Я не собирался любить Венецию. Но она решила иначе

Венецию я знал задолго до того, как оказался в ней.

Она появлялась в новостях, мелькала в туристических передачах, жила в старых европейских фильмах. Возникала ненадолго и исчезала, не оставляя следа. Как декорация чужой жизни. Как место, которое существует само по себе и не нуждается в тебе.

Вода. Камень. Лодки.

Слишком красиво, чтобы быть правдой. Слишком правильно, чтобы быть настоящим.

Я не думал, что когда-нибудь окажусь там.

Всё изменилось неожиданно.

Я пересматривал фильм «Гардемарины III». Фильм моего детства. Тогда я смотрел его ради приключений — ради шпаг, скачек, опасностей. Теперь смотрел иначе.

Герои оказывались втянуты в интриги большой европейской политики. И часть их пути проходила через Венецию.

Это была не декорация.

Это был живой город.

Камень, по которому они шли. Вода, в которую смотрели. Мосты, по которым уходили, не оглядываясь.

И вдруг я поймал себя на простой мысли:

я хочу оказаться там.

Не увидеть.

Оказаться.

Когда я впервые приехал в Венецию, не было чувства чужого города.

Было чувство узнавания.

Здесь не было шума машин. Не было привычного давления пространства. Здесь звук шагов звучал иначе — мягче, тише, будто сам камень принимал человека осторожно.

Гондолы не плыли — скользили.

Гондольеры стояли прямо и спокойно, как люди, которые никуда не спешат, но всегда приходят вовремя.

Вода здесь не разделяла.

Она соединяла.

Я помню площадь Сан-Марко.

И голубей.

Их было много. Они ходили между людьми спокойно, как настоящие жители города. Не боялись. Не просили. Просто были.

Раньше их кормили. Теперь кормить запрещено. За это — штраф.

И в этом тоже была правда Венеции.

Город не принадлежит человеку. Человек — лишь гость.

Мы не раз терялись в её улицах.

Венеция не любит прямых путей.

Ты идёшь уверенно — и оказываешься в тупике. Возвращаешься, выбираешь другой проход — и снова вода, стена или закрытая дверь.

Сначала это тревожит.

Потом освобождает.

Ты перестаёшь управлять дорогой.

Ты просто идёшь.

Я родился в Уфе. Там пространство читается иначе. Там всегда есть внутренний ориентир. Даже в незнакомом месте ты понимаешь, куда двигаться.

В Венеции этот ориентир исчезает.

И вместе с ним исчезает иллюзия контроля.

Остаётся движение.

Я был в Венеции три раза.

И каждый раз это был другой город.

Не потому что менялась она.

Менялся я.

Однажды я узнал, что Венеция стоит на сваях из лиственницы. Тысячи стволов, вбитых в дно лагуны много веков назад.

Под водой лиственница не гниёт.

Она становится крепче.

Со временем превращается почти в камень.

Город стоит на дереве.

На терпении.

На времени.

На том, чего никто не видит.

И тогда я понял, что люблю её не за красоту.

Красоту можно увидеть в любом месте.

Я полюбил её за честность.

Венеция не пытается казаться сильной.

Она просто есть.

И поэтому остаётся.

Есть города, которые запоминаются.

И есть города, которые остаются внутри.

Венеция — остаётся.