Тридцать два фуэте

новелла-фуэте


Ночь, улица, фонарь, аптека…

А. Блок

 


1 тур
 

Он медленно переворачивал страницы «Петербургского листка», всматриваясь в каждую заметку, и вдруг подпрыгнул на месте как ужаленный, радостно ткнув пальцем в абзац одной из длинных колонок. За спиной раздалось тихое бурчание. Арсений с испугом оглянулся. Ему показалось, что он слишком громко вскрикнул и этим нарушил тишину в читальном зале. Если кто пожалуется, то полбеды, но если лишат абонемента – тогда пиши пропало. Как потом докажешь преподавателю, что его самый вдумчивый студент не успел к сроку зачёта подготовить статистику уголовных преступлений по Петербургу за 1895 год и всё только потому, что не соблюдал режим тишины. Ну смешно. Но так не случится, потому что правда в другом. Правда в том, что каждый раз, наткнувшись на очередную интересную заметку, он забывал обо всём, с замиранием сердца начинал вчитываться, представляя себе: как это произошло, кто виноват в содеянном, в каком состоянии пребывал потерпевший, какое наказание понёс преступник.

Вот в одном из январских номеров[1] сообщалось об ужасной смерти под поездом молодой неизвестной женщины, буквально разрезанной пополам в самой талии. Кто-то из очевидцев сего происшествия божился, что видел, будто она с кем-то прощалась и плакала, а кто-то, услышав хруст костей под вагоном, и сам от страха чуть не свалился с перрона. Один из пассажиров поезда, офицер, дал пятьдесят рублей на погребение. Все эти обстоятельства сильно взволновали Арсения, и он незамедлительно сделал пометки в блокноте: «на погибшей была барашковая шапочка, во время осмотра в карманах дамской шинели ничего не обнаружено, дадено пятьдесят рублей». Потом подумал и зачеркнул упоминание про деньги. Это к делу не относилось.

В февральских номерах Арсений ничего для себя интересного не нашёл. Разве что его потрясла короткая, всего в два абзаца, заметка[2] про самопокушение в лечебнице для душевнобольных на станции Удельная. Пациент разбил тарелку и попытался порезать себе горло осколками. «Сумасшедшие нуждаются в специальном надзоре», – заключил про себя Арсений и в графу, обозначающую процент самоубийств, поставил ещё один плюсик.

Глаза его продолжили жадно прокручивать каждую полосу, от заголовка к заголовку. «Что за прелесть эти заголовки, – восторженно думал он. – «С разбитым черепом», «Жестокосердная мать», «Убийца поневоле», «Зверская истязательница». А какое яркое описание состояния потерпевшей: «на прекрасном лице запечатлелось выражение ужаса и глубокого душевного страдания». Или вот: «искусство врачей было бессильно против смерти, которая схватила уже несчастную девушку в свои ледяные объятия»[3]. Теперь так не пишут. Теперь всё сухо, по-канцелярски. Без живописи». Последняя заметка под заголовком «Загадочная смерть танцовщицы Императорского театра! Убийца не найден!» так пленила Арсения своей интригующей недосказанностью, что он пропустил время визита к доктору.

«Что ж, – подумал Арсений, пытаясь оправдать свой азарт. – Разве такое не может произойти, если чем-то всерьёз увлечён?! А если я раскрою это загадочное преступление?! Докажу всем, кто надо мной когда-либо насмехался! И этим учёным снобам, сидящим и что-то бормочущим себе под нос за моей спиной, презирающим меня только за то, что я на первом курсе, студентишко молодой и неотёсанный, который возомнил себе, что будто бы способен раскрыть тайну старого уголовного дела».

Утвердившись в том, что за ним никто не наблюдает, Арсений осторожно вынул из кармана бритву и аккуратно вырезал из подшивки заметку. За спиной кашлянули, скрипнул стул. Арсений вздрогнул, едва не зацепив бритвой запястье. «Сколько же здесь стульев? А если бы они все разом скрипнули, старинные, дубовые, с высокими спинками, пошёл бы жуткий треск да скрежет по всему залу. Хорошо, что это не тот стул, на котором я сейчас сижу. Этот не скрипит. Но надо будет проверить так каждый стул, чтобы быть уверенным. Постепенно, день за днём, чтобы не вызвать подозрений и, не дай бог, насмешки». Арсений болезненно относился к разного рода ехидствам, если его неверно понимали.

Руки его дрожали, пока он пытался свернуть вырезанный бумажный лоскут в трубку и просунуть в рукав. Хорошо, рукава были широкие и без пуговиц. В зале, казалось, наступила бесконечная тишина, но это была иллюзия. В следующую минуту кто-то шумно перелистнул страницу, словно шаркнул тапком по полу.

– «Тише, тише, господа учёные, – сердито оскалился про себя Арсений. – Сами правил не соблюдаете, а от других требуете. Зря, что ли, вас тут за уважаемых людей держат?! Если вы пока ещё ничего не разгадали, помолчите – так честнее. Я же близок к отгадке большой трагедии, и мне есть, что скрывать! До поры до времени. Но для этого необходима тишина».

Тем временем за окном стало темнеть, лампы гасли одна за другой, люди закрывали книги, вставали и уходили. Их тени плыли по стене в однообразных одеждах, со стёртыми во мраке лицами. Дойдя до двери, они приседали и бесследно исчезали. Арсений тоже засобирался. В его душе искрила радостная мысль: «Начало положено! Пусть со скрипом, пусть с нервами, но точка отсчёта есть!».

 


2 тур
 

– Она приходит в полночь. Как в старых сказках. Лишь скрипнет дверца настенных часов. Садится на стул. Вынимает из причёски длинную шляпную булавку, снимает широкополую шляпу с большим туманным пером по борту и кладет её себе на колени. Потом открывает ридикюль – я такие видел разве что в кино, ретросумка немного вытянутой формы, – щёлкает фермуар – такая защёлка, и достаёт узкий длинный футляр. В нём мундштук из янтаря и серебряный портсигар, из которого тонкими пальцами в кружевной перчатке дама вынимает папиросу. Вставляет её в мундштук и курит, выдыхая густой морозный дым, от которого тянет не то лавандой, не то ландышем. На ней длинное лилового цвета шёлковое платье, из-под нижней оборки выглядывают остроносые на небольшом каблуке с изгибом тёмно-вишнёвые туфли, шнурованные лентами. Изящные старомодные туфли. Черты лица незнакомки прекрасны. Впрочем, я не в состоянии описать её лицо, это невозможно, оно наполовину закрыто вуалью. Я не помню. Это не просто. Но за вуалью живут глаза, большие, густо подведённые, обрамлённые накладными ресницами, словно предназначенные для драматического образа. Глаза этой женщины как две бездны, в которых блестят ультрамариновые искры. Они полыхают каждый раз, когда она поворачивает голову в сторону ночной лампы с зелёным абажуром.

– Сколько дней у вас эти видения?

– Это седьмой.

– Вы слышите её голос?

– Да.

– А ещё какие-нибудь голоса слышите?

– Возможно, я не прислушивался.

Доктор Анна Сергеевна Станкова поправила дужку очков: странный молодой человек…

– Как думаете, что может связывать вас с этой дамой?

– Видите ли, я профессионально занимаюсь фотографией. Я фотограф.

– В прошлый раз вы говорили, что юрист.

– Ах, да, простите, – спохватился Арсений. – Юрист, да… почти. Студент первого курса юридического факультета, в свободное время люблю фотографировать… как неловко получилось.

– Хорошо, хорошо, не волнуйтесь. Я верю вам. Но как вы объясните, что лицо дамы разглядеть невозможно, если сами сказали, что она снимает шляпу и вуаль? Ночник даёт так мало света?

Арсений задумался.

– Да, пожалуй, в полумраке я лишь угадывал черты. Ещё раз простите. Боюсь запутать себя и вас.

– Ну, это сложно, – рассмеялась Анна Сергеевна и тут же пытливо взглянула на пациента. – Вот вы говорите, что слышите её голос? Она поёт, говорит, шепчет?

– Она злится, – выпалил Арсений.

– На кого? На вас?

Арсений не сразу нашёл, что ответить. Он вдруг подумал, что не знает причины гнева незнакомки. А что если доктор прав?

– Не знаю. С одной стороны, я понимаю абсурдность происходящего и, наверно, поэтому пришёл сюда, с другой – я не сумасшедший и хотел бы удостовериться в этом.

Анна Сергеевна взялась за обе дужки, приподняв очки, и вопросительно посмотрела из-под них на Арсения.

– Вы допускаете, что могли придумать себе образ несуществующей женщины, так сказать, идеальный образ той, с которой вам было бы хорошо проводить время, разговаривать, любить?

Арсений остался недоволен саркастическим тоном доктора. Она, конечно, не творческая личность, прагматик. Скорее всего, так и есть. Но зачем же вот так сходу уничтожать красивый образ?! Поэтому он ответил как можно спокойней, уткнувшись взглядом в стол.

– Её нельзя любить, она давно мертва. И я её не люблю, она не моя женщина, но, должен признаться, я очарован настолько, что не перестаю думать о ней ни на секунду.

– Сколько же мёртвой даме лет?

Арсений поднял голову, огорошенный неожиданным вопросом, но в то же время испытал крошечное блаженство, оттого что знает ответ.

– Сто… точнее, сто двадцать лет… То есть ей, наверно, сто пятьдесят лет, но кажется, что не больше двадцати восьми.

Анна Сергеевна в недоумении развела руками:

– Слишком много для человеческой жизни. Не так ли?

– Так… Конечно, так. Не думайте, что я ничего не понимаю. Я понимаю. Но, учитывая все обстоятельства, я бы не хотел, чтобы…

Тут Арсений испуганно одёрнул себя. Ему показалось, что он болтнул лишнее и даже готов был расплакаться, но сдержался, поняв, что сразу же раскроет все те переживания, которые он только что обнаружил в себе, но не успел ещё над ними хорошенько подумать. Он твёрдо решил, что будет говорить доктору только факты, а эмоции оставит при себе. Теперь только факты. Главное – последовательность фактов, даже если все они крутятся вокруг одного и того же обстоятельства. Эти мысли взбодрили его, он поднял голову и уверенно произнёс:

– Вот вы всё о том да о сём и даже не поинтересовались, кто она. Так вот, раскрою секрет: я работаю над этим вопросом и скоро всё выясню!

 


3 тур
 

Третий стул не скрипел. Это воодушевило Арсения в его благородном порыве докопаться до истины. Но для этого снова потребовалось достать бритву.

 


4 тур
 

В полночь хлопнула дверца в часах. Явилась дама. Села на стул и развернула газету. Арсений лежал на кровати, зарывшись в одеяло, и боялся пошелохнуться. Читала дама тихо, не обращая внимания на присутствие мужчины, но он слышал каждое слово.

– «В своей мастерской на Малом проспекте покончил с собой выстрелом из револьвера в лоб фотограф Элпифидор Кужеев. Печать усиленно занимается трагедией самоубийцы, но до сих пор не известно в точности, что побудило его расстаться с жизнью. Утверждают, что причина – безнадёжная любовь. Кужеев был некрасив и немолод, а предмет его страсти – одна из танцовщиц Мариинского театра».

– Одна из... – нервно хмыкнула дама. – Видите ли, одна из... Эту заметку, как и предыдущую, вы тоже порежете?

Арсений покраснел от её слов. Но она даже головы в его сторону не повернула, продолжив читать:

– «Вчера в пятом часу вечера покончила с собой Елена Зимина, танцовщица Мариинского театра. Отравилась сулемой…». Не отравилась, а отравили, – с раздражением в голосе произнесла дама.

Потом вдруг, повысив голос, больше походивший в гробовой тишине на трагическую декламацию, добавила:

– А вот это, послушайте! «Матильда Кшесинская первая из русских балерин исполнила тридцать два тура фуэте после примы Императорских театров итальянки Пьерины Леньяни». Какая возмутительная ложь! Неправда! Газетчики – ничтожества, – с яростью и негодованием выкрикнула она, бросив газетные листы в воздух.

Совершив под потолком оборот, они плавно легли на пол. Издалека эти страницы были белы и даже хрустели, когда дама перелистывала их, но на деле оказались потрёпанными и пожелтевшими. Арсений выбрался из своего убежища и нагнулся, чтобы их поднять, но дама сделала упредительный жест рукой. Потом она достала из сумочки антикварный мундштук и закурила. В темноте кольца серого дыма казались белыми и светились, как животы голубей, пролетающих над ночными фонарями. Арсений боялся что-либо сказать. Эта женщина сковала его своим властным и загадочным присутствием. Он был подчинён ей, как марионетка в руках кукловода. Он себя так и ощущал. Казалось, что он имеет право только слушать её. Он даже дышал поверхностно, чтобы она не дай бог не вспомнила о нём как о живом человеке. Он не сомневался, что возникнув из другого времени и пространства, она получила власть над ним и теперь может задушить взглядом, как сфинкс, или проткнуть вену у ключицы мундштуком или шляпной булавкой, превратить в камень, как это с лёгкостью своего преступного предназначения делала Медуза Горгона. Арсению виделась опасность во всех деталях её туалета, во всех движениях и словах; в конце концов, он сам себя ощущал опасным для себя. Ему казалось, что она пришла, чтобы принести его в жертву, но прежде чем совершить злодеяние, она должна поделиться со своей жертвой мистическими познаниями. Исповедуется и убьёт, чтобы тайна исповеди осталась тайной навсегда. Если бы она была старухой с белыми как снег волосами, выпученными глазами, с трясущимся подбородком и багровыми зубами, то Арсению был бы понятен его страх, но она была прекрасна, и всё больше и больше волновала его как женщина.

– Не так страшна ложь, пущенная ради яркого словца, – таинственно понизила голос дама, – ужаснее та преступная мысль, которую ещё никто не опроверг. Вы станете первым, кто это сделает. Но не сегодня. Завтра. Я вам оставлю лист с напечатанным: там есть фраза одного из недальновидных критиков, инкогнито. Заучите эту фразу наизусть: «В общем, «Лебединое озеро» едва ли станет репертуарным балетом, судя по малому успеху его вчера, и жалеть об этом не придётся»[4]. Затвердите каждое слово. Повторяйте про себя, чтобы не забыть. Вы сможете скоро сами убедиться в том, насколько эта фраза ничтожна.

 

 

5 тур
 

Ночь и утро Арсений провёл как в бреду, не покидая постели, ворочался с боку на бок и вздрагивал от каждого шума. Как только часы пробили девять, он вскочил и, не умывшись и не позавтракав, кинулся через весь город в библиотеку.

Пятый стул не скрипел, и это было весьма кстати, потому что Арсений уже шестой час изучал подшивку старых петербургских газет. Ноги затекали, приходилось их скрытно от всех разминать под столом, вытягивать и поджимать в коленях. Наконец он нашёл заметку, которая была похожа на ту, что он услышал прошлой ночью: «Вчера в пятом часу вечера покончила с собой одна из танцовщиц Мариинского театра. Отравилась сулемой… Имя несчастной и обстоятельства сего трагического случая выясняются».

– Вот! – радостно выдохнул он, откинувшись на жёсткую спинку дубового стула. – Без имени. Одна из. И будь я проклят, если, речь идёт не о ней – не о Елене Зиминой. Отравилась. Сулемой. Всё сходится. Ночная гостья была так недовольна выражением «одна из», что повторила его дважды. Она знала эту женщину? И если бы та была первой танцовщицей или примой, то не писали бы о ней газетчики «одна из». Значит, Зимина была обычная танцовщица, из кордебалета.

Он заказал из хранилища энциклопедию ядов и ещё усерднее стал просматривать происшествия давно минувших лет. Но более ничего о расследовании дела Зиминой не обнаружил. А было ли это самоубийство? Ведь дама, кажется, сказала, что танцовщицу отравили. Тогда возникают вопросы: кто и зачем с ней это сотворил? Что если полиция расследовала это дело, но без толку? А коли без толку, так и сообщать корреспондентам нечего. Сулема – белый ядовитый порошок хлористой ртути. Бедная девушка растворила его в воде и выпила. А потом… страшная картина мук. Рвота, кровавый понос, обморок и смерть. О боже! От красоты не осталось и следа. Нет, сама она не могла себе выбрать подобную агонию. Её действительно отравили, подло и гнусно.

Спустя несколько часов мучительных поисков Арсений был вознаграждён, наткнувшись на заметку в разделе городских происшествий: «В своей мастерской на Малом проспекте покончил с собой выстрелом из револьвера в лоб фотограф К*. Печать усиленно занимается трагедией самоубийцы, но до сих пор не известно в точности, что побудило его расстаться с жизнью. Утверждают, что причина – безнадёжная любовь. К* был некрасив и немолод, а предмет его страсти – одна из танцовщиц Мариинского театра».

Арсений внезапно понял, что между его дамой, застрелившимся фотографом и таинственной танцовщицей есть связь. И разница во времени между этими смертями всего в один день. А что если тот самый Кужеев, получив отказ, отравил девушку и в тот же день от горя застрелился?!

Но надо быть осторожным. Арсений опасливо огляделся: в зале кроме него находились пожилые мужчины, склонившие седые головы над научными талмудами, и одна средних лет женщина, сидевшая в конце прохода. У неё была короткая стрижка, очки и, задумавшись, она ковыряла в носу, меняя пальцы. Для Арсения осталась загадкой, откуда его даме стало известно, что он носит с собой бритву.

Однако Арсения мучало не столько непонимание того, каким образом дама догадалась, что он носит с собой бритву, а то, что она предпочла умолчать, какое отношение Кужеев и Зимина имеют к ней. Эти люди давно умерли, а она живее всех живых. Быть может, права была доктор, и всё это иллюзия, миф, плод воображения? Но надо раскрыть преступление. Тщательно сопоставить все факты. И удача снова улыбнулась Арсению. В разделе Театрального курьера / Петербургского листка за 1895 год он обнаружил ту самую фразу, о которой ему на прощание твердила дама: «В общем, «Лебединое озеро» едва ли станет репертуарным балетом, судя по малому успеху его вчера, и жалеть об этом не придётся». Может ли быть такое, что эта фраза ключ к разгадке? И он несколько раз повторил каждое слово, но слова не складывались в общий смысл, разваливались на слоги и мешались между собой невпопад, поэтому он оставил эту затею. В старых газетах очень мелкий шрифт и тусклая бумага. Он запрокинул голову и уткнулся взглядом в потолок.

«Белый, – очарованно подумал Арсений, – как пачка балерины».

 

 

 

6 тур
 

– Послушайте, доктор, я не могу спать. Дайте мне что-нибудь от хаоса в моей голове. Я не могу сосредоточиться на поиске, не могу сопоставить факты и получить общий смысл. Ещё у вас в кабинете скрипят стулья. Этот звук невозможно слушать. Это звук дешёвого пластика. Ужасно тяжёлый звук!

Анна Сергеевна поправила дужку очков и ласково улыбнулась:

– Не волнуйтесь, мы заменим стулья, а вы сходите куда-нибудь, отвлекитесь от всяких сложных мыслей. Наедине с самим собой вам оставаться опасно.

 

 

7 тур
 

Арсений любил пешие прогулки. Ветер с Невы и холодные камни набережных помогали унять лихорадку. Но не теперь. Он долго бродил по тихим переулкам, пока не вышел на оживлённую Садовую улицу, и, следуя предписанию доктора не оставаться в одиночестве, стал заходить в разные двери, осматривать витрины, людей, товары, стены, окна. Так, незаметно для себя он попал в антикварный магазин и долго блуждал вдоль столов, разглядывая старинные безделушки, монеты, фарфор, стулья, шкафы, часы… И тут его взгляд остановился на шкатулке из палисандра с откинутой крышкой. Внутри было два отделения, обитые малиновым бархатом, посередине на кукольном постаменте выделялась фигурка балерины. Рядом со шкатулкой лежала карточка с описанием, но всё, что понял Арсений, так это то, что у инструмента конца девятнадцатого века был нерабочий механизм.

– Как же я сразу не догадался! – хлопнул себя по лбу Арсений, чем напугал консультанта, читающего у окна газету. С самого начала, как только Арсений вошёл в магазин, этот лысоватый человек следил за ним своими опухшими глазами поверх едва колеблющихся от его дыхания газетных листов. Страшно было подумать, как выглядела вторая половина лица. Быть может, её и вовсе не было.

Арсений быстро вышел из магазина и, минуя углы домов и решётки мостов, оказался у Мариинского театра. На круглой тумбе сверкала афиша балета «Лебединое озеро». И он не думая бросился в кассу за билетом.

 

 

8 тур
 

В полночь раздался знакомый хлопок. Затаив дыхание, Арсений ждал, когда он сможет задать даме неудобные вопросы. Он был настроен решительно, готов был кричать, стучать кулаками о стену, чтобы докопаться до истины: «Отчего вы не сказали, что Елена Зимина это и есть вы? Как видите, я сам догадался. Откуда такая предосторожность? Вы знали Кужеева? Он как-то связан с вами? Он ваш поклонник? Дарил цветы? Это он вас отравил? За что? Вы ему задолжали? Отказали в близости? Я теряюсь в догадках. Поэтому вы пришли ко мне? Преступление не раскрыто и уголовное дело закрыли за давностью лет. Я должен раскрыть его, если никто не смог?».

Но когда он открыл рот, чтобы атаковать её вопросами, в горле забулькало и лёгкие свело спазмом.

Дама, усмехнувшись, холодно произнесла:

– А вы всё о себе и своём следствии. Не угомонитесь никак. Ну, так уж и быть, расскажу вам свою историю. Только не ешьте вы эти таблетки, которые даёт доктор. От них мигрень и в лёгких спазм.

 

 

9 тур
 

– Из училища в Императорский театр меня зачислили в кордебалет. Так со всеми происходит, если только ты не семи пядей во лбу или у тебя нет протекции. Через два года я танцевала нимф, подруг, фей, наложниц, дриад. Но и это радовало меня, потому что ещё недавно я стояла в скульптурной позе кариатиды, держащей в руках кувшин, что и составляло роль. Потом меня перевели в корифейки, а ещё через год появилась слабая надежда стать второй танцовщицей. Покровителя у меня не было, лишь случайные обстоятельства давали возможность исполнить небольшие сольные партии.

– Какие же обстоятельства? – громко спросил Арсений, подавшись вперёд всем телом так, что едва не упал с кровати.

– Болезнь товарки… внезапная травма… пожар в уборной… отравление сулемой… мало ли. Пожалуйста, более не прерывайте меня. В противном случае я оставлю вас наедине с самим собой.

– Итак, – голос её качнулся, словно морозная ветка в тихом лесу, – надеюсь, вы всё поняли, и я могу продолжить свой рассказ. В середине января 1895 года на сцене Императорского театра был представлен балет «Лебединое озеро». Будучи занята в кордебалете, я выделялась среди танцорок, выступая в середине первой линии. Но этого было недостаточно. Моё самолюбие страдало невыносимо. Я была полна восторга и зависти от fouett;s en tournant, который крутила на сцене Пьерина Леньяни. Это было какое-то фантастическое сумасшествие. С тех пор трюк Леньяни превратился для меня в навязчивую идею. И не только для меня. Вся труппа театра была охвачена жгучим интересом к акробатическим фокусам итальянки. «Ох уж эти итальянки», – говорили на каждом углу. Но как она крутила свои тридцать два фуэте подряд и не падала, оставалось для всех загадкой.

В конце октября 1897 года Леньяни заболела. Брюшной тиф, знаете ли, ужасная болезнь. В своей комнате в доме на Офицерской улице она лежала на подушках, толстела и теряла форму, и я подумала, что это очень даже кстати. К тому же дирекция театра стала подыскивать вместо итальянки другую приму. И я усерднее принялась кружить фуэте. Это был мой шанс! В пустом танцевальном классе я очерчивала мелом вокруг себя круг, словно нечистая сила могла помешать мне совершить задуманное, и в нём кружилась вокруг своей оси, откидывая в поворотах ногу на сорок пять градусов, до изнеможения. Но на четвёртом туре теряла равновесие и падала, заливая пол слезами. И снова делала замах. В моей несчастной голове вертелась плотная фигурка Леньяни, которая делала обороты без тени усилия, почти не сходя с точки, не испытывая даже тени напряжения, каждый раз после очередного оборота полыхая на публику карими огнями крупных глаз. Поскольку до меня никому не было дела и в полночь класс был пуст, то я позволила себе танцевать без юбки. Так было намного легче, ткань не мешала движению ног.

Однажды в коридоре я столкнулась с Матильдой Кшесинской. Я знала, что она, как и все в труппе, пытается крутить фуэте, но безуспешно. Думается, не случайно она стала брать частные уроки у маэстро Чекетти – ведь он итальянец.

– А при чём тут итальянец? Он знал секрет? – спросил Арсений и тотчас осёкся, вспомнив, что нельзя прерывать. По счастью дама не заметила этой реплики и продолжала, увлечённая своими воспоминаниями.

– Не скрою, несмотря на прелестную грацию и безупречное мастерство, Кшесинская меня раздражала. Я знала, что если ей что-то взбредёт в голову, то она своего добьётся. Судите сами: однажды она с невиданной лёгкостью заполучила роль в «Прелестной жемчужине»[5]. Я репетировала чёрную жемчужину, но в итоге оставили только две. И если белая жемчужина – великолепная Леньяни – была для меня чем-то вроде объекта для наблюдения, то новоиспечённая жёлтая жемчужина – Кшесинская – злила. Потому что свалилась неизвестно откуда, когда партитура уже была написана. Приехала откуда-то с вод или с дачи и топнула ножкой. Конечно, она была избалована ещё во время учёбы в училище, не то что мы, «пепиньерки»[6]. В то время, когда мы свой утренний туалет совершали под надзором мадам и спали на казённых простынях, Матильда пила чай дома с родителями и почивала в тёплой постели на перине, приезжая в школу только на занятия. Поговаривают, что её опекает влиятельная особа. Что ж, Кшесинская родом из артистической семьи, а мой отец – бедный чиновник. Денег на уроки у маэстро у меня не было. Как и покровителя.

Впрочем, мне нет дела до мадам Кшесинской. Я думала, что освою этот приём и меня возведут до примы. Сколь великим было моё тщеславное заблуждение… Но каждый идёт своим путём: один, заплатив круглую сумму импресарио, другой – кровью собственного таланта. Я же призвала дьявола, умоляя его мне помочь. В сердцах, конечно, после очередного падения в пустом балетном зале. И дьявол не замедлил явиться.

 

 

10 тур
 

– Молодой человек, не хочу вас огорчать, но вы заняли не своё место.

Арсений испуганно посмотрел в белое, лишённое черт лицо.

– Это моё место, – сквозь зубы процедил он, вжимаясь в театральное кресло.

– Тогда покажите билет.

Арсений достал из кармана билет.

– Ну вот же, – расплылось бесформенное лицо. – У вас место двадцать три, а не тридцать два. Вы ошиблись.

– Я не мог ошибиться! Именно тридцать два. Как оборотов в фуэте. Потому и запомнил!

– Кто же вам такое сказал?

– Госпожа Зимина. Она мечтает первой после Леньяни повторить этот трюк.

Лицо засмеялось, обнаружив вдруг безобразно огромный рот. Лицо так долго смеялось, что Арсений подумал, что за это время можно сосчитать количество зубов в этой тёмно-карминной яме.

– Место, знай своё место… не твоё место… тебе здесь не место, – бубнил он себе под нос, с неохотой плетясь вдоль первого ряда балкона.

Когда же он занял своё место и в зале погас свет, оказалось, что наслаждаться происходящим на сцене мешают декоративные украшения Царской ложи. Изловчившись, Арсений приподнялся, но на него цыкнул кто-то из соседей, сидящих на втором ряду. Весь спектакль он ждал второго акта и Чёрного па-де-де. И пропустил бы, если бы не заметил, что одна из голоногих девиц, всплеснув руками, стала вдруг очень быстро вращаться на одной ноге. Музыка хлынула сверху, словно струя воды из-под крана, которая стекает в воронку, закручиваясь в сливное отверстие в раковине. Опоздав считать туры, Арсений сбился со счёта и уныло досматривал кружение балерины. Люди хлопали в такт фуэте, и это тоже мешало сосредоточиться, как тогда в библиотеке, где кто-то шуршал листами, кто-то скрипел на стуле, а кто-то шептал себе под нос. Арсению даже показалось, что позади него сидит ковыряющая в носу женщина из читального зала, а рядом с ней доктор Станкова, и обе громко аплодируют вместе со всеми. Он решил не оборачиваться, чтобы не обнаружить себя. Так будет надёжнее и избавит от лишних расспросов: почему он занял не своё место? почему не поздоровался? почему опоздал на приём? Надо вообще перестать думать об этом. Если постоянно думать об одном и том же, то другие могут догадаться, что с тобой что-то происходит. Ведь догадалась же Зимина про бритву в рукаве.

 

 

11 тур
 

Леньяни, Кшесинская, Зимина, Кужеев, Станкова… «Лебединое озеро».

Арсений уже много знал. Но чем больше он читал, тем больше у него возникало вопросов. Ему чудилось, что стены съезжаются и находят друг на друга, сдавливая в тиски оконные рамы, которые с треском лопаются, и щепки летят внутрь помещения, кружась вокруг скукожившегося на стуле Арсения, как астероиды в туманной космической мгле. Жёлтые, розовые, белые, чёрные… Ему стало неимоверно страшно находиться здесь, и он, побросав старые театральные афиши на столе, ринулся по длинному коридору из зала на воздух.

 

 

12 тур
 

Выйдя из библиотеки, он медленно поплёлся по Малому проспекту, стараясь идти проходными дворами или тихими улочками вдоль домов. «Что такое фуэте, в сущности? Математика и физика. Никакой лирики. Надо только правильно рассчитать, чтобы кружить и не падать. Но как это сделать? Любое чудо содержит тайну техники. Вот и Зимина хотела это понять».

Он запрокинул лицо и стал медленно крутиться вокруг себя, топчась на одном месте и отсчитывая …3 …9 …16 …23 …32, пока неровные углы крыш во дворе-колодце не слились в одну сплошную линию. «Может, всё дело не в 32 оборотах, а только в одном, в единичном, – размышлял он. – В единстве линий, так сказать. В едином».

– В общем, – в ухо брызнул тухлый и липкий голос.

Арсений остановился, пошатываясь, с недоумением опустил голову и тут же уткнулся в знакомое лицо без носа, глаз и рта, то самое из театра, которое согнало его с места, которое он по ошибке занял.

В ужасе Арсений кинулся прочь. Он бежал вдоль шершавых стен с окнами, пытаясь найти хоть одну лазейку, нишу, куда можно было бы спрятаться. Наконец он увидел арку в доме, нырнул туда и забился в угол между воротами и дверью в дворницкую. Здесь было тихо и сыро. У стены валялись куски отвалившейся штукатурки, фантики от конфет, стелились клубы тополиного пуха и тихо дрожал на сквозняке птичий пух.

– Лебединое озеро, – печально вздохнул Арсений, осознавая, что все его метания это последствия его размышлений, которые он получил во время визитов дамы, и конфуза, случившегося в театре.

Он попытался успокоиться и тщательно обследовал стену в подворотне. Оказалось, что один из кирпичей по швам совсем разболтался и вынуть его не составит труда. Арсений принял решение спрятать в этом случайном тайнике блокнот с записями и карандаш. И вовремя: со стороны улицы в воротах заскрипела калитка, как скрипят потревоженные кроватные пружины, и вошла женщина в белом платке. Проходя мимо съёжившегося у стены Арсения, женщина остановилась, окинула его внимательным взглядом и отрывисто с нотой жалости пробормотала:

– Едва ли.

Показав белые зубы в обрамлении красных напомаженных губ, она послала ему воздушный поцелуй. Арсений нахмурился. Почему эта странная особа с таким сарказмом в голосе произнесла свою реплику? Откуда такое сомнение? Отчего же «едва ли»? Почему же не «наверняка»? Но он ничего не мог сейчас доказать: все афиши остались на столе в библиотеке. От этой мысли он поднялся в полный рост и в отчаянии ударил кулаком в стену:

– Станет…

Потом снова и снова ударил, упрямо повторяя: станет репертуарным… балетом…

Женщина удивлённо вздёрнула брови, хмыкнула и, покрутив у виска пальцем, исчезла во дворе. В ту же секунду дверь в дворницкую распахнулась, и оттуда вышли два человека: молодой и пожилой, о чём-то между собой разговаривая. Молодой был в элегантном белом костюме. И тот, что постарше, тоже был в белом, с окладистой бородой и в пенсне. Они спорили, перебивали друг друга, но слов не было слышно. Вдруг один из мужчин повернулся и протянул Арсению чистый накрахмаленный платок, который тот обернул вокруг разбитого кулака, и пятна крови тотчас проступили сквозь тонкую светлую материю.

– …судя …эээ, – с лёгким итальянским акцентом потянул мужчина в белом и снова повернулся к своему собеседнику, чтобы продолжить прерванный разговор.

Когда они ушли, Арсений аккуратно притворил дверь в дворницкую и присел на ступеньку, обхватив руками голову. Он был уверен, что сейчас ещё кто-то войдёт или вбежит в его убежище. И действительно: со стороны двора стремительным шагом в арку ворвался какой-то пьяный хлыщ с тростью в руках, толкнул дверь ворот ногой и выскочил на улицу, где его ждала повозка, запряжённая лошадьми.

– По Малому, по Малому… уух! – крикнул он извозчику и вскочил в повозку.

Калитка осталась открытой, и Арсений маленькими шажками двинулся к ней, чтобы закрыть. Протянул руку и застыл, увидев, как обратно идут женщина в платке и двое знакомых мужчин, и все вместе о чём-то оживлённо беседуют. Расслышать можно было только отдельные слова. Тот, что в пенсне, воскликнул, обращаясь к своим спутникам:

– Успеху…

Тот, что был помоложе, ткнул пальцем в Арсения:

– Его?

Женщина в платке отрицательно замотала головой и что-то промямлила. Наконец все они вышли за ворота на улицу. Арсений присел на ту же ступеньку и постарался сосредоточиться. Он стал вспоминать, когда последний раз был у доктора. Дату и время. Это могло бы спасти его от призраков в дурном сне.

– Вчера! – радостно воскликнул он, хлопнув себя по лбу. – И… – вот только в котором часу, вспомнить не смог. Что-то мешало ему это сделать.

Видимо, надо было всё же пить таблетки, которые он выбросил в унитаз по наущению ночной гостьи. Он уже тридцать два раза об этом пожалел. Не зря же доктор их прописала.

– Жалеть об этом не придётся, – услышал он за спиной, обернулся, и бесформенное лицо поглотило его.

 

 

13 тур
 

Арсений бежал вдоль светло-жёлтых домов, задыхаясь не от бега, а от восторга, которого до того никогда не испытывал. Это можно было даже назвать эйфорией от внезапного озарения после мучительного поиска фактов и их не менее мучительного осмысления. Всем нищенским мыслям пришёл постылый конец! Слова как пазлы сложились в единую картину. Ключ был найден! Зимина ведь не случайно обронила перед уходом ту сакраментальную фразу, в которой слова – это шифр к пониманию сути дела.

«В общем, «Лебединое озеро» едва ли станет репертуарным балетом, судя по малому успеху его вчера, и жалеть об этом не придётся».

О, как они не правы, все эти люди из сна – женщина в белом платке, мужчины в белых костюмах! «Лебединое озеро» до сих пор смотрят с удовольствием. Вот и Арсений недавно был на спектакле. Зал гудел от оваций. Необходимо срочно об этом рассказать госпоже Зиминой. И он ещё раз, смакуя каждое слово, перечитал фразу.

 

 

14 тур
 

– Итак, прежде я вам сказала, что дьявол не замедлил явиться.

Арсений вздрогнул, вспомнив бесформенное лицо. Зимина, казалось, не заметила этого и продолжала.

– После спектакля мне передали букет чудных жёлтых фиалок и визитную карточку некого Елпифидора Кужеева.

– А кто принёс? – спросила я с интересом.

– Прилично одетый человек, балетоман, – ответили товарки по танцу, поджимая губы, чтобы не рассмеяться. – Одно неудовольствие – горбат.

– О боже, – подумала я с ужасом. – Горбуна мне ещё не хватало в покровители. И выбросила букет с визиткой в корзину.

Однако это было только начало конфуза. На выходе у театрального подъезда меня ожидало непонятное существо в соболей шапке. Я сначала приняла его за ребёнка, который поднял одно плечо выше другого, но несуразный человек зашевелился, увидев меня, и вот уже в лицо мне дышала противная физиономия с трясущимися от волнения мокрыми губами:

– Елена Александровна, вы получили мой букет… я могу надеяться…

Я испуганно шарахнулась от него в сторону. Это был небольшого роста некрасивый мужчина с горбом, кривой холмик отчётливо выступал под пальто. Я довольно грубо спросила:

– Чем обязана?

Он заговорил суетливо, словно боялся, что его не станут слушать:

– Я фотограф. Театральный фотограф. У меня фотоателье на Малом проспекте… красивые декорации для съёмки. Понимаете, раньше я рисовал, и очень хорошо рисовал! Но живопись неспособна передать красоту движения так, как это может фотография. Я занялся фотографией. Мои клиенты очень известные люди. Могу ли я надеяться, что и вы…

Подъехал извозчик. Я уже не слушала этого странного человека. Поднявшись в коляску, я в полном негодовании плюхнулась на сиденье и крикнула:

– Загородный, 3.

 

 

15 тур
 

За спиной шумно прошелестел разворачиваемый фантик от конфеты, и чей-то звонкий молодой голос взволнованно произнёс:

– Уму непостижимо! Какой скандал!

Арсений обернулся, но ничего подозрительного не обнаружил. В зале, кроме пожилых мужчин, склонивших головы над научными талмудами, и сидевшей в конце прохода средних лет женщины, никого не было. У женщины была короткая стрижка, очки и, задумавшись, она ковыряла в носу, меняя пальцы. Арсений снова погрузился в чтение газет. Но прочесть не мог ни строчки. Они плыли перед глазами, скакали, подпрыгивали, тряслись, как в вагоне скорого поезда и в конце концов слились в один большой текст. Что удивительно: из этого чёрно-белого облака раздавались голоса, и каждый голос имел свою интонацию, даже тембр. Арсений прислушался: строки трещали, жеманно растягивая пунктуационные знаки, издавали хмыкающие и хихикающие звуки.

– Говорят, он держит фотоателье на Васильевском острове.

– Этот Кужеев?

– Да. Кто у него снимался, весьма хвалит.

– А вы не находите, что сниматься у горбатого фотографа дурная примета?

Арсений перевёл глаза на другую страницу. Здесь строки пахли свежей типографской краской и блестели как пуговицы вицмундиров сыскной полиции.

– Элпидифор Борисович Кужеев. Среднего роста, голова, как у многих горбатых людей, немного набок. Лицо узкое, небольшие усики и жидкая бородка. Глаза серые и грустные. Рот маленький, пухлый и мокрый. Сущий декадент. Недавно вернулся с Кавказа после очередной операции. Здоровье слабое, петербургский климат ему во вред.

– Да, петербургский климат не всяк вынесет.

– Говорят, его отец был крепостным черниговского помещика Неелова, а после отмены крепостного права устроился в услужение к нему же камердинером. Потом со своим барином ездил в Лондон. Там познакомился с француженкой, мадам М,* и у них родился мальчик. В два года после неудачного падения со скамейки у ребёнка стал расти горб, и никакие новейшие ортопедические методы не могли остановить развитие болезни. Мадам в ужасе уехала обратно в Париж, бросив своего горбатого малыша, а отец его смиренно принял удар судьбы как наказание за грехи. Какие такие грехи – никто не знает. Поговаривают, он задушил своего хозяина и прибрал все его драгоценности. С чего бы он так разбогател?!

– Элпидифор учился в фотографической школе в Вене и ещё с отличием окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества. В петербургской Академии художеств ему давал уроки сам Чистяков, в Париже – Пьер Пюви де Шаванн.

– Кто, простите?

– Это, конечно, не факт, но ходят слухи… Он бесспорно одарённый художник, разве что неприличный: на его картинах танцовщицы обнажают ту или иную часть своего тела.

– Что вы говорите! Где это можно увидеть?

– Господин Кужеев ходит смотреть на работу прачек, а в борделе подглядывает за женщинами лёгкого поведения, бегает за кулисы к танцоркам, а потом рисует их по памяти в самых интересных позах: застёгивающихся, причёсывающихся, зевающих, подгибающих юбки. Даже поговаривают, что он ходит в больницы рисовать умирающих и сумасшедших. А ещё говорят, что в Академии художеств в Петербурге он посещает все сеансы обнажённой женской натуры[7]. За границей он был завсегдатай частных мастерских, а приехав в Петербург, не стыдится приглашать с улиц натурок[8] и по театрам бегать за актрисами и танцовщицами.

– Какой стыд! И они соглашаются позировать горбуну? У него, видать, есть секрет?

Неожиданно в разговор вмешался третий голос, такой тонкий, что, казалось, от возмущения он надорвётся и осипнет:

 оспода, вы ничего не понимаете. Это импрессионизм. Революция в живописи.

Дождавшись, пока голоса утихнут, Арсений аккуратно сложил все газеты в стопку и поспешил домой. В его тревожном сознании истерично билась мысль, что надо как можно скорее предупредить госпожу Зимину. Кужеев не тот, за кого себя выдаёт!

 

 

16 тур
 

– Я должен сказать вам что-то очень важное, – с волнением заговорил Арсений, всматриваясь в полумрак и силясь разглядеть лицо под вуалью. – Его зовут Элпифидор Кужеев. Он рисует женщин, так сказать, без одежды. Я уверен, что он хочет использовать вас, сотворить с вами постыдные вещи и, быть может, и отравить. Скорее всего, поэтому он вас и отравил, что вы отказали ему.

– Вы опоздали, – спокойно ответила Зимина. – Отказа не было. Я дала своё согласие по доброй воле.

– Как?! Ничего не понимаю. Но ведь…

– Есть то, что оказалось выше моего стыда, гордости, называйте как хотите и думайте что хотите… Впрочем, я скажу. Заставить меня позировать он не мог. Я не согласилась бы ни за какие деньги мира. Но он предложил мне то, от чего я не в силах была отказаться: он предложил раскрыть секрет Леньяни! Знаете, это как в готических романах: приходит дьявол, предлагает желаемое, а взамен забирает душу или жизнь. Я заключила сделку с дьяволом. Только мой дьявол оказался больше похожим на лешего.

Зимина нервно рассмеялась и потянулась за мундштуком и сигаретой.

– В сущности, все танцовщицы стремятся выгодно выскочить замуж или пристроить себя повыгодней. Я же думала, что приношу себя в жертву на алтарь искусства, а вышло так, что отравилась ядом собственного тщеславия. Кужеев – леший, урод. Меня тошнило от одного только взгляда на него. Но, боже мой, я с ума сходила от мысли, что могу первая из русских балерин постичь тайну фуэте!

 

 

17 тур
 

С одной стороны он страдал оттого, что так был близок к разгадке убийства Елены Зиминой, а с другой – страшился узнать правду. Правда могла оказаться жестокой и привести к душевным страданиям. Арсений чувствовал, что судьба этой прекрасной и загадочной женщины ему небезразлична.

 

 

18 тур
 

Всю ночь Арсений проворочался в постели, голова горела от наплыва беспокойных мыслей: каким образом Кужеев догадался о желании Зиминой узнать тайну фуэте? Сама Зимина проболталась? Но как, если от самого вида Кужеева её выворачивало наизнанку, и она сбежала от него прочь? И вот теперь она сообщает, что заключила с ним сделку…

Под утро, измученный бессонницей, он вышел из дома и долго кружил по улицам, огибая углы. Чаще всего попадались перекрёстки с четырьмя углами, реже – с тремя, ещё реже – с пятью. Как у цветка сирени: по количеству лепестков. Так он подошёл к перекрёстку Пяти углов на пересечении Загородного проспекта и трёх улиц.

– Пятицвет – к удаче. Примета, конечно, не миф, но я на верном пути.

Он двинулся по Загородному проспекту, к дому, в который направилась из театра Зимина сразу после встречи с испугавшим её горбатым фотографом. «Миф существует, но увидеть его невозможно, проверить порою не хватает доказательств, остаётся лишь верить или догадываться. Миф, он как тень на стене». Размышляя так, Арсений не заметил, как пришёл по адресу. Но дома не было! Был пустырь. На брандмауэре соседнего здания лежала тень с очертанием покатой крыши.

– А где же дом? – удивлённо спросил Арсений у первого попавшегося прохожего.

– Дом был, да сплыл, – ответил тот, щуря глаза. – Метро внизу строили, и в аккурат под домом пришёлся переход от Владимирской к Достоевской. Все стены изошли трещинами. Это всё потому, говорят, что здесь танцорка одна жила… посещала сеансы спиритизма, потом с ума сошла.

– Не жила…что вы врёте, – вмешалась в разговор проходившая мимо женщина со связкой ключей на поясе. – Чай она здесь покупала у Демидова в лавке и только. Понапридумывают того, чего нет, а потом разбирайся со всем этим. Фу на вас!

Скользнув расстроенным взглядом по стене, на которой ещё оставался призрак другого дома, Арсений свернул за угол, в переулок, и пошёл по нему как по длинному коридору, в конце которого неожиданно оказалась узкая деревянная дверь с латунной ручкой. Арсений нажал на ручку и очутился в другом коридоре. Здесь было сыро, по стенам медленно и плавно двигались тени. Одна из теней отделилась от общей цепочки и пошла навстречу Арсению. Это была тень его ночной визитёрши. Ни слова не говоря она села на стул, приподняла с лица край вуали и сверкнула глазом. Красивый синий глаз, обрамлённый густыми ресницами, как око, списанное со старинных фресок, глядел на него, затягивая в свою глубину.

– Умоляю, скажите, как он прознал про то, что вы жаждете знать тайну фуэте?

– Вы же сами ему об этом сказали, давеча в театре, – с холодным спокойствием ответил глаз и, опустив ресницы, потонул во мраке.

 

 

19 тур
 

– Доктор, я перестаю видеть того, кого слышу! Я слышу то, что видеть невозможно! Мне страшно спать. За кроватью я вижу пропасть. Я боюсь провалиться, как тот дом под землю. Я проверил все кровати, но пропасть остаётся. Я закрываю уши руками и слышу шум вагонов. Но в 1895 году метро не было! А сейчас есть. Поэтому я и страдаю. Боже, как же это глупо звучит.

– Вы принимаете таблетки, которые я вам прописала?

– Да, – соврал Арсений.

На самом деле он почти и не лгал ни доктору, ни госпоже Зиминой. Он раскидал таблетки по хранилищам: одна таблетка лежала в кармане, другая – в носке, третья – под подушкой, четвёртую он скрытно оставил в кабинете врача в горшке с цветком, пятую спрятал в деревянный ящик с шахматами, шестую засунул под корешок книги, и все предыдущие таблетки также были надёжно спрятаны, и в случае необходимости он бы ими воспользовался. Но это время ещё не наступило. В деле расследования убийства прекрасной женщины нужна ясная голова, не омрачённая безумием окружающего бытия.

 

 

20 тур
 

Лишь только дама явилась и, сев на стул, стала привычным жестом снимать с головы свою туманную шляпу, Арсений тут же заговорил, задыхаясь от волнения.

– Что произошло между вами и этим Кужеевым? Вы мне сказали неправду.

– Нисколько. Я лишь не сказала всего, – спокойно ответила она.

– Так скажите! Умоляю!

– Незачем так горячиться. Всё намного проще. Этим вечером из-за кулис я наблюдала трюк Леньяни и столкнулась взглядом с Матильдой. Она тоже наблюдала. И тут что-то меня подхлестнуло. Я поняла, что очень скоро секрет перестанет быть секретом. И бросилась в мастерскую Кужеева.

– На Малый проспект?

– Да. И, прошу вас, больше не уточняйте, только слушайте! У вас дурная манера делать скоропалительные выводы, вы меня ужасно огорчаете. Это крайне невежливо с вашей стороны, почитайте какое-нибудь руководство к светским приличиям!

Арсений послушно кивнул и прикрыл рот кулаком.

 

 

21 тур
 

Прошло не менее получаса, но он выдержал это испытание, не проронив ни слова.

– Вы, наверно, думали, – продолжила Зимина, – что он мучил меня весь вечер, фотографируя моё обнажённое тело в разных позах: то я была прачка, стирающая бельё, то горничная, протирающая светильник, то умирающая птица; а я закрывала глаза и думала только о том, что рано или поздно этот страшный сон закончится, и я, наконец, получу то, за чем я сюда пришла. В конце концов, образ наяды удовлетворил коварного экзекутора. Речная лилия в распущенных волосах, открытый лиф, груди обнажены, тюник короткий[9], прозрачный, выше середины бедра, без нижнего белья, и пуанты с переплётом лент на моих ножках – вот что рисовало вам ваше больное воображение.

Но вы глубоко ошиблись. Я разочарую вас. Этот страдалец не тот, за кого вы его приняли. Конечно, я горела желанием узнать секрет фуэте, но прежде мне пришлось посмотреть картины, выпить с этим человеком чай и выслушать рассказ одинокого человека. Элпифидор Кужеев – прекрасный художник. Импрессионист. Я не стану вам раскрывать то, что он мне поведал о своей личной жизни и тех невзгодах, которые на него обрушились, и, прежде всего, о той невыносимой муке – быть художником, который рисует прекрасное, и страдать от внешнего уродства своей земной оболочки. Но, давайте к сути дела.

 

 

22 тур
 

Мы пили чай в небольшой зале, сплошь заставленной какими-то аппаратами, машинками со стёклами и рычажками. На длинных столах лежали разнообразные детали, видимо, из фотографического инструментария.

Он спросил: «Как вы думаете, во время бега лошадь отрывает все свои ноги от земли или всё же одна какая-то нога не отрывается?». Я не задумываясь ответила, что животное бежит так быстро, что понять это невозможно. «Вы правы, – кивнул он. – Когда слишком быстро, то человеческий глаз не способен разглядеть все нюансы движения, а вот техника фотографии может».

Он вдруг замолчал, как бы собираясь с мыслями, и через минуту продолжил. Вот что он мне рассказал.

«Мой отец приехал в Париж и там встретил мою мать. Она была очень красивая, шила романтические шляпки для модниц высшего света. Представить с ней рядом горбатого ребёнка даже мне неудобно. Вот я и не осудил её за то, что она сбежала от моего отца, не выдержав такого нелепого недоразумения, то есть меня. Не стану, однако, утомлять вас своей биографией. Я лишь хотел сказать, что долго жил за границей.

В 1878 году в одном американском журнале я увидел снимки, на которых были изображены разные моменты движения лошади[10]. В одной из фаз галопа лошадь не вытягивала ноги вперед и назад, а подбирала их под брюхо, иначе говоря, не касалась земли ни одним из копыт. Несмотря на то, что эти снимки опровергали академические каноны живописи, меня интересовала исключительно техническая сторона вопроса. Оказалось, что параллельно движению лошади были расставлены несколько камер, а поперёк беговой дорожки протянуты верёвки к спуску затворов. Лошадь при беге обрывала верёвки одну за другой, и затвор приводил в действие каждую из камер. Вскоре тот же фотограф изобрёл занятный прибор – зоопраксископ[11]. Внутри него находилась стеклянная катушка с намотанными на неё снимками. При прокручивании катушки эти снимки показывали движение животного в деталях. Потом появились и другие «волшебные фонари»[12] с тем же принципом вертящейся катушки. В 1894 году я смотрел «Танец бабочки» в исполнении бродвейской танцовщицы Аннабелы Мур. Одноминутный фильм без звука. Но какое колоссальное впечатление! С тех пор прошло три года. В России тоже открылись иллюзионы[13]. Теперь люди смотрят «живые» фотографии.

Переехав в Россию, я открыл фотоателье, и дела мои идут успешно, как видите. Однако фотографирую я не всех, а только тех, кто мне интересен: чаще всего это танцовщицы и натурщицы. Некоторые снимки я использую для эскизов своих будущих картин. И, знаете, это легче, чем писать по памяти или в натурном классе рисовать фигуру с неидеальным телосложением, сидящую в заданной позе.

Не так давно мне посчастливилось фотографировать балерину Императорского театра Пьерину Леньяни. Все вокруг только и говорили о её акробатических экзерсисах, которые никто не мог повторить. Я попросил Пьерину сделать несколько знаменитых туров, чтобы, как я ей объяснил, поймать не постановочный момент, и она согласилась, назвав мой громоздкий фотоаппарат смешным деревянным ящиком. Надо сказать, что при виде чудесных оборотов я испытал невыразимый восторг. От этой балерины исходила удивительная энергетика. Для себя я отметил уверенность движений, сильные ноги и то, как она после каждого оборота жгла глазами направленный на неё объектив.

После я разобрал по кадрам каждую фазу тура. На один оборот уходило около одной секунды, что соответствует одному такту в музыке. Тогда мне пришла в голову идея изобрести тренажёр. Надо было только найти танцовщицу, которая бы согласилась испытать его на себе».

 

 

23 тур
 

Он проводил меня в небольшую полутёмную комнату, оклеенную белыми обоями. На одной из стен по центру был вмурован зелёный камень. Посередине комнаты стояла деревянная коробка размером с человеческий рост, снаружи вся усыпанная различными рычагами, пружинами, шестерёнками, колёсиками, спицами, что очень напоминало механизм башенных курантов.

– Вот здесь можете раздеться.

Он указал пальцем на ширму у стены.

– Оставьте на себе только лиф и ваши короткие репетиционные панталоны и наденьте пуанты. Ничто не должно мешать свободе ваших движений.

Я не стеснялась господина Кужеева и чувствовала, что и ему до меня дела нет. Мы только партнёры по сделке. Мне нужна была тайна фуэте, ему – испытатель его тренажёра. Когда я была готова, Кужеев нажал какой-то рычаг, и дверцы кабины раскрылись. В центре оказался круглый пол – диск со множеством внутренних колец, как на срезе ствола дерева, с красной точкой посередине и длинный тонкий шест с ремешками. На другой стороне кабины зияло окошечко, в которое едва ли поместилась бы моя голова.

– Механизм будет вас раскручивать очень медленно, чтобы можно было разумом понять механику фуэте. Затем скорость вращения увеличится, и вы физически ощутите силу каждого тура. А через некоторое время, которого будет достаточно для того, чтобы усвоить автоматику, вам откроется и общий смысл. Прежде чем я запущу механизм в действие, попрошу запомнить две важные вещи. Пожалуйста, будьте предельно внимательны! Каждый раз после поворота ваш взгляд через окошко должен упираться в одну и ту же точку – в тот зелёный камень в стене, более ничего не должно попадать в поле вашего зрения. Если станете закрывать глаза, лишитесь ориентира и потеряете равновесие. Не закрывайте глаза! Это первое, что вам необходимо запомнить. Второе – не считайте туры, за вас это сделает машина.

Итак, я встала на красную точку в четвёртую позицию и подняла руки, округлив их перед собой на уровне груди. Кужеев застегнул на мне ремешки у шеи и талии. Мне вдруг стало страшно, и я вскрикнула.

– Не бойтесь, – спокойно и с расстановкой проговорил Кужеев. – Это абсолютно безопасно.

Когда он сошел с круга, створки машины закрылись. Раздался щелчок. Из стен стали открываться окошечки, словно заслонки пушечных портов в борту парусного судна. Из верхних окошечек выдвинулись обтянутые ватой рычаги, которые мягко и медленно коснулись верхней части моей головы и, двигаясь по кругу по прорезям, как по рельсам медленно начали вращать её, то приближаясь, то снова немного удаляясь, не позволяя наклонить или опустить ни на сантиметр. Из круга, на котором я стояла, из скрытых до этого отверстий, выпрыгнули молоточки и приподняли пятку моей левой ноги вверх, так что я стала на пуант. Рычаг из нижнего окошечка мягко сжал лодыжку правой ноги и приподнял её вверх, согнув в колене. Одно из колец круга подо мной пришло в движение. Машина поворачивала меня поначалу медленно, постепенно увеличивая темп.

В начале и в конце каждого поворота мой взгляд натыкался на зелёный камень, хорошо видимый в окошко. Казалось, будто камень нагрелся и излучает необычайно изумрудный свет, левая нога налилась жизненной силой, доселе мне неизвестной. Но я уловила то, что голова в начале тура всегда немного задерживалась, как бы желая оставаться под присмотром зелёного маяка, потом начинала догонять вращающееся тело, а в какой-то момент, наоборот, опережала его, возвращая взгляду блеск камня. Мне казалось, в мире существуют только две точки, которые я чувствую: красное пятно в круге, куда каждый раз упирался пятачок моей балетной туфельки, и зелёный камень перед глазами.

Спустя некоторое время машина остановилась, и я смогла передохнуть. Но недолго. Экзерсис повторился. Теперь из прорезей вышли новые ватные рычажки, которые вели мои руки, раскрывая их словно крылья, двигали, толкали, поддерживали локти, не давая им разгуляться в разные стороны, собирали и вновь растягивали в стороны. Другие рычаги, несильно, но ощутимо давили, заставляя приседать плие. Молоточки из напольного круга толкали в ступни, заставляя вставать на пуант левую ногу, и я словно вырастала вверх, в купол, над крышей дома, куда-то ввысь, в поднебесье, туда, где поют небесные птицы. Другой рычаг руководил моей правой ногой как парусом, вытягивал её в сторону на сорок пять градусов, помогая делать хлёсткий замах. К концу тура у меня было ощущение, что я спускаюсь с высоты на землю. Шест держал спину, не давая отклониться от оси. Я вращалась вокруг себя по часовой стрелке уже без остановки, не сходя ни на йоту с красной точки в круге. Ещё немного и я бы прокрутила дырку на этом месте и от кончиков моих пальцев решительно бы ничего не осталось. Тело насквозь прошила струна, которую тянул невидимый кукловод.

Я стала полагать, что если сейчас выйду из машины, то смогу с лёгкостью повторить все тридцать два тура, а то и больше. Безумный восторг охватил меня от одной только мысли: завтра я приду в дирекцию театра и потребую, чтобы мне отдали роли Леньяни и увеличили оклад. Зачем нам итальянские виртуозки, если русские балерины овладели их тщательно скрываемым секретом! Мне буквально снесло голову от предвосхищения триумфа. Но что-то оборвалось в машине. Я стала делать два оборота к ряду, а не один, поворачиваясь на семьсот двадцать градусов. Это была адская карусель. Должно быть, мои руки и ноги покрылись тёмными точками лопнувших капилляров. У меня начались галлюцинации. Зелёный камень ежесекундно вспыхивал перед глазами. Я хотела кричать, но горло сдавил спазм. Кричал только мой мозг. Сердце готово было вот-вот разорваться от напряжения. Я ощущала себя физически, но это было что-то от животного, которое преодолевает множество препятствий на пути к лакомству, а получив, падает замертво. Мои душа и сознание остыли. Уже не помню, как я покинула дом Кужеева, посчитав, что более ему ничего не должна.

 

 

24 тур
 

Облокотившись о парапет гранитной набережной, Арсений рыдал как ребёнок, размазывая слёзы по лицу. Он никак не мог успокоиться. Смотрел с умилением вниз, туда, где на первую ступеньку спуска набегала волна, и у края, словно прибитые штормом судёнышки, качались серые утки и розовые балетные туфельки со стёртыми носками.

 

 

25 тур
 

Перед ним на столе лежали книги, газеты, зелёный пенал для очков, конфетка в блестящей обёртке на случай голодного спазма. До закрытия читального зала оставались считанные минуты. Но Арсений не спешил, скрупулёзно изучая правила поведения в обществе 1855 и 1890 года издания. Вдруг кто-то положил ему руку на левое колено. Арсений вздрогнул: в голове промелькнула несуразная мысль, что кто-то из седовласых учёных мужей ползает по полу в поисках закатившегося карандаша или женщина, та, что ковыряет в носу и думает, что этого никто не замечает, решила проявить заботу и завязать Арсению шнурки на туфлях. Отодвинувшись, он осторожно заглянул под стол: обувь была, но без шнурков. Выходит так, что либо шнурки украли, либо их вообще не было, либо, если следовать правилам, их наличие не приветствуется. Разобравшись с этой дилеммой, он наклонился ниже, но в ужасе отпрянул назад: из тёмной воды канала на него глядело лицо Елены Зиминой: без грима, без вуали, цвета старой газеты, грязно-кремовое, словно бы это было лицо недавно умершего человека. Картинка качнулась, что-то полоснуло по воде, и пошла рябь. В этот момент Арсений отчётливо рассмотрел скрещённые на груди руки и белый отворот погребального савана, и запричитал:

– Бедная, бедная…

Слёзы прыснули из его глаз. Не помня себя, он с пылом приник к руке покойной, но её одёрнули.

– Милок, – произнёс незнакомый женский голос. – Ты никак совсем рехнулся!? Ну-ка, подними ноги…

 

 

26 тур
 

– Доктор, иногда я думаю, что схожу с ума. Вот вчера вечером в библиотеке я поцеловал руку уборщице. С головой ушёл в чтение, понимаете? Как это я умудрился потерять над собой контроль? Что нашло на меня? Хотя нет, я отдавал себе отчёт, что делаю. Только я ожидал, что это будет рука госпожи Зиминой. Нежная кожа, тонкие пальцы. А тут морщинистая, узловатая и пахнет хлоркой.

Он задумался, перебирая в памяти несомненные доказательства того, что он не мог, никак не мог поцеловать другую руку, и уж тем более руку дамы, которой перевалило за сто.

– Вы как-то спрашивали сколько лет даме, которая меня посещает?

– Да, вы ответили – сто двадцать, – подтвердила Станкова.

– Я был неправ. Она ничего не говорила про свой возраст, но я произвел расчёт. Смотрите, Леньяни было тридцать два года в 1895 году, когда на сцене Мариинского театра она впервые прокрутила свои тридцать два фуэте. Кшесинской в ту пору было двадцать три года, а Зимина выпустилась из училища на четыре года раньше. Следовательно, даме больше, чем Кшесинской и меньше, чем Леньяни.

– Браво, – захлопала в ладоши Анна Сергеевна.

– Что вы, – Арсений схватил её за запястье. – Дамам нельзя так шуметь. Вот вы недавно были в театре и так же громко хлопали. Существуют правила…

– Вы следуете правилам?

– Безусловно! – ответил Арсений, гордо выпятив грудь вперёд.

– Тогда отпустите мою руку. Это против правил.

Он вдруг понял, что доктор загнала его в угол. Лихорадочная дрожь пробежала по всему его телу, мысли закружились, как стрелки циферблата, сменяя друг друга с невероятной быстротой, пока одна из них, довольно ясная и складная, не застряла на половине оборота и не перегородила дорогу всем остальным. Арсений сжал кулаки. Теперь он был уверен, что доктор была в театре и ему это не приснилось. Эта женщина в белом следит за ним, не доверяет, а это унизительно. Но в рукаве без пуговиц у него ещё оставался козырь и, Арсений нервно выпалил:

– Я купил билет законно, но вынужден был мириться с несправедливым ко мне отношением, а вот вы нарушили правило дважды: бурно выражали свои эмоции на публике и в театр пришли не в платье, а в рабочем халате.

 

 

27 тур
 

Он выбежал из кабинета и, опередив женщину в платке цвета снежной вьюги, кинулся по длинному коридору, не сводя глаз с высоких побелённых сводов. Бежал до тех пор, пока не ударился о дверь, за которой была лестница. Он бросился по лестнице вниз, стараясь не заглядывать в глубокий пролёт. Ощущение свободы и лёгкости оставалось прежним, но только если он смотрел вверх. Поэтому он видел перед собой только потолок. Достигнув первого этажа, Арсений почувствовал головокружение от беготни и, чтобы не упасть, ему пришлось ухватиться за перила, как за поручень в танцевальном классе. Стены здесь был оклеены старыми газетами, на стремянке стоял маляр в зелёном комбинезоне и валиком утюжил стену светлой краской. Он удивлённо посмотрел на Арсения, который принялся громко кричать на него:

– Что вы делаете?! Не надо! Не закрашивайте! Прошу вас! Это же доказательства!

– Хорошо, хорошо, не горячитесь, мы наведём справки, – спокойно, с усмешкой ответил маляр.

 

 

28 Тур
 

– Арсений, очнитесь! Слышите меня? Понимаете, где вы находитесь?

 

 

29 тур
 

В библиотеке оставалось три стула, на которых Арсений ещё ни разу не сидел. Но думать о стульях было запрещено. Брать книги и газеты – тоже. Как он и предполагал: его лишили абонемента. Пришлось пойти на хитрость и попросить принести вместо книг шахматы. В коробке из-под шахмат лежала давно припрятанная пилюля. Время пришло испить, как говорится, всю горечь бытия.

«Как странно! – думал он, расставляя чёрные и белые фигуры по кругу. – Обычно в библиотеке читают то, что пишут другие. Так и я делал! Но теперь передо мной лист бумаги и я должен написать прощальное письмо женщине, судьба которой до сих пор остаётся для меня загадкой. Меня вынуждают! Я подчиняюсь!»

 

Письмо Арсения к Елене Зиминой

 

«Дорогая Елена!

С тех пор как Вы узнали тайну фуэте, Ваши визиты ко мне прекратились. У меня нет слов, чтобы выразить, как я страдаю! И всё же, я нашёл выход. Видите ли, я могу, накрывшись одеялом с головой, видеть, как Вы поднимаетесь по лестнице к себе в квартиру или в чайную лавку на Загородном. Надо только прижать одеяло полностью к лицу. Тогда я как будто нахожусь со стороны чёрной лестницы, а Вы идёте по парадной, и я вижу Вас через окно. Есть такие лестницы в городе, разделённые окном. Это переход из настоящего в прошлое. В Вашем прошлом – свет и красота, в моём настоящем – белый мрак и стерильная тоска. Одно неудобство – нельзя раскрывать одеяло, пытаться протягивать руку или поворачивать глаза в сторону. Тогда всё смещается, удаляется: я начинаю видеть ромбы, треугольники, круги, линии, буквы, слова, строки – как будто вы что-то ещё хотели мне рассказать, но я не в силах разобрать, что.

Мне бесконечно жаль, что я не попаду в театр на Ваш бенефис, где Вы крутите тридцать два фуэте. Но это и к лучшему. Потому что это усугубило бы моё и без того унылое состояние. И ещё потому, что мне кажется, что я немножечко в Вас влюблён. Но это не должно Вас беспокоить.

Вам преданный Арсений».

 

 

30 тур
 

Арсений с удивлением смотрел на толстяка с окладистой бородкой и в золотом пенсне на красном рыхлом носу.

– А где Анна Сергеевна?

– Видите ли, милостивый государь, судя… ээээ… – прилетели знакомые слова с лёгким итальянским акцентом. – Вы сами просили навести справки.

– Какие справки?

Толстяк достал из кармана газету и положил перед ним, ткнув пальцем в обведённый красным карандашом текст.

– А вот какие. Читайте!

– Первая русская балерина, исполнившая тридцать два фуэте[14]… – прочёл Арсений и побледнел.

– Дальше, дальше читайте.

Едва переводя дыхание, он повиновался:

– Матильда Кшесинская. Но разве не Зимина?

– У вас ещё остались сомнения? У Зиминой была клиническая депрессия – подавленное настроение, мания преследования, слуховые галлюцинации и суицидальные мысли. Некоторые тут говорят, что она отравилась… на самом деле она умерла от брюшного тифа летом 1916 года, находясь на лечении в психиатрической лечебнице. Кстати, в нашем корпусе. Известная дама. О ней ходят всякие россказни. Вот и вы стали жертвой старинных баек.

Арсений сидел как в воду опущенный.

– Ну же, голубчик, не расстраивайтесь. У меня для вас кое-что есть.

Толстяк наклонился и достал из-под стола юлу.

 

 

31 тур
 

За высоким окном, изрешечённым серыми тенями ветвей, желтела луна, очень похожая на брюхо канарейки. «Вот и всё! – подумал Арсений, глядя в окно, и ему стало бесконечно грустно и спокойно. – Какая величественная пустота! Какое умиротворение! Забыться бы так навеки и не пойти утром на завтрак. Не услышать, что другие говорят про таких же, как они, или придумывают всякие странные истории, от которых потом голова пухнет. Тем лучше. Можно отдохнуть и выспаться. Пусть все считают, что я взял отпуск».

 

32 тур
 

– Анна Сергеевна, мы нашли его блокнот с записями.

– Где?

– В подушке прятал. Вместе с карандашом. Видите, нижний уголок распорот?

– Так, так, – живо проговорила Анна Сергеевна. – Посмотрим!

Она взяла блокнот и принялась медленно переворачивать страничку за страничкой, вслух комментируя написанное аккуратным почерком с незначительным наклоном влево, а местами – вправо:

– Расчерчены карандашом столбцы по разделам: самоубийство поневоле, отравление сулемой, кража книг, самострел, загадочные смерти. Напротив каждого раздела стоит плюсик, ромбик, буква или кружок. Как думаете, Эдуард Борисович, откуда он брал факты для своей статистики?

– Боюсь, Анна Сергеевна, что из книг! Мы пересмотрели все книги, которые он брал с полок. На страницах отдельные слова обведены карандашом, а где-то и до дыр. Ему карандаш служил во многих смыслах инструментом.

– Да уж, услужил и нам, – грустно пошутила она. – Взгляните, как он озаглавил своё повествование: «Дневник приключений».[15] Начало впечатляет. Он пишет: «Я медленно переворачивал страницы Петербургского листка за 1895 год, всматриваясь в каждую заметку, и вдруг…». Галлюцинации спровоцировали причудливые образы, как результат – сильное желание выдать их за действительность и запечатлеть на бумаге при помощи путаных размышлений. Он слишком утомил себя переживаниями. Дайте ему отдохнуть в отдельной палате.

Отвернувшись к стене, Арсений слышал, что за его спиной стоят люди и тихо переговариваются между собой. С лёгкой нотой меланхолии он рассуждал о ситуации, в которой теперь оказался. И пришёл к выводу, что для размышлений у него не осталось поводов: визиты дамы прекратились, блокнот и карандаш он оставил в тайнике в подворотне – в какой подворотне, уже и не вспомнить. Без поводов расследование лишено выводов. Абонемент аннулирован... Пусть назначат новое лечение, если считают, что оно неоконченное. Только это ни к чему не приведёт. Тут нужен смысл. Чтобы приоткрыть завесу, скрывающую тайну преступления вековой давности, Арсению потребовалось приложить все свои душевные силы. Не каждый может себе это позволить. Сохранять ясность мыслей, когда все только и говорят, что твой рассудок в опасности, а ты при этом тщетно пытаешься не согласиться с этим жутким утверждением. Нет, конечно, нет, он не сошёл с ума, как это всем представляется, он здоров, но не может согласиться с тем, что идея расследования отвлекла его от текущей действительности. Впрочем, это вынужденная мера. Разве так не может произойти, если чем-то всерьёз увлечён?!

Изнутри его сжигали языки пламени, но снаружи он был совершенно умиротворён и, прижав щеку к холодной, выкрашенной в светло-жёлтый цвет стене, шептал: балкон, место 32, левая сторона, фуэте, 32 белых клетки, 32 чёрных клетки, 32 фигуры, фуэте, фуэте, 32 тени, шаг, шаг, арабеск на плие, фуэте, фуэте, фуэте, 32 спинных позвонка, 32 карты, 32 дубовых стула, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, 32 зуба, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте, фуэте.

 

 

Эпилог
 

На полу вертелась и жужжала игрушечная юла на острой ножке. Легко танцуя по кругу, как балерина в полосатой пачке, она сохраняла поразительную устойчивость во время оборотов и завораживала смотрящий на неё глаз. Но постепенно скорость спала, ось волчка наклонилась, теряя равновесие, стала подскакивать и кружиться по кругу, потом завалилась на бок.

 

Примечания:
 

[1] Петербургский листок, № 11 (23) января, среда, 1895. Стр. 4.

 

[2] Петербургский листок, № 35, 5 (17) февраля, воскресенье, 1895. Стр.4.

 

[3] Петербургский листок, № 70 (25) января, понедельник, 1895. Стр. 4.

 

[4] Театральный курьер / Петербургский листок 1895 года №16. 16 января 1895. – Стр. 4.

 

[5] Одноактный балет, созданный в конце 19 века балетмейстером М. Петипа и композитором Р. Дриго.

 

[6] «Пепиньерки» – так называли воспитанниц училища, проживающих там постоянно. Экстернатка – приходящая ученица.

 

[7] В 1894 году впервые в Академии художеств в Петербурге официально художники стали писать обнаженную женскую модель.

 

[8] В просторечии выражение, обозначающее «женщину лёгкого поведения», которая позирует художнику и скульптору в одежде и без неё.

 

[9] Лёгкая юбка до колена (или короткие панталоны).

 

[10] Серия снимков «Салли Гарднер в галопе» Эдварда Майбриджа.

 

[11] Зоопраксископ – аппарат для наблюдения движущегося изображения, изобретённый Эдвардом Мейбриджем в 1879 году.

 

[12] Аппарат для проекции изображений, получивший распространение в 17–19 веках.

 

[13] Первый кинопоказ в России состоялся в мае 1896 года в театре-саду «Аквариум» в Санкт-Петербурге. Сейчас на месте «Аквариума» расположены павильоны киностудии «Ленфильм».

 

[14] Матильда Кшесинская в 1898 году стала первой русской балериной, исполнившей тридцать два фуэте подряд в балете «Лебединое озеро».

 

[15] Так называлась рубрика газеты «Петербургский листок», в которой публиковали сообщения о преступлениях и происшествиях.