Ключи и... гл. 18. Победители

Глава 18. Победители
      Госпожа Ли вышла из покоев господина Всеволода, который неизменно вызывал подъём всех до единого волосков на моём теле, включая брови и зад, от злости и напряжении, не понимаю, как госпожа Ли может так доверчиво входить к нему, в отношении её он не задумывает ничего доброго. И вот она вышла, и пока не закрылись за ней высоченные двери с вырезанными на них фигурами, я не сразу понял, что это сценки из Евангелия, потому что я сам не был христианином, как все исландцы, вернувшись ещё перед Великой войной к древней вере наших предков, мы оставались верны ей намного естественнее, чем все века, что нас принуждали посещать протестантские церкви. Но госпожа Ли и все, кто окружал меня возле нее, были православными, и я привык, возможно, потому что у них это как-то было всё легко и ненавязчиво, не нарочито, однажды, увидев у Кики Евангелие, я взял книгу в руки, размышляя, есть ли в не картинки.
        — Возьми, почитай, — сказала Кики. — Тебе понравится.
        — Почему ты так думаешь?
       Она пожала плечами.
        — Не знаю. Но думаю, понравится.
        Картинок в книге не оказалось, но она меня захватила. Было всё очень странно и удивительно, всё, о чём рассказывалось там в четырёх разных, но похожих вариантах, и ещё многое, что раньше казалось непонятным, открылось, и многое показалось очень знакомым. Словом, эта книга произвела необыкновенное, совершенно неожиданное впечатление. Такое, что я подарил Кики на Рождество Евангелие с картинками, изумительными гравюрами Доре. Книга была очень дорогая, целых три золотых монеты, и я просил госпожу Ли купить мне её для этого подарка.
       — Для Кики? — сразу догадалась она.
      Я только кивнул, а госпожа Ли улыбнулась и погладила меня по плечу. Кики, получившая замечательной красоты томик, качала головой и крутила книгу в руках, касалась страниц, для разглядывания гравюр надевала очки, я часто после заставал её за этим, словом, с подарком я угодил моей подруге, а Кики была моей подругой, впрочем, она становилась другом всем, кто оказывался в ближнем кругу госпожи Ли.
      И вот я, ожидая мою госпожу, стоял за дверьми, больше похожими на диптих и рассматривал изящно вырезанные маленькие барельефы слоновой кости, с вставленными в глаза и нимбы самоцветами, петли, планки и ручки с замками были покрыты золотом. Распознав сюжет, я начал читать его и почти закончил, когда госпожа Ли вышла.
       Когда двери закрылись за нашими спинами, а это произошло не сразу, мы прошли по коридору шагов двадцать. И едва двери закрылись, прихрамывающая госпожа Ли качнулась, отклоняясь к стене и упала бы, не будь меня рядом. 
        — Госпожа Ли!
       Она была очень бледна, но не в обмороке.
        — Помоги, пожалуйста…
        Я поднял госпожу на руки, теперь, в положении, она не была так невесомо легка как прежде, но всё же мне была не тяжела эта драгоценная ноша. Спеша и боясь споткнуться, я быстро донёс её до её покоев, находившихся на изрядном расстояние от крыла, где помещались покои теперешнего правителя.
       Рабыни забегали и закудахтали, суетясь вокруг госпожи, которую я положил на диван…
       …О том, что Ли нужен, врач я узнал спустя четверть часа после её ухода. У меня везде глаза и уши, здесь больше не было ничего прежнего, так что я послал за Никитиным, долго не размышляя. Конечно, моя цель убить Ли и убить ребёнка, но убить их всех, включая тётку Агнессу, а для этого я должен выманить её сюда, и для этого её внуки мне нужны пока невредимыми.
      Примерно через час Никитин пришёл ко мне, потому что ему была передана «настоятельная рекомендация» явиться с докладом о состоянии Ли. Но ещё до его прихода до меня довели ещё одну весть:
        — Ваш пленник ведёт себя как бесноватый… Никто не может справиться с ним, удержать.
         — То есть?.. Не понимаю.
         — Срывает наручники, бросается на охранников, на стены, кричит.
         — Что кричит?
         — Да всё одно, Всемилостивейший господин, — да, теперь меня именовали так, я не был больше просто господином, я был над всеми господами мира милостью Всевышнего и сам я был милостив. — Он кричит: «Ли! Пустите меня к Ли! Она умрёт! Умрёт, если вы не пустите меня к ней!»  Повторил уже тысячу раз.
        — И давно беснуется? — спросил я, пытаясь сообразить, хоть немного разобраться в том, что происходит. И почему эти двое всё время доставляют мне столько хлопот?..
        — Так почитай второй час.
         — Почему сразу не доложили?
         — Успокоить пытались, Всемилостивейший господин, думали, дурит, уймётся. Поначалу-то тихий сидел, не колыхнулся даже, а потом…
        Вот тут и вошёл с докладом Никитин. Он был очень бледен и даже как-то осунулся, но был третий час ночи, думаю, все мы сейчас выглядели не лучшим образом.
       — Так что там с Ли? — спросил я, опуская приветствия.
       — Нехорошо, — сказал Никитин. — Лучше бы перевести её в мою клинику, сделать кое-какие анализы, боюсь, что…
        — Что? Потеряет ребёнка? — с тайной надеждой спросил я, хоть не придётся убивать младенца.
        Он покачал головой:
        — Нет, на этом сроке мы сможем его спасти, так что для ребёнка опасности нет, но… С самой госпожой Ли. Возможно это отголоски того отравления, что…
        — Которое с ней сотворили подковёрные мокрицы?
        — Если только этого не сделал кто-то другой.
        Никитин посмотрел на меня, прямо в глаза, и взгляд его был острый, он никогда прежде не позволял себе смотреть мне в глаза дольше мига, а сейчас смотрел долго и открыто, и именно остро, будто хотел пронзить или, скорее, ранить.
       Я изумился мысли, которая пришла ему в голову.
        — Да ты что?! Ты… подумал… — потом я опомнился, что пытаюсь оправдываться и перед кем?!
       Я выпрямился, отошёл от него.
        — Ли угрожает смерть? — спросил я, не глядя на него, буря, между тем, только усиливалась, всё сильнее раскачивались деревья в парке, а в стёкла летели уже целые ветки, листья липли к стёклам, и их тут же смывало струями ливня. 
        — Да. Боюсь, что так.
        — Что нужно для её спасения?
        — В прошлый раз её каким-то образом вернул к жизни господин Всеслав. Не спрашивайте, как, я не имею об этом представления, ибо не велось даже наблюдение, но он вошёл в палату ночью, а к утру госпожа Ли была здорова.
        — У него что, было лекарство?
        Никитин пожал плечами, он снова вёл себя как обычно, ничем не обнаруживая прежней дерзости. 
         — Мне ничего об этом не известно, но… я сомневаюсь, Всеслав ничего не понимает в лекарствах. Если бы у него было некое лекарство, он отдал его мне на анализ и чтобы я применил его, убедившись в безопасности. Так что… маловероятно. Но… поскольку господина Всеслава в нашем распоряжении нет… придётся искать способ лечения в нашей клинике. Вы должны позволить перевезти госпожу Ли в клинику.
        — Должен… — я подошёл к нему, сложив руки на груди.
        — Должны. Я понимаю, что это ваша цель — избавиться от Ли и всех Вернигоров…
        — Но Ли не Вернигор.
       Никитин медленно кивнул, бледнея.
        — Да… верно, госпожа Ли не Вернигор. У вас нет причин убивать её.
        Я долго смотрел на него сверху вниз.
        — Возможно, — после паузы продолжительностью минуты в полторы сказал я.
        — Позвольте мне попытаться ей помочь.
        — Скажи, Никитин, какой мне резон помогать спасти Ли. Да, она не Вернигор, но её сын Вернигор, законнее некуда, и… для чего мне оставлять их в живых? Я узурпатор, никто не оспаривает, пока я силён, но… ты же понимаешь, стоит мне ослабеть, как Всеслав, или его сын, законные наследники, свалят меня. Так зачем мне спасать кого-то из них?
        — Вы не злодей, — тихо проговорил Никитин. Однако, моим же словом. Я так думал, а он произнёс… научился подслушивать мысли? Ничему не удивлюсь с ним.
        — Почем тебе знать.
        — Я хочу так думать. Я вас знаю с детства, вы никогда не были дурным, — негромко произнёс Никитин.
        Я засмеялся, я немного глумился над ним, проявляя уже этим пусть и в малой степени, но злодейство. Я отлично это осознавал. И своё удовольствие от этого осознавал.
        — Ну… знаешь ли… власть меняет людей. Особенно, если они склонны к негодяйству. Как я. 
        — Я сделаю всё, что вы попросите, только позвольте мне перевезти Ли в клинику, — упрямо произнёс Никитин.
       Я усмехнулся.
        — А ты… любишь этих детей, — сказал я, внимательно глядя на него. — Я всегда это замечал. Почему?.. Замкнутые, высокомерные принц и принцесса, никакого особенного обаяния. И к тебе они не относились с какой-то особой любовью. Ли вообще, надо полагать, ненавидит тебя с детства за все мучительные манипуляции, что ты проводил над ней, ради спасения их матери. Тщетных притом. Напрасно месяцами мучил беззащитную девчонку.
       Никитин побледнел, его лицо задрожало, мне казалось, он едва держится, чтобы не свалиться на колени к моим ногам.
        — Я бы мог позволить тебе… позволить сделать то, что ты хочешь, если ты в обмен на это… 
        — Всё, что угодно, господин Всеволод… то есть, Всемилостивейший господин.
        Я подошёл ближе, и наклонился к нему, говоря очень тихо:
        — У тебя есть возможность спасти их жизни. И Ли. И Всеслава. Ибо и Всеслав здесь. В подвале дворца. Он мечется там, вырываясь у стражи, потому что знает, что Ли умирает. Я сделаю то, что ты просишь, я отдам тебе их обоих, если ты откроешь мне тайну их появления на свет.
      Никитин вздрогнул, бледнея сквозь множество тонких морщин, отчего его лицо стало желтоватым, хотя он всегда казался белокожим. Я понял, что попал в цель.
        — Я… — в страхе качая головой и даже поднимая руки, чтобы и ими отрицательно покачать, просипел Никитин.
        — Я знаю, что Ева не могла родить их. Даже Всеслава, она была слишком слаба. А к моменту появления на свет Ли уже и больна. Так что…
       Я выпрямился.
        — Ты чего боишься? Что Агнесса накажет тебя? Так нет её. И власти её больше нет. Где бы она ни пряталась сейчас. Выбирай, их права на наследование или их жизни. Мне кажется, жизнь стоит дороже. Кто родил их? Кто матери этих детей? Кто отцы? Как это было сделано? У кого вы с Агнессой купили или похитили их? Лучше быть живым ублюдком, чём мёртвым принцем. Ну и принцессой.
       Я отошёл от него, налил в бокал портвейна и подал ему.
        — Выпей, это придаст тебе сил. Можешь идти подумать, но учти, время работает против них. И на меня.
      Никитин глотнул вина, рука его дрогнула, качнулась, проливая сладкую душистую жидкость на ковёр.
       — Этого нельзя произнести вслух, господин Всеволод. Они не ублюдки и не чужие дети… они…
        — Да говори уже!
        — Они искусственно сконструированы. Они оба искусственные люди. Всеслав клон своего прадеда с модификациями. А Ли… Ли вообще сделана, собрана из лучших генов теперешнего мира.
        Признаться, я ожидал чего угодно, вплоть до того, что сама Агнесса родила их, но не такого.
        — То есть… Как?! Это же…
       И тут я вспомнил, что когда-то дознался до того, что Никитин, возможно, тот самый осужденный и приговорённый к смерти, единственный на послевоенной Земле приговорённый к высшей мере за проведение запрещённого клонирования. Да, я тогда почувствовал удачу, но на том всё остановилось, большего мне тогда узнать не удалось. А он, значит, под крылом Агнессы…
        — Ли была создана как идеальный донор. Но это не помогло Еве. Это тупиковая ветвь развития науки…
       Я сел, по-прежнему, ошеломлённый. Искусственные люди… то есть всё равно, что роботы? Тьфу!..
        — Привези мне документы, подтверждающие твои слова, и можешь забирать их обоих отсюда, — сказал я.
       Никитин задрожал, бледнея ещё больше, и проговорил едва слышно:
       — Не существует никаких документов, только мои научные записи, но… там всего лишь графики, цифры, формулы, описания стадий… одним словом, по ним невозможно что-либо понять неспециалисту.
        — Не существует? А… хотя бы кто матери? Кто-то же их вынашивал, рожал. Они могут подтвердить?
        Никитин показал головой, бледнея ещё больше. 
        — Не понимаю… Агнесса, что… убила их?
        — Нет, господин Всеволод, — снова сбиваясь, произнёс дрожащий Никитин. — Их просто не было. Не было никаких женщин. Всеслав и Ли полностью выращены в моей лаборатории.
       — Что?!.. Господи Иисусе… — охнул я. 
       Ну теперь уже мне понадобилось выпить. О таком я даже в самых фантастических фантазиях подумать не мог. Я залпом осушил целую стопку водки. Она сожгла мне горло, но согрела сердце, и лоб. Я постоял некоторое время, размышляя. Нет документов… конечно, нет, Агнесса никогда не позволила бы им сохраниться.
        — Хорошо… Сядь и напиши всё, что ты рассказал мне, всё с самого начала, с приказа Агнессы создать ей искусственных внуков. После сможешь забрать в клинику и Ли, и Всеслава.
       Никитину принесли бумагу и ручку, он сел к столу писать, весь дрожа, торопясь, зачёркивая слова, начиная снова. Через полчаса я взял в руки его отчёт. Когда Агнесса поняла, что дочь не сможет родить, что власть самой Агнессы шатается по этой причине, она, замечу в скобках, вместо того, чтобы спокойно назначить наследником меня, своего племянника, согласно законам человеческим и Божьим, приказала Никитину создать клон своего отца, Всеволода Вернигора, первого в династии, того, кем всю жизнь восторгалась. Что и было сделано.
       Я посмотрел на Никитина.
        — Всеслав клон своего прадеда? Почему он не похож на него абсолютно?
        — Я внёс модификации… Учитывая болезни, которые настигли Еву. Поэтому…
        — Ладно! — я отмахнулся. От обилия терминов меня уже тошнило. — Достаточно, я понял… А Ли, значит… вообще… то есть ты сделал двух киборгов… потому они и…
        — Они не киборги, они такие же, как все люди, только лучше остальных биологически. В этом смысле они совершенство.
        — Природа не терпит совершенство, Никитин! Весь мир несовершенен!
        Старик покорно кивнул, снова склоняясь немного передо мной. 
        — Возможно… — тихо проговорил он. — Природа, возможно. Но Бог устремляет нас к совершенству. Подобному себе.
        — Так ты себя Богом возомнил?!
        На это Никитин улыбнулся, поднимая глаза.
        — Что вы! Что вы, господин Всеволод! Я Его инструмент в мире людей. И я делаю то, что он велит мне. И что позволяет, — он сказал, выпрямившись и даже гордо. И снова посмотрел мне в глаза. — А теперь, господин Всеволод, умоляю, позвольте забрать их.
        — Ты же понимаешь, что это смертный приговор тебе, — я встряхнул листком. — Тётке Агнессе тоже. А эти двое… искусственные люди… мне страшно подумать, что будет, если… или когда я объявлю миру, кого тётка Агнесса хотела сделать правителем после себя…
        Никитин смотрел на меня открыто.
        — Человека делает человеком осознание себя творением Божиим.
        Я кивнул, складывая листы, которые он написал, вчетверо и сделал знак рабам.
        — Господина Всеслава поднять из подвала и погрузить с охраной в мобиль. Препроводить госпожу Ли туда же. Если она не может идти, отнесите…
      А сам остался в одиночестве, размышляя и не в силах вместить в сознание то, что я узнал…

     …Я не знаю, что происходило со мной. Слабость и какое-то полуобморочное состояние, притом жажда, которую не утоляла вода, более того, от воды меня тошнило и даже рвало, о еде вообще было невыносимо думать. Я решила, что это из-за того, что я поговорила с Всеволодом, и он коснулся меня. Моё состояние ухудшалось, вскоре начались судороги, сознание туманилось. Мне даже привиделся Афанасий Никитич. А потом я вовсе впала в какое-то красное забытьё…

      …Я знал, что происходило с Ли, я это чувствовал, и я знал, что помочь ей могу только я, и что если я не окажусь рядом в ближайшие часы, она умрёт. Возможно, после уже не будет такого, со мной больше не было, но в первый раз нужна помощь, рядом со мной был Серафим, а с Ли… напрасно я не пустил Серафима последовать за собой. Мог ли он помочь Ли, как помог мне? Я не был уверен, а вот использовать его против Ли Всеволод мог точно. 
       Но я-то мог! Вначале я попросил, я сказал, что это важно, чтобы передали Всеволоду, но они не стали слушать, я взялся ходить… да нет, скорее, метаться  из стороны в сторону, после ещё десятка безуспешных попыток увещевания, я набросился на того, кто заглядывал ко мне в импровизированную темницу, требуя пустить меня к Ли. Ясно, что кончилось всё тумаками, разбитым лицом. Но я не успокоился, я не перестал орать и метаться, требуя отвести меня к Ли. У меня даже сил не становилось меньше, несмотря на продолжившиеся побои.
       Наконец, когда я сам стал похож на котлету и даже чувствовал себя именно так, орущей, отчаявшейся  котлетой, рвущейся на свободу, передо мной вместо тупиц охранников оказался Никитин. Я бросился к нему, оступившись на ушибленных ногах, меня очень методично били, на теле не осталось места, по которому бы не пришёлся кулак или ботинок.
        — Афанасий Никитич! Мне надо к Ли! Помогите, отведите меня к ней! Скажите этому придурку Всеволоду, что она умрёт… Даже если это его цель…
       Никитин с ужасом и изумлением смотревший на меня, взял меня ладонями за плечи.
        — Почему ты так изранен…
        — Это неважно, это всё ерунда… Только помогите мне попасть к Ли.
       Никитин посмотрел на рабов-стражников:
        — Принесите ему тёплую одежду.
        — Это всё ерунда…
        — Не ерунда! У тебя лихорадка, если хочешь спасти Ли, надо вначале не дать умереть тебе.
      Через минуту или две мы, наконец, вышли из этой темницы, поднимаясь по лестнице, я несколько раз споткнулся, странно, я действительно, кажется, ослабел. Но я понял это только потому, что Никитин сказал, что я нездоров. Впрочем, мыслей об этом действительном или мнимом нездоровье мне хватило ровно на столько, сколько мы поднимались по лестнице. Выйдя из подвала на двор, я увидел большой медицинский мобиль и обернулся на Никитина. Хотя мне не нужно было его подтверждение, я знал, что Ли там, внутри…

    …Чего я ожидал меньше всего, так это появления госпожи Ли и господина Всеслава в клинике Никитина. Мы с Агапис по удивительному стечению обстоятельств оказались в тот злополучный день, когда произошло нападение дронов на Вернигор в этой клинике. Афанасий Никитич по настоятельной рекомендации госпожи Ли вначале позвал нас двоих на собеседование и, очевидно, оказавшись довольным им, пригласил на работу к себе. Несколько дней он посвятил нашему знакомству со структурой клиники здесь и по всему миру, и тот день, когда налетели дроны, был нашим первым рабочим днём. Мне он дал собственную лабораторию, приказал освоиться, положил передо мной список тем на выбор. Агапис взяли лаборантом с испытательным сроком.
        — У вас нет никаких фундаментальных знаний, как я вижу, — сказал ей Никитин. — Но цепкий ум и чрезвычайно зоркий глаз могут быть полезны в работе господину Кулибину. Если он согласится платить вам из собственной зарплаты.
       — У меня будет зарплата?! — восхищённо проговорил  я. Я никогда ещё не получал зарплату, рабам не платят.
       — Разумеется, вы свободный человек и вы мой научный сотрудник.
       И не успел я начать размышлять выбрать мне тему «Генетика и ионизирующее излучение», что показалось мне интересным и перспективным, как случился тот налёт на Вернигор, переделавший весь мир. Вернигоры исчезли из дворца, мы не знали об их судьбе, как и о наших друзьях, что были с ними, многие люди погибли, и во дворце, и в городе, клинику тоже обстреляли, не жестко, мне даже показалось, больше для острастки, показать контроль, не для того, чтобы всерьёз повредить. Не так как дворец, его разрушили изрядно, вскоре начали ремонт. О прежних хозяевах Севера очень много чего говорили в новостных трансляциях, приписывая всевозможные преступления, притом, надо сказать, просто умело искажали реальные факты, преподносили и освещали так, чтобы Агнесса Вернигор с внуками выглядели сборищем самых низких чванливых извращенцев, жестоких и хладнокровных, жадных до власти клятвопреступников. Доказательства преступных деяний и намерений демонстрировали каждый день, повторяя и находя новые, что не будь я лично знаком со всеми, а с госпожой Ли довольно близко, и я начал бы верить.
       Агапис почти поверила, даже сказала об этом как-то:
        — Н-да-а… такие красивые благообразные все, ну кроме Всеслава этого бешеного, конечно, хотя он показался мне благородным сумасшедшим, а оказывается…
       Я посмотрел на неё удивлённо, а мы с некоторых пор не расставались, и жили вместе, теперь, после появления во дворце новых хозяев, в доме, принадлежавшем клинике, где жило большинство сотрудников клиники, рабы, само собой, обитали отдельно. В этом многоквартирном доме у нас с Агапис было три комнаты, спальня, гостиная, кабинет, всё небольшое и скромное, но лишь в сравнении с дворцом Вернигоров, а если сравнить с моим жилищем в Исландии… Но тогда я был рабом, теперь я был свободным человеком, учёным. Моя мечта сбылась и вот, в тот же день дорогие мне люди оказались вне закона, а ведь это первые в моей жизни дорогие мне люди. И вот, по-настоящему близкая мне женщина говорит о них невесть что.
        — Ты не права, Агаша, — сказал я. — Ты не знаешь госпожу Ли, как знаю я. Она добрая. И она… чистая.
      Агапис рассмеялась, качая головой.
       — Ох, Кулибин…
       Мне намного больше нравилось, когда она называла меня Тимошкой, я сам ей рассказал, как меня зовут и как мне нравится. Но сейчас она не захотела назвать меня нежно.
        — Просто госпожа Ли красивая, поэтому всё, что она делает, кажется тебе прекрасным.
       — Ну причём здесь это! — выдохнул я. — Я…
       — Да при всём! — неожиданно сердито произнесла Агапис. — Все вы одинаковы! Ради смазливой мордашки и стройных ножек, готовы всё простить, хоть…
       И развернулась уходить, в маленькой квартире её громоздкая фигура легко могла опрокинуть комод и даже шкаф, бывало, к слову, была она большой, а движения порывистые и размашистые, потому что темперамент был ещё больше её роста.
        — Агаша, ну ты что! — попытался я остановить её. — Просто я близко её знаю, я в одном шалаше с ней и с Одином спал два месяца. Два месяца! Даже больше…
        — Спал с ней! Ну конечно.
        — Господи, да ты что!.. Я же… я ж про другое… — я внезапно почувствовал бессилие.
       Как объяснить женщине во власти безумия, что ты не виноват перед ней ни в чём, что твои чувства к другой никак не похожи на ту любовь и нежность, что ты испытываешь к ней самой, и даже не напоминают желание и близость. Что близость дружбы, доверие, восхищение и жалость не преодолевают пропасти, которая разделяют тебя с той, другой женщиной. Ну почему ревность слепа? Почему она делает глупой даже самую умную женщину?
       Я решил дать Агапис остыть, она всё равно не хотела меня слушать. Она ушла погулять, а я отправился в клинику, не сидеть же дома в одиночестве, где засел за свои исследования, как всегда погрузившись в них с головой, забыл о времени и очнулся только утром, когда начали возвращаться сотрудники, в том числе Агапис, которая сходу набросилась на меня.
        — Ну конечно! Конечно, ты здесь! Как она здесь, так и ты дома не ночуешь, ты возле неё! Все вы…
        — Кто она? О ком ты? О чём?.. — я хлопал глазами, воспалёнными от бессонной ночи и напряженного вглядывания в записи и в экран.
        — Не смей придуриваться! — Агапис подошла в несколько шагов и с размаху влепила мне такую оплеуху, что я слетел со стула. А она даже не обернулась и вышла, хлопнула бы дверьми, но они закрывались плавно.
       Я был оглушён, лицо и голова заболели, даже замутило немного, и я подумал, сидя на полу и держась ладонью за голову, что так и убить недолго. Ну добро умереть за дело, но вот так… я думал, я нашёл своего человека, единственную женщину, которая полюбила меня, но… разве это любовь? Не верить, не слушать, бить…
      Я медленно поднялся, надо бы выйти, принять душ, умыть лицо хотя бы. Я двинулся по коридору, сотрудники здоровались, оборачивались на меня, будто у меня что-то с лицом. Я спустился на лифте вниз, где у нас была зона отдыха с большим спортзалом, бассейном и, конечно, душем, сюда ходили все, разрешалось отдыхать после и во время работы. Тут вообще был на редкость сплоченный и довольный коллектив, и мне кажется, дело было не в оплате, хотя платили хорошо, а в уважении к каждому и подчёркивании важности работы каждого. Рабы, конечно, как и всюду были рабы, но и они тут были привилегированны, такого в Исландии было не встретить, впрочем, я помнил из детства, что здесь, на Севере, вообще иначе обращались с рабами, так что, может быть, дело было вовсе не в клинике.
       Я принял душ, впрочем, от теплой воды мне стало хуже, в голове стало стучать, а потом увидел себя в зеркало, на лице багровел огромный синяк. Одеваясь, сидя на скамейке, я ненадолго потерял сознание, и упал тут же, хорошо, что не в душе, разбился бы ещё больше. С трудом оделся, сказал на проходной, что я заболел и не смогу сегодня вернуться, с тем и пошёл домой, в надежде застать Агапис и, помирившись, поспать. Но дома я застал не Агапис, а пустые полки, разбросанные вещи, даже входная дверь была распахнута, к которой приколота записка: «Ты мерзавец!», похоже, Агапис всё бросает вот так, с взрывным апломбом.
       Вот так и закончилась моя недолгая семейная жизнь и только через день, когда я немного оклемался от своего сотрясения, и пришёл в клинику, я узнал, что здесь госпожа Ли и господин Всеслав. Так вот за что я был жестоко избит и брошен, а ведь я даже не знал, что они вернулись в Вернигор.
        — Где они? — спросил я, поднявшись на лечебный этаж.
        — Там закрыто, вон посмотри, — он кивнул на двери интенсивной терапии. — Они не выходили ещё. Её в коме привезли, а он похож на отбивную.
        — И что значит, «закрыто»?
        — Отделение закрыто, вся интенсивная.
        — Так серьёзно? Всё отделение спасает этих двоих?
        Все пожали плечами.
        — Там сотрудников нет.
        — То есть? — изумился я.
        Но моё изумление разрешилось в следующую минуту, потому что двери открылись и оттуда вышли госпожа Ли и господин Всеслав. Оба в больничной одежде, в этом похожие, она выглядела немного бледной, но прекрасной, сияющей, я такой её и не видел, даже в лучшие времена в Исландии, волосы отросли, тёмные их волны немного примялись и взбились, как если бы они там занимались любовью, а вот лицо господина Всеслава в громадных синих кровоподтёках, почти как мой во всё лицо, и в ссадинах, странно, но даже это украшало его, ещё больше его украшала белозубая улыбка, она, казалось, освещала даже помещение. Что, вы думаете, сделали все, кто здесь был, кто их увидел? Они захлопали, заулюлюкали, закричали, подхватывая друг за другом:
        — Всеслав! Всеслав! Ли-Всеслав! Ли-Всеслав!..
       Такого триумфа я не видел и не ожидал увидеть. Вот как было плохо относиться к этим двоим? Чего хотела от меня Агапис? Чтобы я не хотел знаться больше ни с кем, только с нею, возможно, она была права в этом, возможно, так и должно быть и, наверное, так и было бы, если бы она чуть-чуть больше доверяла мне. Но теперь я сам этого уже не хотел. Если человек способен быть жестоким с тем, кого он любит, от такого человека лучше держаться подальше. И почему одним повезёт встретить любовь, а кому-то… как мне, разочарование.
       Но я был рад за них, я был рад за госпожу Ли, я правда её полюбил, потому что она как раз была добра, добра ко всем, она простила даже Одина, который её похитил и едва не убил. Но быть прощённым за вину это одно, а прощение за отсутствие вины… я уже этого не хотел. А ведь мне казалось, что мы с Агапис идеальная пара.
        Госпожа Ли увидела меня и остановилась, обняла.
        — Кулибин, — она немного растянула слово. — Как я рада тебя видеть. Я опасалась за тебя.
        — Подтверждаю, волновалась, — сказал господин Всеслав, улыбаясь ещё шире.
       Они были такие счастливые, довольные, они были в плену и их жизни висели на волоске, но они были счастливы и им рукоплескали.