Благословляю. Близ озера в ночной тиши

Ночь опустилась на землю тихо, будто сама природа затаила дыхание. У озера стояла девушка — в простом льняном платье, с распущенными волосами, в которых запутались отблески далёких звёзд. Она будто сливалась с этой тишиной, становилась её частью — ни спешки, ни суеты, только ровный, глубокий вдох и медленный выдох, словно она училась дышать в такт ночи.

Звёзды отражались в озере, и казалось, что небо упало вниз, растворилось в воде, рассыпавшись на тысячи дрожащих огоньков. Искорки, будто живые, подсвечивали гладь у самого берега, играли на волнах, рождавшихся от лёгкого ветра. Близ рощи деревьев тени лежали мягко, почти ласково, а сами деревья стояли, как молчаливые стражи, оберегая эту хрупкую тишину. В воздухе пахло сырой землёй, травой и чем;то неуловимо древним — будто сама память мира витала здесь, в этой темноте.

Она подняла глаза к этим звёздам и тихо, без пафоса, почти шёпотом, начала произносить слова, что шли не от ума, а от самой глубины души:

— Благословляю всех встреченных в жизни людей…

И в этом «всех» вдруг ожили лица: усталый сосед, что каждое утро выходит чинить забор; продавец в маленьком магазине, который всегда улыбается, хоть день и выдался тяжёлым; случайный прохожий, что на мгновение задержал взгляд и будто хотел что;то сказать, но не решился. Все они, такие разные, стали частью её тихой молитвы.

— Благословляю тех, кто меня проклинает, у кого вызвала негатив, боль…

Эти слова дались тяжелее, но она произнесла их не сквозь зубы, а с усилием, будто разжимала пальцы, сжимавшиеся от обиды. И с каждым звуком чувствовалось, как тяжесть понемногу уходит, растворяясь в ночной прохладе, как дым от костра, который уже почти погас.

— Всех тех, кто пашет на поле и собирает урожай, трудом зарабатывает на хлеб…

Перед глазами вставали картины: рассвет над полем, когда земля ещё влажная от росы, а воздух пахнет свежестью и хлебом; крепкие руки, привыкшие к работе; спины, согнутые под тяжестью дня, но не сломленные. Она благословляла этот труд, такой земной и такой святой в своей простоте.

— Ухаживает за животными, домашней птицей, и служит ближнему…

В этих словах слышался тихий кудахт кур на рассвете, мягкое фырканье лошади, тёплая шерсть кота, свернувшегося у ног. И ещё — бесконечные маленькие дела, из которых и состоит настоящая забота: подать руку, налить чашку чая, просто побыть рядом, когда другому тяжело.

— Защищает и обороняет нас…

Здесь голос её чуть дрогнул. Она вспомнила тех, кто стоит на страже, кто не спит ночами, кто первым идёт туда, где опасно. Их лица были размыты, но сила их присутствия ощущалась, как твёрдая стена между хаосом и домом.

— Тех, кто в тёмной комнате иль келье с зажжённой свечой молится о нас и о мире во тьме пребывающем…

Пламя свечи в темноте — такое хрупкое и такое упрямое. Оно не разгоняет всю тьму, но держится, не сдаётся, тянется вверх. И в этой маленькой борьбе была своя великая сила.

Она сделала паузу, вдыхая прохладный воздух, чувствуя, как ночная тишина обнимает её, словно мягкое одеяло. И последними словами, будто ставя точку, произнесла:

— Благословляю именем Божиим — близ озера в ночной тиши.

И когда последние звуки растворились в воздухе, стало казаться, что сама ночь стала чуть светлее. Не от солнца, не от луны, а от чего;то внутреннего, тихого, что рождается там, где одно сердце решается благословить весь мир. А звёзды всё так же мерцали, отражаясь в озере, и искорки по;прежнему играли на воде, будто шептали: «Ты не одна. Мир слышит тебя».