Барин. День третий...

                День третий.
    С утра, иначе как «барином», никто за глаза командира уже не называл. Особенно после того, как на разводе, в присутствии нижних чинов, начальник штаба был жестоко «одернут» за самостоятельное проведение вчерашнего  совещания. Причем, без всякого стеснения в выражениях.  Лица офицеров стали угрюмей обычного, ибо начальник штаба был в народе уважаем и любим. И Барин, видимо, почувствовал это. Но желание сломать, подчинить своей воле это БЫДЛО, только вчера узнавшее, что такое дизайн и ламбрекен, судя по всему, оказалось выше чувства такта и, если хотите, самосохранения. И Барина, что называется, понесло.  Как известно, среда в армии –  день химический. Это как на «гражданке» рыбный день по четвергам.  В этот день противогазы – обязательная экипировка для всех. И примерно в течение часа батальон усиленно тренировался в надевании этого средства защиты. Визгливые команды «Газы!», а также рев и ругань  слышали многие граждане СССР и ГДР.  И если первых распирало от гордости за боевую подготовку войск, то вторые, большей частью пожилые, ежились в страхе и оглядывались. Ибо последний раз русские так орали и ругались, когда в 1945 году штурмом брали этот маленький немецкий городок. А вот прибывшему в часть для контроля начальнику химической службы дивизии этот шум явился чем–то вроде бальзама на его отравленную хлорпикрином душу, и он даже прослезился от счастья. И, не пересекая КПП, двинулся дальше в полном осознании великой значимости всей химической службы в целом, и себя в ней в неразрывной отдельности…
   Наконец, экзекуция по отработке норматива №1 была закончена. Но не потому, что Барин выдохся. Просто ему срочно надо было в ателье на примерку. И вот тут-то и случилось начало конца этой истории. И да простит меня терпеливый читатель, но с этого места я позволю себе более подробное изложение. Уж и не знаю, почему.

      Итак, когда командирский  УАЗик выкатывался через КПП за пределы части, то ли дежуривший там сержант руку не так к виску приложил, то ли недостаточно быстро открыл ворота, то ли еще чего было не так. Но тело Барина, еще не остывшее после занятия по ОМП, важно покинуло машину, и через пару минут помещение КПП  было разгромлено. Начальник штаба батальона, а также командир роты, от которой назначен был наряд, вызванные туда по тревоге, увидели печальное зрелище. Входная дверь в помещение висела на одной петле. Стол и два стула опрокинуты. На полу среди осколков стекла разбитых люстры и графина валялись телефонный аппарат с раздавленной трубкой, несколько разорванных тетрадей и книг, включая Уставы, и банка из-под майонеза, полная окурков. И которую запыхавшийся Барин усердно пинал ногой.  Пытаясь, видимо, эту банку тоже разбить. Но его футбольная подготовка оставляла желать лучшего, а банку стеклодувы выдули, видимо, на совесть. Поэтому разбить ее ногами как-то не получалось. При этом Барин что-то орал про бардак, половые органы и свое страстное желание научить всех любить Родину, упоминая при этом не совсем традиционные  способы этой самой любви. Наконец, видимо, исчерпав все свои футбольные финты и познания в любовных вопросах, он брезгливо поднял банку, вытряхнул окурки, и хряснул ею об стену! Вместе с осколками банки на пол рухнуло также и остававшееся до этого момента целым большущее, в человеческий рост, зеркало. Наступила тишина. Хоть и были все три офицера членами КПСС, что само собой определяло их отношение к суевериям, но разбитое зеркало – это, знаете ли,… плохая, так сказать, …примета…
 
   Первым, как и положено по уставу, пришел в себя комбат. Он оглядел поле боя, одним пальцем поманил НШ, а вторым ткнул в документацию, где, - О, ужас! - все еще стояла подпись старого комбата. И ровным голосом, сквозь зубы, потребовал устранения всех недостатков по КПП еще до конца дня. А командиру роты, глядя прямо в его грустные глаза, сказал буквально следующее:
   -  А тебя, капитан, за недостаточную подготовку  сержантов роты вообще, и наряда по КПП в частности, я назначаю ДЕЖУРНЫМ по КПП. И уйдешь ты отсюда только тогда, когда я скажу!
    После чего израненная дверь, испытав еще одно потрясение,  рухнула наружу, и Барин, перешагнув ее, аки Давид поверженного Голиафа, уехал.  А капитан, в очередной раз отложив  мечту стать когда-либо майором, мысленно пожелал ему попутного ветра в тот парус, который чуть пониже спины. Начальник штаба, словно прочитав мысли ротного, криво усмехнулся, блеснув фиксой и похлопал его по плечу. Соболезнуя и поддерживая одновременно. После чего, прихватив остатки документации,  убыл в штаб.

    Капитан еще раз осмотрел помещение, глубоко вздохнул и смахнул валявшейся здесь тряпкой пыль с сапог. Затем поправил портупею, снял с дежурного сержанта повязку и натянул ее себе на левую руку. После чего строго взглянул на замерших сержантов, неожиданно подмигнул им и пошел к воротам. А сержанты, и без команды понимая, что нужно делать, сбросили кителя и рубашки и принялись за генеральную уборку. Через десять минут работа, что называется, кипела. Растерзанная доска документации набежавшими писарями была изъята, дверь тоже унесена куда-то в тылы, а сержанты отмывали окна и стены. Капитан же занимался исключительно контрольно-пропускным режимом. С полным соблюдением уставных требований. Документы проверялись  у всех прибывающих, независимо от воинского звания, занимаемой должности и личного знакомства. Даже кот из ближайшего дома, обычно в это время посещавший столовую, вынужден был пересекать границу батальона нелегально, то есть, через забор. Что далось ему нелегко по причине чрезмерной упитанности, а также  отсутствия в этом заборе подходящей дыры.  Дежурному по части, лейтенанту, пошли четкие и лаконичные доклады обо всех прибывших и убывших офицерах, о движении через КПП машин, а также о прочих моментах несения службы. Бедный дежурный, который в это время должен был отдыхать (спать), лично прибыл на КПП, чтобы убедиться, что его не разыгрывают, и что там действительно дежурит его ротный командир. И потом, убыв на свое рабочее место, из чувства солидарности, а также сознания того, что у него впервые в жизни в подчинении находится целый капитан,  так и не смог уснуть. А к КПП подходили офицеры и прапорщики, сочувствовали, по-доброму шутили, что называется, прикалывались. Но никто из них не смеялся, когда капитан лично открывал ворота, впуская и выпуская машины или солдатский строй…

     …Примерно через час вернулся Барин. Он равнодушно выслушал положенный в таких случаях доклад капитана, таким же взглядом скользнул в сторону помещения, где инструктор штаба вместе с обретшим надежду командиром взвода материального обеспечения вешали неизвестно откуда взявшуюся новенькую дверь. Но ничего не сказал. УАЗик взревел, словно на бездорожье, и покатил в сторону штаба.

         А служба продолжалась.  К обеду, когда вереница офицеров потянулась через КПП домой, на сияющей лаком новенькой двери уже висела новенькая бирка. Оконные стекла приобрели такую же прозрачность, которая была у них только в тот день, когда они стали стеклом. На улице сохли на жарком солнышке отмытые, зашкуренные и покрытые свежим лаком стол и стулья. А сержанты, оставшись в одних трусах, заканчивали наносить мастику на отскобленные осколками стекла и вымытые с мылом полы, попутно докладывая друг другу вслух обязанности наряда по КПП.  Капитан весело и четко козырял проходящим офицерам, и его затянутая ремнем долговязая фигура и потное усатое лицо излучали спокойствие и уверенность. Как-то боком и молча пробрался мимо замполит. А потом и Барин ускакал на своей железной ульяновской лошади, снова не сказав ни слова.  Немного разнообразил  нелегкую службу капитана маленький инцидент.  Несколько женщин, жен офицеров штаба дивизии, пожелали в этот жаркий летний день посетить магазин, находившийся на территории батальона. Женщины частенько делали подобные визиты, и особого криминала в том, что они беспрепятственно посещают магазины воинских частей, никто не усматривал. Но на этот раз милые дамы были вежливо развернуты в прямо противоположном направлении. При этом им было опять-таки вежливо объяснено, что отныне без пропусков вход запрещен. И уж навсегда вежливо указано, как и где эти пропуска можно получить. А от себя капитаном было добавлено, что получение пропусков – дело весьма хлопотное, связанное с заполнением анкеты и сдачи зачетов по мерам безопасности при посещении воинских частей. И, уже по секрету, шепотом, что русский квас в магазине давно закончился, чего не скажешь о другом магазине, находившемся в расположенном неподалеку танковом полку. Куда женщины и отправились, наперебой обсуждая новую для себя тему. И уже через полчаса по дивизии понесся слух, что в батальоне связи в магазин завезли двадцать комплектов сервизов «Мадонна»,  две мебельные стенки и в немыслимых количествах женские колготки. И что они там втихаря распределяют этот дефицит между собой.  А счастливцам в нагрузку продают по пять килограммов затухшей бочковой селедки, которую завезли из Союза два года назад.  А чтобы, значит, сохранить все это в тайне, на КПП поставили целого капитана. В общем, сработало СМИ сарафанного типа с милым названием «Одна баба сказала».
 
        Капитан, разумеется, ничего этого не знал. Более того, он даже не подозревал, что его грустная шутка про анкету найдет такое продолжение. Он продолжал бдительно нести службу. Потянувшиеся было в столовую, как обычно, в одиночном пешем порядке и на машинах бесчисленные писаря и водители комендантской роты были безжалостно остановлены. Увидев перед собой капитана с повязкой дежурного по КПП, они лишались дара речи и, недоумевая и не споря, отступали и рассредоточивались в тени растущих вдоль дороги кустов сирени, ожидая подхода основных сил. И только потом, влившись в общий строй роты, были допущены на территорию батальона, причем, с песней, что случалось для комендантской роты крайне редко.

   Но вот и помощники-сержанты по очереди покушали. Самое время и капитану перекусить. Благо, дом в нескольких десятках метров от КПП. Или в ту же столовую сходить. Но ротный упертый. Стоит себе истуканом у ворот, и все тут. Будто ждет чего-то. И таки дождался! Правильно гласит старая армейская мудрость: « Не следует искать на свою… свой парус приключений. Ибо, кто ищет, тот всегда найдет!». И нашел!..
     В самую глухую пору обеденного перерыва, когда отведавшие домашних борщей офицеры, сбросив сапоги, предавались на продавленных диванах  отдыху (сну). Когда солдаты в казармах делали то же самое, но далеко не все в койках, а в полном соответствии со сроками службы.  Когда соседский кот, обожравшись солдатской каши, и не имея уже сил перевалить через забор, нагло возвращался домой прямо через крыльцо КПП. Когда капитан, разомлев на солнышке от тишины и безделья, задумался о бренности бытия и не пытался даже этого кота остановить… В общем, в  это самое благостное во всех войсках время к воротам тихо подъехал УАЗик с начальником штаба дивизии.

       Капитан, конечно, сразу гостя узрел, и давай тревожно размышлять, с чего бы это его в такое время в батальон принесло? Размышлял капитан примерно секунду, а потом…  Мотор в груди сходу замолотил под сто двадцать. Дыхание на перехвате. Но спасительный адреналин уже вброшен. Щеки порозовели. Глаза блестят. Руки привычно, на инстинкте, поправили фуражку, галстук, одернули китель, расправили складки под ремнем. Ротный протяжно кашлянул, что называется, продул глотку. Даже успел запылившийся носок сапога потереть о брюки с тыльной стороны коленки. И все это за вторую секунду!... А на третьей легким движением руки ворота нараспашку и благородной рысью к машине. Последние три шага строевым, доворот корпуса, каблук к каблуку, рука к козырьку, и громовым голосом:
    - Товарищ гвардии полковник, дежурный по КПП капитан Михайлов!
   Тонко задребезжали отмытые окна в рассохшихся рамах КПП. Где-то заплакал проснувшийся ребенок. Спасающиеся в близлежащих кустах от полуденной жары воробьи брызнули салютом в спасительную голубизну неба. А капитан замер, намертво пригвоздив средний палец правой ладони к пуговице на черном бархате околыша фуражки.
   В УАЗике, по причине лета, окошки на дверцах были сняты. Полковник, не говоря ни слова, высунул наружу руку и поманил капитана пальцем. И когда тот нагнулся, ухватил его за левый рукав, развернул и впился взглядом своим полковничьим в красную повязку. Убедившись, что капитан его не обманывает, и перед ним действительно дежурный по КПП, выбрался из машины. Сделал он это, на удивление, легко. Несмотря  на некоторую, мягко сказать, полноту. Впрочем, он с такой же легкостью нырял в люк танка и отлично поражал мишени, к удивлению и гордости всей дивизии.  И так же легко, как танком, управлял этой дивизией, оставаясь за комдива. Был, в общем, умен, талантлив, уважаем и любим! Отчего, наверное, и стал впоследствии первым Министром Обороны одного не сопредельного с нами на юге государства. Ненадолго, правда, но это к нашей истории отношения не имеет.

    Прав был капитан, когда предполагал, что начальник штаба дивизии прибыл сюда в такое время неспроста. Но не знал, что сам же этот визит и спровоцировал. Причем, как минимум, дважды.  Но все по порядку.  За полчаса до этого приехавший на обед полковник вместо поцелуя уже с порога получил от жены жесткую нахлобучку. Мол, как это так? В батальоне связи сервизов не меряно,  гарнитуры мебельные некуда ставить, а она, жена целого полковника и второго лица в дивизии, узнает про это не от мужа, а от подруг! И вместо того, чтобы мотаться по полигонам или печати ставить на бумаги, мог бы и… Но тут рыкнувший  муж нежно ее успокоил.  А за борщом молча выслушал подробности. Во время перемены блюд глубоко задумался. И только затем, в полном соответствии с Боевым Уставом Пехоты, уплетая пельмени, под этими подозрениями супруги камня на камне не оставил.  Мол, сплетни это и интриги. И он еще до этих интриганов доберется!... И даже сегодня… Наверное… Чем гарантировано успокоил жену. Часа на два.
 
      А после компота, развалившись на диване, совсем уж было забыл и про связистов, и про их чудесный магазин. Но смутили звонки от офицеров штаба. И все наперебой докладывали страшные вещи. Мол, четкий  ритм круглосуточной работы штаба  был, мягко говоря, нарушен. Водители комендантской роты вовремя не подали свои УАЗики под служебную развозку. А штабные писаря из той же комендантской роты, составляющие и оформляющие документы, не смогли вовремя эти документы составить и оформить. И все потому, что какой-то капитан, дежурный по КПП батальона связи, не пустил этих водителей, писарей и прочих высокопоставленных одиночек в столовую без строя. Но и эта проблема не стоила  немедленного шевеления после борща и пельменей, если бы и в рассказе жены, и в этих докладах не фигурировал некий капитан. Да еще дежурный по КПП!!! Обычно в батальонах на эту ответственную должности  заступал сержант. И иногда, по праздникам, прапорщик. А тут вдруг капитан!!! И это было далеко не по Уставу! Причем, очень далеко! А потому, как-то непривычно и тревожно. Конечно, можно было снять телефонную трубку и получить все ответы, не сползая с дивана. Но!...

     Тут надобно пояснить, что начальники штабов всех степеней во все времена отвечали, кроме уймы всего прочего, и за связь. И все, что случалось в этих подразделениях, хорошее либо плохое, непосредственно сказывалось на их служебном положении. И на таком божьем даре, как сон, соответственно, тоже. Вот и сейчас привычный послеобеденный сон ушел прочь, как дети в школу. Полковник великолепно понимал, что ситуация в батальоне сейчас непростая. Смена командира в части – это как смена ведущей шестерни в хорошо отлаженном механизме. И пока все детали не притрутся друг к другу, возможно всякое. От маленького сбоя до серьезного клина. А потому нужен контроль. И  вмешательство, если что. Связисты – люди легкоранимые. Потому как, в отличие от танкистов, постоянно подвержены влиянию электромагнитных колебаний. И не только поперечных. А тут еще недостаток сервизов в магазинах. И этих…как их… колготок. В общем, дело пахло тем керосином, на котором танки Т-80 категорически отказывались ездить. И ноги, вернее, колеса понес… повезли его в батальон. Благо, УАЗик уже стоял под окнами…

  - Та-а-к, - сказал полковник, одновременно потянувшись и разминая члены, - значит, в батальоне сержантов уже не хватает?
    Капитан руку уже опустил, коленку одну ослабил, но по-прежнему весь из себя напряженный и глазами начальство ест:
  - Никак нет, товарищ полковник, хватает.
  - А зачем тогда, скажи на милость, ты эту повязку нацепил и торчишь здесь, аки апостол Петр?
  И хитро так щурится, как дедушка Ленин на портрете в детском саду. Капитан врать не стал:
   - Командир батальона  приказал.
   - ???
   Капитан отвел глаза в сторону:
   - Виноват, товарищ полковник. Наряд мой,… сержанты то есть,… не справились, и комбат…
   - Это вот те, что ли?
 Полковник указал большим пальцем себе за спину на две присевшие за окном КПП жалкие фигуры, считавшие себя спрятавшимися.
   - Так точно, эти… - выдохнул капитан.
   - И дверь, я смотрю, новая у вас?
   Капитан кивнул и одновременно пожал плечами. Дескать, дверь не моя, и я ее сюда не вешал. А полковник, полный любопытства, уже на крыльце, и дверь эту осторожно щупает. Убедившись, видимо, что она действительно новая, а лак уже не опасен, он смело проникает внутрь помещения, заполненного солнечным светом, запахом свежей половой мастики и двумя замершими, как по команде «Смирно!», сержантами. Те немедленно попытались представиться. Но полковник, присвистнув, лениво махнул рукой на выход. И сержанты, в полном соответствии с правилами воинского этикета, тут же бесшумно растворились в дрожащем от жары воздухе прилегающего к КПП пространства.

    Начальник штаба огляделся. Разумеется, скудно профинансированное великолепие помещения его не впечатлило. Но опытный глаз старого вояки быстро определил, что здесь несколько часов тому назад была, если не Куликовская битва, то точно свадьба с дракой и разбитой посудой. Тоскливые предположения были дополнены светлым прямоугольником на стене – следом от зеркала, и сиротливо висящей лампочкой на потолке вместо люстры. Полковник достал платочек, смахнул пот со лба и подумал, что он, наверное, правильно сделал, что приехал сюда именно сейчас, а не на похороны хряка. Вчера история на свинарнике, сегодня разгром КПП. И этот униженный капитан с грустными глазами и грязной повязкой дежурного по КПП. А что будет завтра? Неужели в выпускника замечательной академии связи вселился дух «партизанщины»? Коей, несомненно, страдали два героя Гражданской войны, имя одного из которых гордо носила сия славная академия, а памятник второму был у главного входа в нее. С этим надо было что-то делать, и полковник начал с капитана. Экзекуция прошла быстро, талантливо и тихо. Так тихо, что сержанты, замершие за углом, даже через раскрытую настежь дверь не услышали и сотой доли того, чего, согласно тому же Уставу и той же воинской этике, и не должны были слышать. Выступление было сродни работе экскаваторщика, разливающего ковшом водку в рюмки. Капитан за минуту был пристыжен, раздавлен и пропесочен одновременно. И за плохую подготовку сержантского состава роты, и за попытку срыва четко отлаженной работы штаба дивизии, и за грязную повязку тоже.  Но при этом не УНИЖЕН НИ РАЗУ!
   Потом наступила очередь сержантов, для удобства извлеченных из-за угла и построенных в одну шеренгу. Полковник драл их лениво, но не менее талантливо. И чуть громче, чем капитана. Что вновь вызвало справедливый переполох среди воробьиного братства, а также дало повод немцам за забором озабоченно посмотреть на часы. Разводы у русских после обеда начинались обычно в 16.00, а сейчас было только 15.30. Вина сержантов, по озвученной версии полковника, была даже в том, что Луна вращается неправильно, отчего обратную сторону ее постоянно не видать. И они, потупив взор, молча и стоя навытяжку, принимали это наказание за допущенные ими упущения, и в солнечной системе в том числе. И вновь ни капли стремления унизить или оскорбить!
    Капитану было очевидно, что мудрый полковник давно уже разобрался, в чем дело. Как бы сержанты не завалили здесь службу, это не повод ставить сюда командира роты. Ибо авторитет командира НЕЗЫБЛЕМ. Но полковник при этом ни словом, ни намеком не указал на истинного виновника этого торжества. Ибо это поколебало бы авторитет уже другого командира. Чего нельзя было делать в присутствии подчиненных в любом случае. И капитан, понимая это, грустно смотрел на всю эту дипломатию, поневоле набираясь бесценного опыта работы с подчиненными.

      Но полуденная жара, наконец, сделала свое дело, и полковник выдохся. И уже совсем было собрался отдохнуть. Где-нибудь в спасительном теньке. С русским квасом и вентилятором.  Но тут из глубины внутреннего пространства части возникла фигура дежурного по батальону.  Чуть ранее сержанты таки успели ему доложить о прибытии полковника. И лейтенант прилетел на крыльях службы, чтобы, значит, доложить, что в батальоне происшествий не случилось. Но в это время шел описанный выше разбор полетов, и он благоразумно отсиделся в кустах. Вместе с изнывающими от жары воробьями. А когда все стихло, молодцевато покинул свое убежище и заорал, что было сил:
    - Товарищ гвардии полковник! Во время моего дежурства в батальоне происшествий не случилось. Личный состав готовится к разводу. Командир находится по месту проживания. Дежурный по части лейтенант Климов.
     И замер на дорожке под сиреневым кустом, весь из себя молодой и красивый. И пожирал красными от недостатка сна глазами высокое начальство в готовности выполнить любое его распоряжение, вплоть до форсирования на танке мирно плескавшегося себе Ла-Манша. Причем, уже завтра!...

    Полковник это оценил и не стал драть лейтенанта за отсутствие ремешка на кобуре пистолета. 
   - А магазин ваш открыт, лейтенант?
   - Так точно, товарищ полковник! Продавец прошла в батальон около одиннадцати часов, и еще не выходила.
   - И квас имеется?
   Капитан было вдохнул воздуха, чтобы дать отрицательный ответ, но Климов был моложе, а потому быстрее:
   - Нарзан, товарищ полковник! Из холодильника…
   Полковник довольно крякнул, лениво отмахнулся от лейтенанта, как от мухи, и пошел по направлению к магазину, чьи раскрытые двери обещали ледяной нарзан и общение с миловидной продавщицей Сонечкой.  Климов недоуменно захлопал глазами. По Уставу он обязан был сопровождать полковника. Но как понимать этот его жест? И он вопросительно уставился на капитана. Ротный, как более опытный в этих вопросах, его успокоил:
   - Не хочет он с тобой ходить, и все. У вас шаги разной длины. Пусть попьет минералки, успокоится. А ты комбату доложил?
   Климов опять захлопал глазами, теперь уже виновато.
   - Не успел. Все как-то неожиданно получилось. Сейчас доложу!
   И рванулся было к телефону. Но капитан, посмотрев на часы, остановил его:
   - Не надо, не успеешь. Он наверняка уже на пути в часть.
   Действительно, было уже пятнадцать сорок пять. Со стороны казармы грянули песни выходивших на развод подразделений. А через КПП лениво потянулись отяжелевшие после обеда офицеры. Правда, узнав, что в части находится начальник штаба дивизии, срывались с места и вприпрыжку неслись на плац. Прошли начальник штаба батальона вместе с замполитом. Последний козырнул, глядя себе под ноги, и капитан снова грустно усмехнулся, глядя ему в след. Теперь, после того, как про это происшествие стало известно высокому начальству, политработники просто обязаны были включить весь свой воспитательный потенциал. Вплоть до наказания ротного по партийной линии. За халатность в воспитании и обучении личного состава. И вполне возможно, что партсобрание состоится уже вечером. Оперативность в реагировании на подобное – это, если хотите, изюминка их  работы. И с партийным выговором киснуть капитану на роте еще лет пять...

    А тут и командирский УАЗ подлетел. Капитан, как того требует Устав, доложил командиру, что в части находится НШ дивизии. Доложил не спеша, ровным голосом.  Но заметил, как на секунду округлились глаза майора.  А еще капитан с удовольствием услышал,  как  в животе у комбата тревожно  булькнул перевариваемый борщ из военторговской столовой. Семья командира еще не успела приехать, и тот перебивался плодами общепита. Может быть, капитан услышал бы еще что-нибудь, но командир выскочил из машины и рысцой выдвинулся в сторону магазина. Дежурный по части, стоящий рядом, пожал плечами и потрусил зачем-то следом. В магазин он зайти не решился, а потому стал единственным невольным свидетелем того, что там произошло. Кроме продавщицы Сонечки, разумеется. Но она не была военнослужащей, тем более, подчиненной комбата. И, следовательно, не могла быть преградой тому потоку красноречия, который случился у начальника штаба. Представьте себе человека, который, забыв на пару минут про службу, пьет в прохладном тенечке ледяной нарзан, да еще в обществе красивой девушки. А тут возникает  некто, кто про эту службу напоминает. Да еще с  не совсем хорошей стороны. Вернее,  с совсем нехорошей. Майор, уверенный, что все про себя знает, с уверенностью этой расстался с первых же секунд общения с полковником. Повторяю, что начальник штаба дивизии был талантлив во всем. И в доселе неизвестных миру словообразованиях тоже. От избытка новой для себя информации Сонечка вылетела из магазина, аки трепетная лань, и тут же попала прямо в объятия замершего у дверей лейтенанта. И у того по этой причине случилось сердцебиение и покраснение кончиков ушей. Сонечка же, почувствовав сильные руки лучшего гимнаста батальона, доверилась ему, прижавшись пухлой щечкой к его шершавому погону. Так они и стояли, обнявшись, пока в магазине дребезжали стекла в окнах и бутылки в ящиках. Но, как известно, краткость – сестра таланта. Уже через минуту дверь распахнулась, и оба офицера покинули магазин. Причем, за секунду до этого Климов, предательски оставив бедную девушку, успел-таки раствориться в кустах сирени. Майор,  с землистого цвета лицом и на негнущихся ногах, подобострастно сопроводил гостя до КПП.  А там они вдвоем сели в машину полковника и уехали. И еще минут двадцать после этого батальон стоял на плацу. И никто, помня утреннюю выволочку, не решался людей распустить. Но потом начальник штаба батальона, героически преодолевая активное сопротивление замполита, все-таки развод произвел. И подразделения разошлись по местам, согласно расписания занятий и распорядка дня. А на двадцать первой минуте вернулся командир. Пешком. Красный, как сукно у замполита. Преодолевая КПП, скосил глаз на капитана и буркнул, чтобы тот, значит, вернулся к своим непосредственным обязанностям. И проследовал к себе в штаб. И в сторону плаца даже не взглянул. И был какой-то сникший, словно раздавленный обстоятельствами бутерброд…