Русский павлин на европейской ярманке

В "Литературной газете" вышла статья Владимира Еременко "Жрецы русского постмодернизма". Имеет она обобщающий характер, в то же время устремлена в будущее, нечто среднее между некрологом и манифестом. Меня очень заинтересовала вся фактура статьи, так как я пропустила русское поле постмодернистских экспериментов. Еще в перестройку так занырнула в "метафизические реки" отцов-основателей, что почти уже началась океанская гипоксия, что не до русских подражателей было.

Я даже летом в редакции "Нашего современника" Карине Сейдаметовой сказала, что теперь очень жалею о том, что столько десятилетий просидела в постмодернизме, магическом реализме и всякой чертовне, и теперь обнаружила, что многое из того, что стоило читать, пропустила! Карина готовилась к осенней поездке в Китай, куда везла наших литераторов, поэтому я старалась ее не задерживать своими запоздалыми рефлексиями. Но она сказала мне, что не надо переживать, если я столько времени тратила на Кортасара, Борхеса, Касареса, то и это тоже опыт, который сегодня пригодится.

В статье "Жрецы русского постмодернизма" Владимир Еременко выступает нашим ответом и западным партнёрам по литературному процессу или литиндустрии, и в то же время отечественным аналогом Фридриха Шиллера, который в статье "О наивной и сентиментальной поэзии" тоже внёс разделение "мы" и "они". Не русские и Запад, как помнит любой литератор, учившийся в Литинституте ( эта статья была обязательной к прочтению ), а там противопоставлялись великая греческая цельная поэзия и современная европейская. Впрочем, Шиллер был не категоричен, так как считал, что, пожалуй, древнюю и современную сравнивать неправомерно. Да, и Освальд Шпенглер подписался бы под этим. Как мы помним, он считал, что всякое искусство законсервировано в самом себе, виды теснят друг друга, а умения теряются на дорогах Эллады.

Если честно, у меня не появилось желания знакомиться со всей полемикой, мне хватило резюме Еременко. Вынуждена объясниться. Автор считает, что после развала СССР мы собирали осколки и фрагменты некогда бывшего великого целого и, как я поняла, это был единственный способ вытащить из руин остатки нашей культуры. В то же время он пишет о вторичности русского постмодернизма и тут у меня нет вопросов. Он акцентирует то, что в основе западного постмодернизма лежат национальные литературные традиции и идентичности, а мы вошли туда безликими.

В укор тем, кто принимал участие в дискуссии ( она шла полгода) Еременко говорит о том, что речь шла, к сожалению, о десятке привилегированных авторов- Ерофееве, Сорокине, Пелевине, но в постмодернизме работали и другие авторы, такие, как Юрий Поляков, написавший "Козлёнка в молоке". Тут от себя добавлю, есть тоже излюбленный постмодернистами ход с найденной рукописью.

Владимир Еременко пишет: "При этом тот же либеральный критик Евгений Ермолин признаёт, что их либеральный постмодернизм оказался гносеологически и этически бездарен. И нашей литературе он не дал ничего столь же значимого, как проза Павича и Эко, Зюскинда и Борхеса. Естественно, Ермолин промолчал, что и сербская проза Павича, и итальянская проза Эко, и немецкая проза Зюскинда, и латиноамериканская Борхеса прежде всего глубоко национальны, а потом уже постмодернистичны. Наши безликие либеральные постмодернисты (так же как и безликие неореалисты, трансавангардисты и т.д.) без своего национального лица не способны чем-то поразить или хотя бы заинтересовать мир". И в конце он пишет о том, что русские писатели, работающие в постмодернизме, должны всё-таки быть национально ориентированными и только такие произведения будут интересны читателям из других стран.

Чтобы не играть в "глухой телефон", я перестаю суммировать выводы критика, а направляю вас читать статью.

Однако из всего вышесказанного и своего опыта, начавшегося в 1990-е годы с прочтения романа Хулио Кортасара "Игра в классики", я делаю все-таки свои выводы.

Главная цель российских и постсоветских литераторов, начавших работать в постмодернизме, это прежде всего не желание спасти по осколку, а вписаться в мировой контекст. Разумеется, на правах робких учеников, эпигонов и высекшей саму себя унтер-офицерской вдовы.

Кстати, недавно вышла книга из серии ЖЗЛ "Даур Зантария". В 1990-е годы абхазский писатель, поэт пишет на русском языке исторический роман с элементами магического реализма о грузино-абхазском конфликте «Золотое колесо», в котором, по утверждению автора, «абхазы показаны глазами грузин, грузины — глазами абхазов, и те и другие — глазами собаки и даже павлина».

То есть удар по СССР разрушил не только советскую литературу, но и имперскую, классическую, ведь именно советская была продолжателем классицизма, великих образцов мировой культуры. Советская литература вслед за имперской продолжала развивать и национальные культуры. То есть враги разрушили два в одном, и на это поприще на место разрушенного соцреализма, "лейтенантской" прозы пришел павлин, который стал смотреть на абхазов, грузин и всех нас без исключения.

Еременко, кстати, отмечает, что у русской литературы есть столбовая дорога, а постмодернизм носит вспомогательный, нишевой характер. С этим я согласна. Но автор не говорит о том, что развивать тлеющий постмодернизм даже в национальном русском духе ( как мне кажется, речь снова о псевдоморфозах или имитациях ; la russe, о серебряной пепельнице в виде лаптя, как на столе Павла Петровича Кирсанова), о том, что русской литературе быть кладбищем европейских отходов сейчас смерти подобно! Потому что не создана новая культурная парадигма.

Тут на наших глазах средь бела дня одна критикесса-филологиня вообще начала продвигать послед постмодернизма метамодерн с его мерцающей осцилляций, амбивалентностью, к теме подключились даже пастыри РПЦ.

В России нет писателей, которые могут написать рассказ, как Бунин, Куприн, Гаршин, но почему-то волнуемся, как нам продвинуть Россию в стиле деконструкции, чтобы её поняли и приняли, как Чехова, Достоевского и Толстого! То есть это мы, носители великой литературы, должны оптимизировать свой лежалый труп, чтобы продолжать вписываться в чужие контексты и уничтожение великой литературной традиции на Западе, где уже век назад победило глумление в памфлете "Труп" транснационалов и бретоновщины над последним писателем старой школы Анатолем Франсом!

Тут в книжном магазине "Москва" купила книгу Павла Крусанова "Голуби, или Игры на свежем воздухе". На обложке охотник с ружьем и собакой. Что-то послышалось родное, я с такой обложкой тургеневские "Записки охотника" читала. На крусановской книжке экспертиза от Александра Секацкого "Образец пристальной прозы, сделанной так, как делаются уникальные вещи". И здесь процитирую то, что уже делала раньше:

"И, конечно, в книге есть магия, потому что, как сказал автор в одном из своих интервью: "Литература - не просто игра в слова и смыслы, она наследница вербальной магии, магии заклятья".

Впрочем, аннотация пристегнута к тургеневской традиции. Под обложкой узнаем, что перед нами - "роман-четки". В таком ключе писал Андрей Волос свой "Хуррамабад", Дмитрий Филиппов "Собиратели тишины", Платон Беседин "Дети декабря". То есть никто не ставит перед нами задач писать классический русский роман в духе Толстого, Достоинства, ну, да, Диккенса, Голсуорси, создавшего сегодня почти не подъёмную сагу ( сделал этой лишь Анатолий Салуцкий в эпохальном романе "От войны до войны"). Пишешь цикл рассказов, называешь позабористей: роман-эссе, роман-четки, роман-пасук в маленьких с ладонь главках, как это делается в литературе на иврите, и вот ты уже в контексте мировой литературы.

Тем более если ты описываешь, как охотника кусает огромный барсук-оборотень и ночью он понимает, что через этот укус в него вселяется тот, кто жил в барсучьем тулове раньше, ни много ни мало криминальный предприниматель. И ведь всё развивается ни где-нибудь, а на природе, на самой Псковской земле, откуда "есть пошла".

Внутрь "голубей", чтобы не пахнуло сермягой, Павел Крусанов поместил и те, что написаны после поездок в Перу, на родину родоначальника бума, агента ЦРУ Марио Варгаса Льосы. Тут наша пуповина простирается от Новоржевска к Лиме. Еще немного, и будем в Макондо колыбель своей литературы искать. В книге Крусанова есть и таинственная атмосфера, и псковский говорок с "ня", но нет тут красивых русских героев, как в "Записках охотника". Нет величия замысла, нет общения с высшими сферами, поэзии нет.

Предупреждал же с блерба Секацкий:

"... Как будто ты сам, как в компьютерной игре, влезаешь в болотные сапоги героя и чавкаешь по болотным хлябям".

Где в этом болотном чавканье классическое тургеневское понимание охоты ?

Кстати, Еременко упоминал и Павича как носителя национальных ценностей. Сербский писатель создал две версии (мужскую и женскую, отличаются только одним абзацем) "Хазарского словаря" , где "сюжета в общепринятом понимании этого слова нет, три книги словаря — сборники записей о персонажах и событиях, которые упоминаются по всему роману, но в разных книгах рассказаны историями с разными подробностями".

При этом Павич писал, что «Хазарский словарь» можно читать как «метафору всякого малого народа, чью судьбу определяет борьба высших сил. Малые народы, такие как мы, сербы, всегда под угрозой чуждых ему идеологий".

Но как можно бороться за судьбу своего народа и при этом играть по правилам врага, разрушителя твоей православной идентичности?

Если вы считаете, что сербскому национальному сознанию пошла на пользу литература постмодерна без сюжетов, сделанная по кураторской методичке, то не надо спрашивать, куда делось Косово - сакральное поле этого народа. Ведь по сербской версии, оно принадлежит Сербии, а по версии врагов, совсем напротив. И разница - всего в анклав.