За метки на полях 10

 

  Вечер был в самом соку и готов был продолжать свою тягомотину, но тут же был разобран по часам и минутам, что позволило их добить по одиночке и лечь спать, не сомневаясь в его дальнейшим полном уничтожении самим собой. Под собственной тяжестью. Хорошо, когда все сами справляются со своим собственным уничтожением. Вроде не очевидно, но когда спросят – задумаешься…

  Я сидел и, как всегда, и усердно строил планы на прошлое.
Планировать прошлое довольно легко. Нужно просто иметь хорошую память, которая, как известно, в некоторых странах, хуже, чем сифилис.
  В этой стране, любому нормальному или порядочному человеку, хоть раз в жизни, приходит мысль о суициде. И очень часто – о массовом. Но, самые отмороженные, отказывались от этой мысли, надеясь, что удастся кому-то отомстить… Естественно, по прошествии долгого ожидания мести, запал отсыревает или становится просто лень, и дело не доводится до конца. И человек, как бы уговаривает себя, что, как только врачи обнаружат у него рак четвёртой степени, он тут же воскликнет – «Ес», да и пойдёт составлять план мести. Но, в эту пору, такая медицина, что она не может ничего обнаружить у того, у кого нет денег. Посему, все это отговорки тех, у кого нет денег даже на билет, добраться до места мести…

  Ничего лучшего, кроме ядерной войны, человечество ещё не придумало, поэтому все её ждали, а кто-то даже, в, плохо нескрываемой тайне, на неё надеялся.

  Синоптики обещали потепление до минус десяти, и я находился под впечатлением этих их творческих отступлений и лирических контузий. Сраный город, который мне когда-то даже нравился, находился в плену прогнозов климатических аномалий и раскочегаривал батареи, чтобы больше снять денег за тепло с ничего не подозревающих людей.

  Я, хотя ничего не долбил, но как-то слегка задолбался.
В форточку дышалось легко, как всегда. На окне обитала изморозь… Холод щекотал нос, отчего мне даже чихалось трёхэтажным матом.
Зима выдалась снежной, но снег никто убирать не спешил. Что было правильно, так как он должен был сначала перестать сыпать, дабы коммунальщики смогли оценить объём работ, который они иногда называли фронтом, и их стоимость.
Стоимость поддержания фронта очень важна. Иногда, на него уходит бюджет всей страны.
  В это тяжёлое время, да ещё и зима, любое действие вызывало сравнение с войной. Если на фронте борьбы со стихией, не хватало денег на лопаты, дворников заставляли покупать их за свой счёт. Это не вы приносите нам прибыль, молчали они, это мы даём вам возможность заработать немножко денег. Что бы вы их нам и отдали, за лопаты, не договаривали они. Кроме того, они приватизировали лес и сделали вход в него платным. Теперь партизанам, если вдруг найдутся желающие поработать защитниками Родины и тех, кто её приватизировал, придётся платить за вход и нахождение в лесу. Зато там дышится легко...Опять же – польза для здоровья. А здоровье, по нынешним временам, стоит дорого.
Это раньше оно было практически бесплатным…
  В войне всех против всех, главное не победа, главное – неучастие.

  Вспоминался один начальник автоколонны, который, как только просыпался, издавал желание недоводителям, как он их называл, помыть машины.  Или в лютый мороз или лютую метель. Когда, казалось бы, недоводители должны бы доехать до базы и затихориться там, чтобы не намесить аварий, но – «чистая машина – это лицо компании…»
  При любой жопе, нужно сохранять лицо.

 Прекрасное прошлое сменилось обещанием прекрасного будущего, нахождение между двух огней этих плавающих дат, как в тоннеле, в котором свет от приближающихся поездов, отчётливо виден с обоих концов, в полном дерьме, не сулило ничего хорошего. Ни для прошлого, ни для будущего.
Ведь прошлое, беззастенчиво переписывалось, ради переписываемого, в будущем, будущего.

Я сидел за столом, как чемодан без настроения, и перерывал моменты своей жизни, в которые она могла пойти совершенно по-другому сценарию. Как кино, после смерти главного героя. Когда и как, что могло пойти не так? - думал я. Но ведь пошло. И ещё как пошло. Совершенно не так. Как кем-то задумывалось.

 Сидел один и молчал, наблюдая движение теней на стене. Разговаривать давно уже было ни с кем и не о чем. Обо всём было уже переговорено десятки или сотни раз. Даже с самим собой разговаривать больше ни о чём не хотелось, поэтому, следовало бы проследовать на кухню, да и накромсать кубиков картошечки с вермишелькой, в бульон из-под сосисок, но было лень. Если человека не принуждать к любви, то ему будет лень, даже любить. А что может быть надёжней и верней, любви к еде?

  Работа находилась недалеко от аэропорта. Над домом постоянно взлетали или садились самолёты, и я представлял себе, как в один прекрасный момент, один из них должен был бы грохнуться на него. Почему, кстати, прекрасный, я сам до конца не мог себе это объяснить. Видимо, событие, которое хоть что-то должно было поменять, могло произойти только в этот прекрасный момент.
  По пути, с моей остановки автобуса, на работу, мне навстречу попадались, спешащие на рейс, стюардессы. Вид у них был уставший и его, без натяжки, можно было бы назвать – обречённый.
Почему-то, почти всегда, вид очень уставшего человека, смахивал на обречённый?..