Наровчатские зори

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
XVII

     Сдав успешно экзамены в педучилище и получив стипендию за три летних месяца, Вера приехала к матери в ту жалкую времянку, где она жила с двумя женщинами.
     – Еле-еле дождалась тебя, дочка, – заговорила Соня тихим голосом. – Тут такие у меня новости, не знаю, как и сказать тебе…
     – Что-нибудь от папы? – живо воскликнула Вера.
     – Да нет! – смущенно возразила Соня. – Что прошло, того уж не вернуть… Он больше никогда не приедет…
     Она ненадолго замолчала, переживая какую-то внутреннюю борьбу. Вера ожидала сообщение о причине неприезда отца, но Соня виновато-дрожащим голосом стала рассказывать ей совсем другое:
     – Тут такое дело вышло… Неделю назад, в воскресенье, неожиданно в нашу хибару ввалились трое: мужик с малолетним сыном и женщина с корзиной в руках. Оказывается (можешь себе представить?), они заявились… меня сватать! У мужика погибла жена, он остался с детьми: дочь, года на полтора постарше тебя, и сынок малый дошкольного возраста. Так эта женщина, родная сестра мужика, вынула из корзинки… петуха с курицей (живых!) и давай что-то быстро приговаривать, я аж обробела… «Нет, нет! – говорю, – никакой «замуж» мне не нужен, уходите!».
     А его сестрица курицу с петухом придерживает и говорит: «Нет уж! Кто нам понравится, от нас не уйдет никогда!». Я же опять отказываюсь и гоню их восвояси, но вдруг мальчонка-сирота как заплачет, да кинулся ко мне, руками обхватил, прижался, сам всхлипывает и приговаривает: «Ты будешь моя мама! Ты моя мама…». У меня аж сердце захолонуло: жалко его стало, вот как жалко сиротинку!..
     Соня замолчала, склонив виновато голову, а Вера не знала, что и сказать: сердце будто в пятки упало, заныло, запротестовало: «Нет, нет, нет!..».
     – Ну, что ты, дочка, скажешь? – прервав молчание, робко спросила Соня.
     – Не знаю, мама, – тихо ответила Вера. – Поступай, как хочешь, тебе жить…
     – Только ради бедного мальчика, жаль мне сироту, очень жаль… Темой его зовут… Артем, значит, – пробормотала Соня обреченно.
     На другой день, в сопровождении Власа Ивановича и радостно подпрыгивающего Темы, Соня с Верой пришли на новое место жительства.
     «Домик, что скворечник, чуть побольше той времянки на огороде», – шепнула она дочери, увидев небольшое приземистое строение с одним окошком на улицу. Во дворе собачья будка, цепная собака, похожая на теленка, почему-то и не залаяла. Внутри жилища кухня с окошечком во двор и такая тесная, что двоим с трудом разойтись, и комнатка не более десяти квадратных метров.
     Влас Иванович безумолку разглагольствовал и хвастался своим домом, затем повел в огород:
     – Пусть он всего в две сотки, но овощи будут свои, а это главное!
     Маленького роста, худощавый и юркий, как волчок, хозяин обладал зычным голосом, который разносился по всей округе.
     – Со мной не пропадете! – уверял он во весь голос, будто рядом глухие. – Я на экскаваторе работаю, заработок у меня, что надо… Я охотник, ружье у меня есть… Я все умею! Я мотоцикл недавно купил…
     – Ну, и громогласный, оглушил совсем, – шепнула Соня рядом стоявшей дочери.
     Вера промолчала, тоскливо оглядывая чужие владения, в которых придется жить.
     – Я не смогу назвать его «папа», – грустно призналась она матери.
     – Ничего, привыкнешь, – пообещала ей Соня и быстро ушла на зов хозяина, пожелавшего ей что-то показать.
     А Вера осталась стоять на месте, и внутренний протест подсказывал ей: «Никогда! У тебя только один папа, родной и любимый, несмотря ни на что. Пусть он далеко, но всегда он с тобою в сердце, как и ты у него…».
     Подбежавший к ней Тема прервал грустные мысли. Он взял ее за руки и, заглядывая в лицо, ласково спросил:
     – Ты будешь моей сестренкой?
     Она молча кивнула, невольно улыбнувшись его наивности.
     – Ура! У меня теперь две сестры, Нонна и Вера! – подскочил он, как козлик, и подбежал к Соне с раскрытыми руками, обхватил ее за талию и что-то быстро стал говорить, а она молча гладила его по русой головке, кивая в знак согласия.
     – Идите в хату обедать! – крикнула им с порога Нонна, стройная девушка лет восемнадцати. Ветерок гулял в ее светлых кудряшках, миловидное лицо было строго серьезным.
     За кухонным столиком, выдвинутом из угла на середину, едва разместились. Рядом выход в сени, сбоку небольшая печка-плита, ближе к окну висящая на стене полка с посудой, у двери вешалка для одежды.
     – Первая чарка колом, вторая – соколом, а потом мелкими пташками, – провозгласил Влас Иванович, наливая в стакан водку.  Поддержать его было некому, правда, Нонна молча придвинула ему свой стакан для налива, но он грозно выкрикнул:
     – Цыц, соплюха!
     Пришлось одному с бутылкой расправляться.
     – Теперь в семье две девки, их надоть одевать-обувать, а это один разор! На них не наработаешься, – недовольным тоном начал он свою речь. – Дочерей иметь – одна обуза! Толку от них – с гулькин нос. Правильно мой отец, бывало, говаривал: сын несет добро в дом, а девка из дома, от нее один убыток. У меня три сестры родных, уж отец-то знал, что они значат… А у нас теперь две девки, никаких денег на них не напасешься!
     – А я стипендию за три летних месяца получила, сама себе куплю, что нужно, – вбила клин в речь хозяина молчавшая все это время Вера, но слова отчима показались ей обидными.
     Он по-орлиному взглянул на нее и, постукивая кулаком по столу, приказным тоном отчеканил:
     – Запомни: мы теперь одна семья. Свои деньги клади в общий котел, а мы уж сами решим, что тебе нужно купить. Где они у тебя? Давай их сюда!
     Он через стол протянул к ней волосатую загребущую руку.
     Не ожидавшая такого крутого поворота, Вера достала все свои деньги – стипендию, выложила на стол. Он сгреб их и затолкал во внутренний карман пиджака.
     – Вот как надо! – довольным тоном похвалил он, видно, себя, вытирая губы после очередного стакана водки. – Впредь только так: отдавай денежки нам, а мы уж сами распорядимся…
     «И зачем только выступила я с речью, высунула свой нос?! – корила себя Вера, поникнув головой. – Не сиделось мне, безмозглой, с поджатым хвостом… Тогда и деньги у меня были бы целы, а теперь тю-тю, ни рубля… Простота хуже воровства, ничего теперь не поделаешь…
     Как вскоре оказалось, он и Сонины деньги, заработанные на железной дороге, где она трудилась весовщицей, потребовал сдавать «в общий котел», то есть в свой карман, и ей приходилось выпрашивать у него на необходимые покупки.
     – Я здесь хозяин! – ежедневно напоминал он семейству, чтобы не забывались, но однажды решил сменить гнев на милость.
     – Вот вам, девки, денежки, купите себе обновки. Поезжайте в Челябинск, там выбор большой. Отдаю деньги Нонне, старшая сестра лучше знает, что купить.
     Сколько рублей пожаловал, Вере неизвестно, а спрашивать у Нонны постеснялась.
     «Возможно, он мои деньги, стипендию за три месяца, дочери своей отдал», – подумалось ей.
     Утром электричка доставила девушек в областной центр, и началось хождение из магазина в магазин. Кое-что Нонна себе купила, а понравившиеся Вере вещи отвергала, как ненужные, зато мороженое покупала одно за другим, щедро угощая Веру, младшая сестра была в полном ее подчинении. Захотелось Нонне посмотреть кинофильм, повела ее, как бычка на веревочке, но за это ей большое спасибо: новый фильм «Аттестат зрелости» с Василием Лановым в главной роли произвел неизгладимое впечатление.
     Летний день длинный, успели обойти многие магазины, побывали в городском парке. Нонна без конца покупала мороженое, милостиво угощая Веру, но ничего не позволила ей приобрести, зато себе купила все, что пожелала.
     К вечеру возвращались домой на электричке. Вера грустно смотрела в окно на мелькающие пейзажи, было обидно ни с чем возвращаться домой, как объяснить маме… Не хотелось ее расстраивать. Так молча и сидели рядом две сводные сестрицы, не отрывая глаз от окна, каждая размышляла о своем.
     – Ты думаешь, моя мама умерла от болезни? – резко повернувшись к Вере, вдруг спросила Нонна и, не ожидая ответа, стала рассказывать:
     – Она погибла… В ее последнюю ночь мои родители ругались и дрались. У них частенько бывали ночные «концерты», не соскучишься… Братишку Темку жалко, он всегда, бедненький, плакал, кричал… Отец ни в чем маме не уступал, только и слышно всегда от него: «Я самый умный, я самый-самый…». Мама работала на деревообработке грузчицей. В то роковое утро она, как всегда, нагрузила машину древесными отходами – «колбышками», уселась с двумя работницами сверху на эту кучу и поехали. Дороги у нас – одни рытвины да ямы. Не спавшая всю ночь, мама задремала. Вдруг машину резко встряхнуло на ухабах, и моя бедная мамочка упала сверху и разбилась…
     Голос Нонны задрожал, она замолчала, а Вера от неожиданности не знала, что сказать, как успокоить ее (да можно ли?). Здесь уж ничем нельзя помочь, а лишь посочувствовать… Вера молча взяла дрожащую руку Нонны, и та продолжила рассказ:
     – Это все из-за него, он виноват в гибели мамы, все ночь перед этим лаял на нее хуже собаки и нам с Темой спать не давал… Как же я его ненавижу! Никогда ему не прощу! Из-за него мы осиротели. Темушку жалко, ему еще расти и расти… В этом году в школу пойдет, в первый класс, а я через год закончу профтехучилище, буду работать на заводе. Друзей и подруг у меня много. А ты дружишь с кем-нибудь из парней?
     – Нет, ни с кем еще не дружила.
     – Как так? – удивилась Нонна. – Тебе уже шестнадцать лет, а ты еще свободна, как птица?
     – Да, у меня все еще впереди, – усмехнулась Вера.
     – Ну и ну! Смешная ты! А у меня Мишенька уже тринадцатый. Вот так-то! – весело и хвастливо сообщила Нонна.
     Сводные сестрицы подружились. Темушка перестал каждый день плакать, повеселел, тем более, Вера научила его читать.
     – Ты моя первая учительница, – напоминал он ей. – Учи меня дальше.
     – А ты мой первый ученик, – отвечала она и стала обучать его математике, задавая примеры на сложение и вычитание в пределах десяти.
     – Еще давай! Еще! – азартно требовал он.
     – Да ты их, как орешки, щелкаешь, – шутила Вера, понимая, как приятно ему слышать похвалу.
     – Будем уже решать примеры в пределах двадцати.
     – Не забивай ему мозги раньше времени! – вдруг сердито выкрикнул из кухни Влас Иванович.
     – Она не забивает, а наоборот, развивает, – заступилась Нонна за Веру.
     – Ну вот, докатился… Яйца курицу не учат! – громогласно вынес решение хозяин, уходя из дома «от греха подальше».
     Со своей дочерью он никогда не ругался, побаивался почему-то, возможно, из-за погибшей ее матери. Громкий голос хозяина хорошо был слышен, любил он поругать кого-нибудь: соседа или собаку во дворе, все ему всегда были чем-то виноваты, только он сам всегда прав.
     В свой день рождения выпил бутылку водки и запел хриплым голосом:

                «Зачем ты, мать, меня родила,
                Зачем на свет ты создала…».

     Протерев руками мокрые глаза, ударился в воспоминания:
     – Я уральский казак! Отец до революции служил подъесаулом. Ох, и сердитый был мой батяня! Его так и прозывали «Иван Грозный». Мать моя боялась мужа, как огня, забитая была, а уж колотил он ее, чем попадя, только печь по ней не ходила. Крепко матери моей от него перепадало, все свое зло на ней срывал… Я сын «Ивана Грозного»! Уж меня-то он любил, баловал, наследничком единственным называл, а дочерей «жучками» обзывал да «вертихвостками-мокрохвостками» и еще похлеще. У меня же три сестры, но они живут в разных городах, только одна из них, Анфиса, здесь в городе. Это она тебя сватать за меня приходила, – обратился он к Соне, сидящей за столом напротив него.
     – Раздольно и богато жили мы в Варне, – продолжал он рассказывать, – но революция (так ее растак!) отняла у моего отца все, что нажил, а когда он заерепенился, наше семейство отправили на высылку в Западную Сибирь. Но недолго мы там прожили: года не прошло, как назад возвернулися, а потом наше семейство разлетелось по разным сторонам… Эх-ма!
     Он стал клевать носом, раздвинул посуду резким движением и уронил голову на стол, подставив скрещенные руки.
     – Да, время летит, как в поезде нас мчит, – произнесла Соня, прослушав воспоминания Власа Ивановича, и обращаясь к Нонне, спросила:
     – Вы русские или украинцы? Понять не могу: фамилия украинская, а жили издавна на Урале…
     – Сейчас у нас фамилия Нефедченко, а до раскулачивания отцовский род был Нефедченков. Когда они с высылки сбегали, букву последнюю в документах зачистили, вот и стали поневоле вроде хохлов, а на самом деле – уральские казаки. Иначе их могли бы вернуть и, как беглых, наказать, – объяснила Нонна.
     – А на войне с фашистами он был? – поинтересовалась Соня.
     – Нет, его не взяли. Он какую-то болезнь себе состряпал, так что в тылу с бабами «воевал»… Бедная моя мама! Сколько она с ним нахлебалась! Он же в тылу менял женщин, как перчатки, да хвастался, что будто у него столько их было, если сосчитать, то пальцев на руках и ногах не хватит. А уж слова поперек ему не скажи – в драку сразу лезет. По моей маме тоже, как он сказал, «печка одна только не ходила», – рассказывала Нонна, прищурив глаза и глядя в одну точку.
     «Ну и ну! Попала я в омут или, как кура в ощип, из огня да в полымя», – тоскливо сожалела Соня о поспешном своем замужестве, к тому же с регистрацией брака, чему она была весьма довольна, считая, что теперь ее труды не пропадут, не то, что в семье Михаила, где она была «на птичьих правах».
     Но сейчас она встревожилась не на шутку: «Правду говорят: не узнавши броду, не лезь в воду, а я, дурочка, сразу согласилась, хомут надела себе на шею… Но это только ради Темочки, какой же он умненький да ласковый, как родной мне сыночек, сиротинка малая…».
     Глаза у Сони невольно заполнились слезами. Ей ли не знать сиротскую долю, когда потеряла мать родную в двухлетнем возрасте, а отца – в шестилетнем.