Римма

Мы подружились, когда мне было четырнадцать лет, а ей, не знаю, что-то около тридцати пяти. Проходя мимо, я всегда заруливала к её покошенному двухэтажному домику с двумя подъездами. Глядя со стороны, сложно было представить, что в нём могли уместиться аж целых шестнадцать квартир. Пространство было грамотно поделено, и внутри квартир умещались крохотные кухоньки два на два метра (а может, и того меньше), ещё более крохотные туалеты, изначально не запланированные, и, кстати, довольно просторные комнаты. Эти дома были построены как времянки в пятидесятых, наверное, годах. Но срок службы этих времянок растянулся на неприлично долгое время. Несколько поколений выросло из этих потемневших от времени стен. Деревянные стены эти на ощупь были шершавыми и тёплыми.

Внутри — вечно тёмные подъезды с самым разнообразным набором запахов: от жареной рыбы, борщей да котлет до сигаретного дыма, перегара, кошачьего аммиака, режущего глаза, и мокрой собачьей шерсти. Глядя в темноту сквозь лучи, пролезшие в дверной проём, можно было увидеть эти самые летающие шерстинки. От них чесались глаза, нос, лицо — в принципе, ничего необычного. Никто никогда не обращал на всё это внимание. Обычная жизнь в обычном доме. Казалось, никто не видел этой разрухи, так как она была чем-то естественным, данным с рождения. Держась за шершавые (из-за облезшей местами краски, обнажившей под собой ещё более старые слои) перила, я поднималась по еле видимым в темноте, скрипящим маленьким лесенкам и, упёршись в обитую дерматином дверь, открывала её и без стука заходила. Внутри было бедненько: пара панцирных кроватей, платяной шкаф и сервант с маленькими пузырьками духов и дезодорантов за стеклянными дверцами.

На кухне всё как у всех: газовая плита с двумя конфорками, тумбочка, стол с клеёнкой и два стула. На окне с деревянными рамами — молочная ажурная тюль. Я подходила к окну и выкладывала шоколадку. Она ставила чайник и доставала тазик с пухлыми лепёшками. Налив чаю, она усаживалась напротив, и начинались беседы, долгие-долгие. Я делилась своими подростковыми проблемами — мне они тогда казались горестями мирового масштаба. Она кивала и в ответ рассказывала про своё детство. Наливали по второй кружке, и всё начиналось по новой. Я несла всякую ересь, жаловалась на непонимание родителей и всё такое. Она слушала так, словно это важно для неё. А потом вставала и звала меня в комнату, где приглашала к волшебному шкафчику с сокровищами. Мне казалось тогда, что она богачка, богачка! Дрожащими руками я открывала дверцы и тянулась к тогдашним кремам, наборам теней, помадам, румянам, и в конце, как завершающее волшебство, выливала на себя тонны её духов. Она смеялась надо мной:

— Женечка, у тебя скулы не блестят. Почему?

— Я не люблю быть слишком яркой.

В итоге она подходила и дорисовывала мне стрелки, подрумянивала щёки, подводила мне губы яркой помадой и показывала, как правильно поджать губы, чтобы пигмент лёг на них плотнее.

У Риммы были дети: двенадцатилетний сын и пятилетняя крошка дочь. Когда сын заходил домой после школы, он всегда ахал: «Какая ты красивая!»
Я никогда не обращала на это внимания.

Намарафетившись, бежала гулять с подружками. Мне казалось, что люди оглядываются мне вслед и нюхают мой шлейф. И сама принюхиваясь, прислушивалась к себе: кто я?
Не знаю, как всё закончилось. Этот отрезок совсем не помню. Словно ленту памяти достали из моей головы и всё подтёрли. А потом, спустя много времени я обнаружила, что всё, оказывается, закончилось. То светлое, как мне казалось тогда, время, с тёплыми шершавыми стенами, горячими лепёшками, сладким чаем и ароматами настоящих духов, которые могли испортиться, если долго их хранить. Римма погибла, дочь забрали в детский дом, сын остался один. Много лет спустя он женился на моей сестре. Один раз сидели на кухне, что-то обсуждали, вспоминали детство и юность. И тут он говорит мне:
— Мама била нас, когда напивалась. Особенно мне доставалось. И кипятильниками била и шлангами.
Я молчала во все глаза: как так?
– Раз я хотел удавиться, пошёл домой за верёвкой, а там ты, такая красивая и улыбчивая! Мне показалось тогда, что ты принцесса! Прекрасная недосягаемая принцесса! Луч света в тёмном царстве. И я передумал.

Не помню, что ответила. Помню только это ошеломление:
– Мама била?
– Хотел удавиться?
– Я принцесса?
И потом я долго перебирала эти слова в голове, не понимая, почему не замечала тогда трагедии в этой семье. Для меня их дом казался островком, где я могла спрятаться и побыть немного собой. Может, редко была у них? Или потому что очков тогда не носила? Где были мои глаза? Почему я была такой эгоисткой? И не понимала, что этот шкафчик с косметикой, лепёшки, двое красивых детей, светлое солнечное окно с молочными занавесками — это всё, что у неё было. А мне тогда казалось, что она богачка, настоящая богачка.

Я тогда тоже скиталась, жила где попало. А он через много лет осуществил задуманное. Но это уже совсем другая история, я не буду её рассказывать. Мне очень жаль, что в тот момент меня, да и вообще никого из близких, не оказалось рядом.

Какой я её помню? Сейчас не нарисую образ, но помню, что у неё были чёрные волосы и белая кожа. Вообще, странно, что нас называют «тёмненькими». Мы не все смуглые: кто-то белокожий, как сметана, кто-то смуглый, как кофе с молоком. Была она ростом чуть выше меня, худощава, но мускулиста, что ли. Помню, меня удивляли икры на её ногах — такие сильные. Неудивительно: раньше в интернатах спорт стоял чуть ли не на первом месте. Все выходцы из него постоянно участвовали в разных видах соревнований и часто привозили в наш район медали. Я не помню её глаз, но знаю, что они были красивые. Характера она была боевого, задиристая такая, нивха! Иногда она говорила мне: если кто обидит, только скажи, всех убью!
Ей было тогда что-то около тридцати пяти, но на вид — что-то около двадцати пяти. Я не знаю, почему она дружила со мной, совсем глупой тогда, околочетырнадцатилетней...