Предсмертный бред Хроника одного передоза

Холодный пот пропитала футболку насквозь еще до того, как игла покинула вену. Пот вонял прокисшим уксусом и застарелым страхом. Стены обшарпанной хрущевки начали плавиться, превращаясь в вязкую серую жижу, по которой ползали тени, похожие на жирных многоножек. Это был не кайф. Это был обрыв в бездну, заполненную ржавыми гвоздями.

I. Уличная мясорубка

Мир моргнул. Я стою на пустой улице. Одинокий фонарь над головой гудит, как рой разъяренных ос, изрыгая болезненный, гнойно-желтый свет. Где-то в темноте захлебывается лаем псина — звук надрывный, с хрипом, будто она захлебывается собственной пеной, перемешанной с осколками собственных зубов.
А под фонарем — бойня. Двое. Один в ярко-оранжевой куртке, которая в этом свете кажется залитой свежей артериальной кровью, густой и парящей на холодном воздухе. Второй — тень в черном, «ворюга» с пустыми глазницами под козырьком кепки, откуда непрерывно сочится мутная сукровица. Они не просто дерутся — они рвут друг друга, как бешеные псы. Слышен хруст ломающихся ребер, чавкающий звук кулака, влетающего в разбитое месиво вместо лица, из которого вываливаются зубы и ошметки десен. Оранжевая куртка бьет врага головой об асфальт с такой силой, что звук напоминает треск расколотого кокоса, и я вижу, как из треснувшего черепа выплескивается серое вещество, смешиваясь с грязью и вонючими окурками.
Я бросаюсь к ним, кричу, пытаюсь разнять... Но мои пальцы погружаются в их плоть, как в теплую, липкую гниль. Вспышка.

II. Газ и Лом

Реальность выворачивается наизнанку. Теперь я не на улице. Руки стянуты стальными путами, впивающимися в запястья до кости, так что я вижу белые концы своих сухожилий. Надо мной склоняется существо в антирадиационном костюме, от которого несет хлоркой и формалином. Стекла противогаза отражают мое перекошенное лицо, покрытое трупными пятнами.

— Дыши, — шипит он, и звук этот похож на свист змеи.

В комнату вползает сладковатый, удушающий газ. Легкие горят, будто в них залили расплавленный свинец, я чувствую, как альвеолы лопаются одна за другой, наполняя грудь горячим гноем. Но через секунду — запах дорогого парфюма. Я в ресторане. Белая скатерть, залитая вином, похожим на кровь, напротив — ослепительная девушка. Она улыбается, но ее зубы — острые иглы, на которых висят нити сырого мяса. А между нами, вместо приборов, лежит тяжелый, ржавый металлический лом, покрытый коркой чьей-то засохшей кожи. Она берет его тонкими пальцами и с силой вгоняет мне в колено. Слышен отчетливый треск коленной чашечки, разлетающейся на мелкие костяные щепки. Боль вышвыривает меня в небо.

III. Свободное падение в ад

Холод. 10 000 метров над землей. Рев мотора самолета бьет по ушам, пока из них не начинает течь темная кровь. За спиной парашют, но когда я дергаю кольцо, из ранца вываливаются не стропы, а кишки. Окровавленные, склизкие внутренности развеваются на ветру, хлеща меня по лицу. Земля несется навстречу со скоростью пули.
Удар! Но вместо смерти — край обрыва. Я стою, шатаясь, перед бескрайним морем, которое бурлит, как чан с кипящей ртутью. И тут горизонт ослепляет. Ядерный гриб разрывает небо, изрыгая радиацию, которая за секунду заставляет мою кровь закипеть прямо в венах. Кожа на моем лице начинает сворачиваться, как старая бумага, и опадать лоскутами, обнажая сырое мясо и белизну челюстей, с которых стекает расплавленный жир.

IV. Паноптикум боли

Взрыв закидывает меня в окоп. Грязь, перемешанная с порохом, ошметками костей и личинками мух, забивает рот. Из тумана выходят четверо. Мои персональные палачи.

Фриц. Лицо бледное, как у трупа, покрытое язвами. Ствол маузера упирается мне в глаз. Выстрел. Пуля проходит навылет, вынося затылок на стенку траншеи вместе с кусками мозга.

Краснокожий. Его нож тупой и ржавый. Он впивается мне в лоб, режет по кругу с хрустом. Я слышу мерзкий звук отрывающейся от черепа кожи, когда он сдирает мой скальп, обнажая пульсирующую кость.

Крестоносец. Огромный стальной меч входит в спину между лопаток, разделяя позвоночник, пробивает легкое и выходит из груди, пригвождая меня к холодной, воняющей испражнениями земле.

Шахид. Он улыбается беззубым ртом, и в ту же секунду его пояс взрывается, превращая нас обоих в облако костей и рваной плоти, висящей на обрывках сухожилий.

V. Крематорий и Копье

Темнота сменяется жаром. Я на раскаленном листе металла. Стены печи сжимаются, я слышу, как мои глазные яблоки лопаются от температуры. Кожа лопается от температуры, жир шипит и капает на огонь, вспыхивая синим пламенем. Это крематорий. Я кричу, но легкие выжжены, и из горла вылетает лишь черный пепел. Почувствовал, что жару поддали, и мои кости начали трескаться от невыносимого каления.
Внезапная тишина. Лес. Я стою, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по ногам стекают экскременты. Из чащи вылетает грубое копье с каменным наконечником, обмазанным ядом. Оно входит точно в сердце, пробивая грудину с мокрым чавканьем. Я падаю на спину, глядя в равнодушное серое небо, пока зрачки медленно затягиваются мутной пленкой.

Финал: Горький осадок

Очнулся. Комната та же, провонявшая рвотой и химией. Во рту — пустыня Сахара, вкус железа и желчи, в голове — отголоски боксерского ринга, где меня методично вбивали в пол коваными сапогами. Это был не первый раз. Кокс, винт... я перепробовал все способы сбежать от себя, но каждый раз возвращался в это гнилое тело, которое уже начало распадаться заживо.

«Только передозом себе помогу», — эта мысль была последней четкой директивой, вспыхнувшей в умирающем мозгу.

Неделю спустя.

Дверь слетает с петель под ударом сапога милиционера. В нос бьет тяжелый, сладковатый запах разложения, от которого одежда моментально пропитывается трупным ядом. На диване лежит то, что когда-то было человеком, а теперь превратилось в раздутый синий бурдюк с гнилью. Лицо посинело, глаза закатились, а из углов рта на засохшую футболка стекает бурая, запекшаяся пена, в которой уже вовсю пируют жирные, блестящие мухи. На полу валяется пустой шприц — единственный свидетель того, как Бредятина наконец-то закончилась, забрав своего автора в настоящую, окончательную пустоту, где нет ничего, кроме вечного холода.