Глава 7 Буйство огненной стихии

На затенённых склонах сопок белели ещё остатки нестаявшего снега, однако у лиственниц лопнули почки, разом повесив на тайгу зеленоватую дымку начинающегося лета. И хотя на календаре значился конец мая, на юго-западную часть Якутии навалилась июльская жара. Ручьи, несколько дней назад бурные и мутные, быстро истончились, обнажив отмытые половодьем каменистые русла; до хруста под ногами высох ягель. По всем природным канонам ещё должно было похолодать, задождить, но что-то служители небесной канцелярии напутали…

В экспедиции подошло к концу бурение скважин на Таррынахском месторождении, и полным ходом шла подготовка отчёта в ГКЗ (Госкомиссию по запасам). Бумажной работы — невпроворот, поэтому в помощь экспедиции прибыли оформители из смежных подразделений Якутскгеологии. Но одновременно с камеральной обработкой материалов в повестку дня встал и другой вопрос: что делать полевым подразделениям после завершения разведки железорудных залежей?

Однако для гидрогеологов дело нашлось сразу: из управления пришло распоряжение на продолжение съёмки на трёх смежных листах двухсоттысячного масштаба восточней предыдущей площади, то есть объём работ даже увеличился. Ряды гидропартии пополнились новыми сотрудниками. Отряды съёмщиков, доукомплектованные студентами-практикантами, начали забрасываться на ключевые участки. Вертолёт — нарасхват, и Славич, полностью экипированный для очередного маршрута, с нетерпеньем ждал заброски в загадочные истоки реки Чаруоды в предгорье хребта Удокан.

Но тут в ход событий вклинилась уже упомянутая небесная канцелярия: на рубеже с соседней Иркутской областью загорелась тайга. Вполне возможно, что огонь возник не от сухой грозы, но жара и сушь способствовали стремительному увеличению площади возгорания. Уже через сутки после тревожного сообщения в Торго почувствовался запах гари, а ещё через одни — вместо естественной таёжной дымки окрестности затянуло дымом пожара и стало ясно, что огонь приближается к посёлку. В условиях жары это предвещало деревянным строениям угрозу существования. На первый план вышел всеобщий аврал, связанный с ликвидацией этой угрозы, был сформирован штаб, и все мужчины (в том числе и полевики, не успевшие отбыть из посёлка) были мобилизованы на борьбу с огненной стихией.

Никакими специальными средствами тушения лесного пожара экспедиция не располагала, и в штабе приняли единственно возможное решение: преградить огню путь к Торго длинной просекой. Для её прокладки отправили к кромке огня вальщиков леса и бульдозеристов. А для того чтобы огонь не перебрался через просеку, сформировали несколько групп из сотрудников экспедиции, вооружённых лопатами и топорами, распределили их по участкам просеки и старых дорог, проложенных к рудному месторождению. Славич, как обладатель переносной рации, полученной на маршрут, попал на один из удалённых участков в составе небольшой группы среди незнакомых людей. Так уж сложилось, что в маршрутах чаще приходится общаться с природой, чем с людьми.

А огонь тем временем разрастался, росла и тревога у торгинцев. Тускло-красный диск солнца с каждым последующим днём виднелся всё хуже, а сопки, даже ближние, скрылись в дымовой завесе. Подчас видимость не превышала сотни метров.

Для оперативной связи штаба с районом пожара назначили главного инженера экспедиции, технически грамотного и физически крепкого сотрудника. Отбыв в район просеки, он в постоянном режиме выяснял обстановку на участках и докладывал в штаб о технических и бытовых нуждах пожарных групп. Постепенно тушение огня вошло в размеренный ритм, и рост тревожных настроений в экспедиции стабилизировался.

В один из дней, покинув базовый вагончик и идя по просеке, отсекающей сгоревший участок от зелёной тайги, главный инженер внезапно разглядел сквозь дымовую завесу, как из зарослей навстречу ему выбежал медведь. На мгновенье, застыв от вопроса «как быть?» и сообразив, что тот может напасть, безоружный инженер хрипло крикнул:

— Эй, косолапый, иди к чёрту.

А поскольку при нём не было ни ружья, ни отпугивающих средств, тут же заскочил в удушливую зону тлеющего валежника, вооружившись горящей жердью.

Медведь крика не испугался. Он остановился напротив инженера и вытянул башку, принюхиваясь и топчась на одном месте, однако в дымящийся горельник сунуться не отважился. С расстояния в тридцать метров видны были маленькие глаза, шевелящиеся ноздри и прижатые уши.

— Проваливай! Топай своей дорогой, — ещё раз заорал инженер.

И снова как об стенку горохом, хищник явно не желал уходить от подвернувшейся добычи.

Видя, что медведь не уходит, инженер с дымящейся жердью в руках стал понемногу передвигаться по горельнику в сторону вагончика, держась ближе к незатухшим очагам недавнего пожара. Однако медведь последовал по просеке за человеком, и вскоре тот заметил на медвежьем боку лысину, сочащуюся сукровицей. Мелькнула неприятная догадка о том, что хозяин тайги пострадал от огня, то есть ранен, а значит, добыть пищу может только ту, которая не может убежать… Неизвестно чем бы закончилась настырность косолапого хищника, если бы не послышался рокот мотора и лязг гусениц приближающегося вездехода. Медведь недовольно рыкнул, развернулся и скрылся в зелёных зарослях.

В первый же сеанс связи главный инженер сообщил в штаб экспедиции:

— В районе тушения пожара объявился медведь.

— Тушить помогает? — пошутили в ответ, зная, что медведь в тайге — явление обычное.

— Ещё как! Меня загнал в пекло и остался сторожить, чтоб не сбежал, — отшутился он и тут же всерьёз добавил, — он, похоже, обгоревший и оголодавший. Я оповестил людей, кого смог, но не всех…



Первые признаки беспокойства появились у косолапого в пору, когда плоть его требовала продолжения медвежьего рода. Он учуял медведицу и уверенно двинулся на запах через заросли кедрового стланика. Но пока в медвежьей груди пылал огонь страсти, настоящий огонь с ещё большим усердием поглощал таёжное пространство. С сопок вздымались в небо клубы дыма, яркими свечками вспыхивали кедры, потоки горячего воздуха взметали снопы искр и горящих веток. Оказавшись в непролазных зарослях смолистого растения, медведь почуял смертельную опасность, которая вытеснила инстинкт размножения. Он сунулся в одну сторону, потом в другую, затем в третью… и всякий раз, наткнувшись на жаркий огонь, в испуге шарахался прочь.

Когда горячее дыхание пожара обступило его со всех сторон, страх и беспомощность вдруг возбудили в нём ярость. Как в смертный бой ринулся он между языками пламени.

Обжигая лапы, с тлеющей на боку шерстью, злобно рявкая, промчался он сквозь огненную стену. Теперь уже другой инстинкт — инстинкт сохранения жизни — погнал медведя по дымящемуся склону вниз к небольшой речушке…

Потом медведь беспорядочно сновал рядом со своими горящими владениями, выкапывал из земли корешки растений, разрывал опустевшие за зиму кладовые пищух и бурундуков, и не мог наполнить пустое брюхо. Мех его, раньше ровный и густой, потускнел, свалялся, стал походить на дряхлую подстилку. На обожжённом боку лопнула шкура, рана загноилась, а вездесущие мухи отложили в ней яйца. Теперь в живом теле копошились личинки. И он начал слабеть, всё чаще ложился на здоровый бок, ожидая пока уйдёт из лап тяжесть. Ему бы вовремя уйти от пожара… Теперь поздно: там, в чужих владениях, здоровый и сильный соплеменник одолеет слабого и покалеченного.

После нескольких дней шараханья голодный, изнурённый, он вышел на просеку. Даже дымовая завеса не скрывала контраста сторон: с одной — молодая зелень, с другой — мертвенно дымящаяся земля, из которой словно ребра доисторических животных торчали изогнутые скелеты обгоревшего стланика, почернелые внизу стволы лиственниц, догорающие валёжины…

И вдруг неподалёку хрустнул сучок. Он двинулся в ту сторону, учуял человека, свернул в заросли и принялся скрадывать.

Ранее он избегал людей, не нравились ему запахи, от них исходящие, от них веяло какой-то тревогой, всосанной вместе с молоком в материнской берлоге. Но сейчас он долго прислушивался, принюхивался, и, наконец, голодное брюхо заставило его забыть о прошлых опасениях. Когда он оказался на разреженном от кустов пространстве, человек, которому по медвежьему разумению удрать было некуда, вдруг заскочил туда, где повсюду вспыхивали догорающие головешки. Недавно чудом спасшийся от огня косолапый совсем не желал приближаться к ним, и он принялся сопровождать тихоходную жертву, чтобы заломить в неопасном для себя месте. И только звуки лязгающих гусениц, взявшихся невесть откуда, вынудили его отступить от намеченной добычи…



Задымлённая тайга вносит в настроение дискомфорт. Если же рядом есть ещё и горящие участки, то мысли и чувства не покидает состояние тревоги от соседства с непредсказуемой стихией, которая в любой момент может превратиться в беспощадного монстра, сметающего всё на своём пути. Особенно в густых зарослях смолистого стланика огонь бушует яростно, с устрашающим гулом и чёрным дымом, смешанным с протуберанцами пламени. Из этого адского кострища взлетают ввысь и разлетаются на десятки метров дымящиеся головёшки.

Пожар в лиственничной тайге спокойней, огонь пожирает мох, траву, кустики багульника и голубики, поджигает валежник, обжигает кору деревьев, опаляет низ их крон, но пламя не вздымается в поднебесье. Кромка огня неуклонно продвигается по тайге и только у просеки или дороги снижает свою прыть. На содранной от растительности почве или на утрамбованной транспортом колее нечему гореть, и если только рядом вспыхивает куст кедрового стланика, искры и горящая хвоя по восходящему потоку пламени могут перелететь через препятствие.

Тушение низового пожара — занятие не опасное, но однообразное, изматывающее. В постоянной жаре и дымовой завесе, затрудняющей дыхание и ограничивающей видимое пространство, люди быстро устают. Близость огня, искры и пепел делают их похожими на кочегаров, швыряющих уголь в топку лопатой. А ночью, когда видимое пространство сужается до нескольких метров, зловещие сполохи не дают расслабиться и нормально отдохнуть…

Закончив в конце дня тушение огня на подконтрольном участке, группа, в составе которой находился Славич, собралась у небольшого ручейка, чтобы отмыться от сажи и пота, поужинать и хоть немного выспаться в короткую северную ночь. После нехитрого блюда из макарон с тушёнкой и крепко заваренного чая, один из коллег-пожарников, вдруг отошёл от костра.

— Ерёмыч, ты куда? — спросил его старший группы, седовласый Петрович.

— Схожу до ветру, что-то в животе заурчало, заодно гляну на кромку возле кедрача, а то неровён час вспыхнет.

— И охота тебе ноги ломать? Ночь на носу, — попытался отговорить его старший, — утро покажет, что и как.

— Да пока ещё видно, тут метров 200 всего, минут через 10—15 вернусь.

Однако ни через четверть часа, ни через полчаса Ерёмыч не появился. И чем сильней сгущалась темень, тем становилось тревожней.

— Надо идти выручать коллегу, наверняка в темноте ногу подвернул, — высказал своё мнение Петрович.

Кто-то устало отозвался:

— Может, прохватило, вот и задерживается. Никуда он не денется.

Минуло ещё с четверть часа.

— Не-е, парни, надо сходить. У кого фонарь есть? — спросил старший.

— А ты знаешь, куда идти?

— Он же сказал, что на кромку глянет, по ней и надо пройти.

— Ладно, давай пройдёмся, на фиг нам лишние переживания, — согласился тот же голос. — У меня в рюкзаке есть шахтёрский фонарь.

— Ведь говорил же ему: ноги обломаешь, — недовольно пробурчал старший, когда они отошли от костра. — Мог бы и неподалёку нужду справить…

Когда они подходили к кедровому стланику, о котором упомянул Ерёмыч, из-за раскидистого куста вдруг раздалось фыканье. Поисковики резко остановились, направив луч света в ту сторону. И сразу увидели, что рядом с кустом в неестественной позе и в распахнутой одежде неподвижно лежал их соратник, уткнувшись окровавленной головой в землю. Оторопевший от неожиданности, старший сдавленно произнёс:

— Это медведь голос подаёт! — И тут же, непроизвольно шагнув к лежащему коллеге, крикнул:

— Ерёмыч, ты жив?

Коллега не шевельнулся, а вместо ответа качнулись ветви стланика и снова раздалось громкое фыканье.

— Задавил, гад. Ближе не подойдёшь — нападёт, надо уходить по-тихому, — вполголоса произнёс старший.

— А Ерёмыч? — так же вполголоса вопросил коллега.

— Ему уже не поможешь, да и зверя голыми руками не отогнать. Уходим.

Сдерживая шаги, с постоянной оглядкой, они отошли от места трагедии и, убедившись, что за ними нет опасного сопровождения, быстро вернулись к месту ночлега.

— Парни, у нас беда, Ерёмыч погиб, — оповестил старший.

— Как погиб? — не веря жуткому сообщению, спросил Славич.

— Медведь задавил — неподалёку стережёт. Что делать будем? Без оружия его не прогнать.

— Может, пойти всем вместе, поорать, котелками погреметь? — предложил хозяин фонаря.

— Ерёмыч сейчас добыча, медведь, сто процентов, бросится её защищать. И в темноте не увидишь — откуда. С лопатой вместо ружья мы только усугубим беду.

— На нас же с тобой не напал.

— Повезло, что услышали его на расстоянии, и вовремя отступили.

— Тогда нужно идти за помощью и вернуться на вездеходе с ружьём.

— Шараханье ночью, когда рядом промышляет убийца, сродни самоубийству.

— Он и сюда может пожаловать.

— К огню вряд ли сунется, да и от Ерёмыча не уйдёт, хотя… — немного помолчав, Петрович вспомнил о давней трагедии. — Был случай, когда мы стояли на Малом Енисее. Тогда тоже тайга горела, правда, не в нашем районе, но один из голодных медведей, согнанный со своих угодий, вот также ночью задавил спящего мужика прямо в палатке и утащил в лес.

— По-разному бывает, — откликнулся Славич. — Однажды на двух молодых эвенков, собиравших голубику, напала медведица, видимо, рядом были медвежата. Одного сразу подмяла, потом — и другого, когда тот бросился на выручку. Но первый смог подняться и тут же поспешил на выручку другу. О подробностях врать не буду, но в итоге они уцелели, хоть и лечились потом.

— Молодцы, что отбились, — одобрил старший, — иначе бы отправились к праотцам.

— Мужики, не нагнетайте, и так тошно, — попросил кто-то из темноты.

— Тема-то трепещущая, — ответил старший. — Как только развиднеется, все вместе двинем к базовому вагончику. Ты же там свою рацию оставил, — обратился он к Славичу, — вот и свяжемся, если что…

В этой группе ничего не знали о медведе, охотившегося на главного инженера экспедиции минувшим днём. И теперь как снег на голову свалилась на них беда, взбудоражила души, превратив время для отдыха в бессонницу. В мыслях не укладывалось, что их коллега, который ещё час назад двигался, общался и вовсе не собирался сгинуть, теперь мёртв. А сознание того, что неподалёку, возможно, совершается акт людоедства, и этого не предотвратить, повесило над ними атмосферу подавленности. Они лишь ярче разожгли костёр, удручённо ожидая рассвета.

Слаб человек. Оказавшись у тонкой грани между миром явным и неявным, его сознание на какое-то время оказывается на развилке: быть осторожным, чтобы не перейти эту грань, или позаботиться о том, кто её перешёл. Но когда рядом смертельно опасный зверь караулит свою жертву, а в руках нет средств для его нейтрализации, эта грань превращается в непреодолимую преграду, и осторожность побеждает. Возможно, отчаянному храбрецу покажется, что сквозь такую осторожность проглядывает страх, однако преждевременно расстаться с жизнью не желает никто, даже храбрец. И чтобы этого не случилось, между безрассудством и страхом у нормального человека включается здравомыслие, которое определяет степень риска и конкретные действия…

Спустя примерно час после утреннего сеанса связи, вездеход подъехал к месту трагедии. Обезображенное тело лежало на том же месте, и медведь тоже находился рядом. Он даже попытался отпугнуть вездеход от своей добычи, исторгнув грозный рёв, но когда тот вплотную подъехал к погибшему, людоед сообразил, что силы неравные, и отступил, мелькнув в просветах между кустами стланика.

Мягкая человеческая плоть была сильно объедена, отчего труп оказался необычно лёгким…

Вскоре о мохнатом убийце узнали все. Из экспедиции поступило распоряжение до приезда штатных охотников передвигаться только группами или на технических средствах, а ночевать в базовом вагончике или в бараке на Александровском ключе, построенном в самом начале геологоразведочных работ и расположенном рядом с районом тушения.

Вечером к базовому вагончику приехали на мотоцикле два охотника. Приехали почему-то без собак, а когда утром обнаружилось, что медведь ободрал сиденье их мотоцикла и прогрыз футляр от рации, висевший на сучке, то вызвал скептическое настроение у пожарных.

Главный инженер с досадой спросил у охотников:

— Как же вы его отыщите без собак?

— Он сам придёт.

— Куда?

— Мы взяли приваду, протухшие остатки мяса и костей. Медведь их учует и прилетит, как муха на мёд, а мы устроим неподалёку засидку. Надо только определить место.

Главный вынул из планшета карту.

— Вот, гляньте, — и показал охотникам точки, где появлялся медведь. — Здесь он меня загнал в горельник, здесь задрал Ерёмыча, вот наш вагончик, а вот так проходит кромка пожара. Сфера плотоядных интересов медведя заключена на отрезке не более пяти километров. Думаю, что он вернётся к месту трагедии в поисках своей добычи, хоть там уже пусто.

— Пожалуй, туда и двинем, — согласился один из охотников.

Однако охотники не успели даже отремонтировать сиденье на своём мотоцикле — всё решилось само собой…

Ночью людоед, не обнаружив своей добычи на месте убийства, курсировал теперь рядом с расположенем людей. В косолапом разбойнике исчезло сдерживающее начало, предохранявшее ранее от встреч с ними.

Сначала он вышел к базовому вагончику, попробовал на зуб несъедобные вещи, потом в поиске пищи вышел к бараку на Александровском ключе, где тоже расположились на ночь пожарные.

В темноте рядом с бараком у затухшего кострища стоял казан с остатками супа. Медведь тщательно его вылизал, раздразнив свой аппетит, разодрал чей-то пустой рюкзак и потом залёг неподалёку. Инстинкт подсказывал голодному зверю, что добыть еду в горящей тайге, когда в лапах нет силы, а гниющий бок саднит болью, не получится, и единственное место, где можно удачно поохотиться и восстановить силы, здесь. Правда, он не знал, что в бараке ночует человек с двустволкой 12 калибра.

Всем, что случается на Земле, управляют Небеса. И даже человек, иногда мнящий себя царём природы, не в силах изменить начертанное невидимой рукой. Чего уж говорить о его «братьях меньших».

На этот раз звериное чутьё оказало хозяину тайги «медвежью услугу». Ранним утром из барака вышел человек, пошёл к кустам, в которых затаился людоед, и тот сразу попытался напасть. Но то ли поторопился, то ли резвости не хватило, да и человек оказался слишком проворным для ослабшего зверя. Кинувшись обратно к бараку, человек громко заорал, оповещая его обитателей:

— Медве-е-едь!

Реакция на крик была быстрой. Бдительность участников тушения пожара, и без того повышенная из-за экстремальных условий, после погибшего соратника обострилась до крайности. Люди понимали, что опасный зверь будет искать лёгкую добычу, и были готовы к его появлению. Из барака выскочил человек с двустволкой и, не сходя с крыльца, разрядил ружьё в приближающегося людоеда, нарушившего негласное табу не охотиться на людей. Несчастный зверь, пытавшийся выжить после схватки с пожаром, почувствовал обжигающие удары в грудь и шею, лапы его вдруг обмякли, стали непослушными, а очертания родной тайги поглотила темень…

Весть о ликвидации опасного зверя через несколько часов стала всеобщей и сняла с людей нервное напряжение прошедших суток, хоть и не избавила от горечи утраты человеческой жизни.

Это утро стало кульминационным не только в связи с ликвидацией смертельной угрозы — в последующие дни и пожар будто бы притих, словно вся его неукротимая сила жила в медведе. Наверное, так могли бы подумать люди из далёкого прошлого, поклонявшиеся стихиям. Но пожар перестал угрожать посёлку и ушёл в другом направлении из-за своевременных и слаженных усилий торгинцев.

Дымовая завеса в посёлке стала понемногу рассеиваться. Пожарные смогли вернуться к своей привычной деятельности, а Славича, наконец-то, вертолёт забросил в истоки Чаруоды. Начался полевой сезон, который для любого полевика, как для птицы крылья.