плескалась — дышала, глубоко и глухо.
Ветер обвивал лодку, холодный, как забвение. Сквозь него слышались только резкие вздохи весел и неторопливый скрежет кольчуг.
Ночь молчала. И Энаэль молчал вместе с ней.
— Ты бы видел, как она на меня глядела, — протянул первый солдат, на веслах, лениво перекладывая руки. — Глазки как сливки, грудь — будь здоров. Сказала бы еще слово — и осталась бы без юбки.
— Ха, — хмыкнул второй, чуть моложе, — ты про ту, с трактирной стойки? Которая тебе в ухо зевнула и плюнула в пиво?
— Ну, бывает, — не смутился первый. — Не у всех вкусы тонкие.
— Не у всех? Да ты ей нравился, как мне нравятся копать сортиры.
— У тебя вкуса нет, вот и все, — фыркнул первый и, повернув голову, бросил: — А ты чего молчишь, железный? На баб совсем не глядишь, что ли? Или по книгам балдеешь, а?
Молчание. Только тихий всплеск весел и хриплый шорох кольчуги.
— Эй, железный, — уже громче сказал старый наемник, что сидел позади, крутя на пальце железное кольцо. — Ты хоть скажи, как тебя звать-то. А то неудобно как-то: в одной лодке, а даже не представились. Я — Варт. Эти — сами не знают, кто. А ты кто?
Энаэль не шевельнулся. Ни слова. Ни взгляда.
Только напряжённая тишина его фигуры, как будто он был частью этой лодки, закованной в сталь и ночь.
— Да ладно вам, — усмехнулся второй. — Он же инквизитор. У них все на молчании и страхе держится. Скажешь слово — и ты уже еретик.
— Может, язык отрезан, — предположил первый, — а на лице та маска, чтобы слюни не капали.
— А может, — медленно сказал Варт, — он просто знает, куда мы плывем, и не хочет тратить дыхание зря.
Они замолкли на минуту. Где-то среди скал прокричала ночная птица. Или не птица.
Лодка кралась медленно, как нож между ребер. Энаэль все так же неподвижно смотрел вперед. В глаза скалам. В черные щели пещер.
Энаэль заметил его раньше других.
Тиллонский Потрошитель выскользнул из норы, как тень, оторванная от мира. Мышиная шерсть блестела под лунным светом, а кожистые крылья дрожали от напряжения, словно жаждали взмыть в небо. Существо было все в движении — извивалось, ползло, карабкалось, будто мир слишком медленный, и оно рвется вырваться вперед.
Лодка замерла. И воздух в ней — тоже.
Пока не раздался первый еле слышный вдох. Потом второй. Кто-то выдохнул — как будто ударили в кожаный бурдюк. Еще секунда — и лодка наполнилась ахами и суетливым страхом.
Энаэль не повернул головы. Только поднял руку — коротким, четким жестом. Заткнуться. Немедленно.
Молчание упало, как камень. Даже море словно приглушилось. Только дыхание троих, прерывистое, пахнущее потом и страхом.
Тварь выпрямилась на выступе, принюхиваясь. Тупой нос дрожал, вбирая в себя ночной воздух. Потрошитель медленно повернул голову, вслушиваясь в звуки, которых не было. Ничего не заподозрил.
Карабкаясь вверх, он выбрался из тени скал, перебрался по зубчатому хребту — и взмыл в воздух. Сначала тяжело, с хриплым взмахом, будто стонала сама плоть его крыльев. Потом — быстрее, легче, как призрак над миром.
Он пронесся над берегом, раскинув тень на скалы, и направился к далеким огонькам города.
Энаэль не шевельнулся.
Он уже знал, куда пойдет тварь. И знал, что это ее последняя охота.

Берег встретил их гнилым запахом водорослей и ночной сыростью. Под скалами плескалась вода, а над головой нависала тьма, в черной глотке которой терялась пещера. Энаэль коротко кивнул — туда.
— Мы тут, — пробурчал один из солдат и остался в лодке, обняв весло, будто оно могло защитить.
Второй отводил взгляд от скал, будто надеялся, что, если не смотреть — ничего и нет.
Энаэль молча проверил снаряжение. Боевые серпы — острые, чуть изогнутые, как улыбка мясника. Кинжал с камнем душ — тускло поблескивает в ножнах за голенью. Ремни на груди — старые, обтертые, но надежные. Маленькие кармашки хранят то, что может убить или спасти. Или и то и другое. Он склонился к своему сундучку — походному, выношенному, как часть плоти. Наемник узнал его по виду — те, что носят лекари, только Энаэль был далеко не лекарь.
Изнутри — флаконы. Один из них словно дышал. Наемнику показалось, будто изнутри ползет дымок — или пар, или страх, — но он не стал спрашивать. Энаэль сунул его в набедренную сумму, затем достал факел, примотанный к внутренней крышке, и матушку — железную сферу на тонкой серебряной цепи, с травлеными рунами и запахом ладана. Пристегнул ее к поясу сзади, чтобы болталась между лопаток.
— Идем, — бросил он наемнику и, не оглядываясь, двинулся к скалам.
Каменные уступы были влажны и скользки, но Энаэль двигался уверенно. Он знал, куда идет. Знал, что внутри пещеры будет узко, сыро, и пахнуть будет смертью.
Высота метров двадцать, не выше башни. Но ветер с моря делает путь предательским. Каждый шаг — как сделка с бездной: оступись, и она примет. Наемник пыхтел сзади, но не отставал.
Мысли Энаэля были отточены, как его оружие.
Тварь вышла на охоту. Найдет кого-то — шлюху на пирсе, пьяного матроса, дурака с запоздалой прогулки. Всегда кто-то есть. Всегда. Люди — легкая добыча. Особенно ночью.
Он сжал рукоять серпа на поясе. Это раздражало. Не смерть. Глупость.

Пещера приняла их тяжелым смрадом. Как если бы сама земля начала гнить изнутри. Воздух был вязким, как прогорклый жир. Факел Энаэля бросал дрожащие отблески на каменные стены — влажные, покрытые плесенью и жилками извести. Пространство не уходило вглубь — оно скорее оседало, как гнилой зуб, вниз и вбок, в натужный полукруг, где у дальней стены темнел альков.
Альков… если бы в Бездне были спальни, они выглядели бы так.
Гнездо, словно свитое из оскорблений. Ветки — черные, надломленные. Клоки мокрого тряпья. Засохшая глина. Все переплетено, склеено, свито с какой-то маниакальной настойчивостью, будто само чудовище пыталось подражать людям, и вышло… это.
Между ветвей торчали кости. Мелкие, обглоданные, словно детскими челюстями. Здесь не жрали — здесь царапали, грызли, тянули. Вон — ребро, а рядом — фаланги. Вот — запястье. А вон… рука. Целиком. Вплетенная в гнездо, как будто специально. Пальцы изогнуты, будто все еще сжимают воздух. Ниже — челюсть, с парой зубов. Ни одного целого черепа. Только обломки.
Наёмник замер в нерешительности, но Энаэль не остановился.
В гнезде… шевеление.
Зверята. Мелкие, с вылупившимися глазами, без голоса, но с раскрытыми пастями. Шерсть клочками, кожистые перепонки, дрожащие конечности, слишком тонкие, чтобы не ломаться. Они вжимались в угол, прячась от света, от огня, от самого факта присутствия чего-то чужого.
Беззвучный крик множества ртов. Мир, в который им не следовало рождаться.
Энаэль смотрел на них без жалости. Словно на насекомых. Он понимал, что их мать вернется.
Обязательно. Он знал законы охоты. А когда вернется…
Он поправил серпы на поясе.

Цепи щелкнули, прикрепляясь к рукоятям серпов. Энаэль привычным жестом проверил натяжение — как будто привязывал к рукам саму смерть. Из сумы он достал два флакона. Стекло было горячим на ощупь, дымилось едва уловимым паром, изнутри будто что-то дышало. В одной руке — стекло. В другой — оружие.
Стригой не шла и не ползла — рухнула в пещеру, словно сама тьма решила вернуть себе утраченный кусок. Ее крылья, кожистые и местами прорванные, сложились с хрустом. Мышиная морда с перекошенным ртом и черными, словно промасленными, зрачками повернулась в их сторону. В пещере стало тесно. Стало жутко.
Она ощутила угрозу. Почуяла. Придя защищать. Но не пищу. Хищники. Угроза. Боль.
Энаэль не шелохнулся.
Он вытащил пробку из первого флакона, и свет вспыхнул — тусклый, багровый, как свет погибающей звезды. Флакон полетел по дуге — в гнездо.
Всплеск. Треск. Горение.
Саламандров яд вырвался наружу, как зверь, и впился в выводок. Зверята, не умеющие кричать, изгибались в беззвучной агонии, пока рубиновое пламя не пожрало их до самых костей. Вонь в пещере стала ужасающей.
Стригой закричал — не звуком, но телом. Она метнулась вперед — Энаэль уже швырял второй флакон.
Попадание — в морду. Яркий свет вспыхнул, и зверь дернулся, забившись в судорогах. Слепота.
А затем — сталь.
Серпы полетели вперед — вырванные цепями из хватки рук, но в следующий миг уже возвращенные.
Танец: сталь по коже, по мышцам, по сочленениям крыльев. Кровь — густая, темная, как болотная смола — брызгала по пещере, по стенам, по самому Энаэлю. Он крутился, уклонялся, уходил в кувырки, нырял под удары.
Стригой билась, хлопала крыльями, пытаясь раздавить его или сбить с ног, но Энаэль знал ее движения — предугадывал, как знающий игру заранее угадывает следующий ход.
Позади — наемник, попытался вступить в бой. Копье — в морду, в бок. Но зверь дернулся. Не вовремя.
Глухой толчок. Бок чудовища, рваные крылья, размахи — Варт пошатнулся, оступился, и тяжесть удара вынесла его из пещеры. За спиной завизжали цепи, но было поздно.
Он падал — прочь, вниз, туда, где скалы и ночь. Где море, что поглощает без следа.
Стригой, ослепленный, израненный, все еще ведомый яростью и страхом за мертвое потомство, рванулся к выходу. Его тело, огромное и изломанное, протиснулось к краю пещеры. Он ощутил запах свежего воздуха, услышал всплеск — падение. Наемник Варт, сброшенный в бойне, разбился о скалы. Его тело на мгновение мелькнуло в лунном свете — и исчезло в волнах, под крики солдат, в отчаянии разглядывающих тьму у берега.
Но стригой не успел вырваться.
Серп Брабасса, вспыхнув серебром в отблеске огня, вонзился между его лопаток. Энаэль схватил цепь
обеими руками, натянул. Затрещала рвущаяся плоть. Сапоги заскользили по влажному полу, но он удержался. Он вгрызался в монстра всей своей яростью, всей хладной решимостью инквизитора.
Еще один флакон — в ладонь. Пробка сорвана большим пальцем. Метание.
Пламя вспыхнуло в полете — осветило холку, шерсть, обуглило ее, искры закружились в воздухе, как демоническое кружево. Тварь завыла без звука. Ее клыкастая пасть хрипло открылась, глаза — пустые, молочные, не видели, но чувствовали боль, страх и конец.
Она рванулась еще.
Морда высунулась из пещеры, затем плечи, грудь. И — прыжок. Последний, обреченный. Но серп все еще держался в ее спине. И за цепь все еще держался человек.
Энаэль не отпустил. Он не знал, как падать, но знал, как умирать. И если сегодня смерть должна была прийти — то не одна.
Их тела сорвались с уступа и полетели. Стригой, крылья которого несли не силу, а обугленную тряпь. И человек — обвитый цепью, упрямый, холодный, немой.
Соль, ветер, пена. И море сомкнулось.


Удар о воду был подобен грохоту расколовшейся гранитной плиты.
Никто бы не выжил, - потрясенно протянул один из солдат в лодке. Второй молчал, будто язык проглотил
от шока.
Они сидели в лодке не шелохнувшись, будто боялись потревожить серебро водной глади. Круги на воде исчезли. Будет ли рад, лорд Виман Бейлон, сэкономить тысячу золотых? 
Соленая вода взметнулась фонтаном — и из нее, захлебываясь всплыл Брабасс.
Рваные ремни, дымящиеся ожоги на коже, кровь, смешанная с гарью и морской пеной.
Солдаты вздрогнули от неожиданности, отпрянув от бортов, едва не перевернув лодку. Придя в себя, помогли выбраться из воды. Один схватил под руки, другой за пояс. Плеск воды, скрежет досок под тяжестью, и вот он уже на дне судна — мокрый, окровавленный, но живой. Ни слова.
Лодка развернулась к берегу.
Они гребли, бросая взгляды — быстрые, беспокойные, полные чего-то больше страха. Они, возможно, впервые поняли, кто перед ними. Не просто человек с клинками. Не просто инквизитор. Эти взгляды не требовали слов: в них — та самая резкая тишина, которая бывает в присутствии тех, о ком ходят шепоты. "Будто и не люди они вовсе", говорят в деревнях, запинаясь. Те, кто вершит суд не во имя закона, а во имя чего-то более древнего.
Брабасс не смотрел на них. Он лежал, вцепившись в край лодки, медленно приходя в себя.
Луна уходила за тучи. Берег приближался.