Пингвины умеют летать. Часть шестая

Пингвины умеют летать
-6-

Я возвращаюсь домой. Квартира встречает тишиной.

Шторы всё ещё открыты. Свет — серый, вечерний, уже не утренний, ещё не ночной — лежит на полу длинными прямоугольниками. Шарф висит на стуле, сохнет. Диктофон в кармане тяжелым напоминанием.

Я стою в прихожей и смотрю на этот бардак.

Пять лет я просто существовал здесь. Не жил — существовал. Книги стопками на полу. Одежда на спинках стульев. Пыль на подоконнике. Фикуса нет, но на сетчатке остался его образ на подоконнике. Как фантомная конечность.

Пора. Шаг первый. Освободить пространство.

Я беру мешки для мусора. Чёрные, плотные, на пятьдесят литров. Иду по комнате и собираю всё, что не нужно. Старые газеты. Пустые пачки из-под сигарет, хотя я бросил три года назад. Чеки. Сломанные ручки. Обёртки.

Стоп. Стоп. Вот это не выкидывать. Маленький самолётик из тетрадного листа. Она сложила, когда мы ждали кофе в «Чайной ложке», пустила лететь через стол, и он ткнулся мне прямо в лоб. «Видишь, — сказала она, — даже бумага к тебе летит. А ты говоришь, что не герой». Самолётик летел. Пять лет пролежал в ящике. Летит до сих пор. Надо расправить. Оставить.

Я расправляю бумагу. Кладу на стол. Иду дальше.

Шаг второй. Разобрать книги.

Книжный стеллаж — три полки, забитые под завязку. Я покупал их годами. Читал. Не читал. Ставил красивыми корешками наружу.

Вот эта! «Вино из одуванчиков». Мы читали вслух по очереди, лёжа на диване, она — главу, я — главу. Дошли до середины и заснули. Книга так и осталась с загнутым углом на странице 147. Там, где Дуглас впервые понимает, что лето кончается. Я не могу это выкинуть. Но и пылиться не должно. На верхнюю полку. К самым важным.
Я переставляю. Книги едут слева направо, сверху вниз. Классика отдельно, современное отдельно. Её любимые — на отдельную полку. Чтобы видеть, когда войду.

«Мастер и Маргарита». Надо оставить свободное место. Вот здесь будет новый экземпляр, взамен выброшенного. Поставлю рядом с самолётиком.
 
А я смогу читать без боли?

 Смогу. Теперь смогу.

Шаг третий. Протереть пыль.

Влажная тряпка. Тазик с водой. Я прохожу по всем горизонтальным поверхностям. Подоконник. Стол. Полки. Комод.

На комоде пустая фоторамка. Пустая. В рамке пять лет было пустое место, белый картон. Сейчас я достаю из ящика ту самую, с пляжа в Комарово. Вставляю обратно. Пальцы дрожат — немного. Нормально. Пусть дрожат. Она улыбается. Солнце слепит. Волосы развеваются. «Сень, ты как пингвин перекошенный». Пингвин теперь стоит ровно. Рамку — на комод. На видное место.

Я ставлю фотографию. Отхожу на шаг. Смотрю.

Вроде так.

Шаг четвёртый. Стирка.

Я собираю вещи по углам. Джинсы, которые не носил два года. Рубашки, вышедшие из моды. Носки без пары. Постельное бельё, помнящее её запах.

Запах. Я вжимаюсь лицом в наволочку. Глупо. Там уже ничего нет — сто раз стирано. Но в голове — есть. Ваниль. Та самая, слабая. Она любила засыпать на моём плече, и волосы пахли всегда этим. Я не помню, когда перестал чувствовать. Наверное, когда перестал подносить наволочку к лицу. Сейчас — чувствую. Сквозь стиральный порошок, сквозь пять лет, сквозь всё. Чувствую. Значит, не забыл. Значит, не выветрилось.

Я кидаю бельё в машинку. Сыплю порошок. Закрываю дверцу. Кнопка пуска, гудит вода, начинается цикл.

Два часа. Потом будет чистое.

Шаг пятый. Переставить мебель.

Диван стоит у стены, как стоял всегда. Я упираюсь в него спиной, толкаю. Тяжело. Скрипит по полу, оставляет тёмные полосы на паркете.

Здесь, на этом месте, мы танцевали. Просто так, под радио, под какую-то ерунду. Она наступила мне на ногу, рассмеялась, сказала: «С тобой даже танцевать — как летать. Всё время боишься упасть». Я не боялся. Я боялся только одного — что она поймёт, как я на самом деле боюсь. Глупо. Сейчас бы танцевал. Даже под ерунду. Даже с больными ногами.

Диван встаёт на новое место. У окна. Теперь, лёжа, можно будет смотреть на небо.

Шаг шестой. Навести порядок на столе.

Письменный стол — моё проклятие и моё спасение. Здесь я писал все свои книги. Здесь же не писал ни одной строчки пять лет. Только каталоги.

Ручка. Синяя, стержень почти пустой. Ею она написала ту надпись на фотографии. «Сене, который умеет летать». Я беру ручку, кручу в пальцах. Пишет ещё? Чиркаю на черновике. Оставляет бледный, прерывистый след. Пишет. Как я. Тоже еле дышит, но пишет. Кладу в стакан с другими ручками. Пусть стоит. Рабочая.

Бумаги. Черновики. Распечатки. Я сортирую: важное — в папку, неважное — в макулатуру. Руки двигаются быстро, почти на автомате.

Листок. Список. Её рукой: «Купить: молоко, хлеб, сыр, Сене — новые носки (у всех дырки)». Я смеюсь. Вслух. В пустой комнате. У всех дырки. Она всегда говорила, что я хожу как бродяга, потому что носки рву об пол, когда сижу за столом, закинув ногу на ногу. Правда. Рвал. И сейчас рву.

Список — в рамку? Нет. В книгу. В ту самую, на страницу 147. Пусть лежит там.

Я прячу список между страниц. Закрываю книгу. Ставлю на полку.

Шаг седьмой. Разобрать ящики стола.

Третий слева. Тот самый, где лежала фотография. Сейчас там пусто. Почти.

На дне — значок. Старый, ещё школьный, с олимпиадой по литературе. Я носил его, когда мы познакомились. Она увидела, спросила: «Ты что, отличник?» Я сказал: «Нет, просто грамотный». Она засмеялась. Потом, через год, подарила мне другой значок — с пингвином. Сказала: «Это тебе. Чтобы помнил, кто ты на самом деле». Пингвин потерялся где-то при переезде. А этот — остался. Он был под фотографией. Лежал и ждал. Чего? Того, что я перестану прятать.

Шаг восьмой. Выбросить мусор.

Три мешка. Чёрных, плотных, под завязку. Каждый мешок, как шаг назад от края. Я поднимаюсь по лестнице обратно, и в груди легко. Не пусто, нет. Легко. Как будто дышу впервые за пять лет полной грудью.

Шаг девятый. Постелить свежее бельё.

Стирка кончилась. Я достаю простыни, наволочки, пододеяльник. Они пахнут кондиционером — лаванда, написано на бутылке. Раньше я брал без запаха. Теперь — лаванда.

Запах. Другой. Не её. Но приятный. Новый. Мой. Я заправляю углы, расправляю складки. Ложусь сверху, прямо в одежде, смотрю в потолок.

Шаг десятый. Включить свет.

Нет. Не включать.

Я лежу в темноте. За окном — фонари, Нева, город. Света в комнате нет. Только уличный, пробивается сквозь тюль, ложится полосами на пол.

Впервые за пять лет я не включаю свет не потому, что лень. А потому что хочу видеть, как темнота становится серой, а серая — розовой. Рассвет придёт. Обязательно. Я дождусь.

Я закрываю глаза.

И говорю сам себе. Вслух. В пустоту.

— Ты справился, Арсений. Пока — справился. Завтра будет новый день. И новые слова. Ты их напишешь. Не про войну. Про жизнь. Про неё. Про то, как пингвины всё-таки учатся летать.

Тишина.

— А знаешь, — добавляю я, — она всегда знала. Знала, что ты сможешь. Просто боялся. А теперь не боишься. Почти.

Пауза.

— Почти — считается.

Я лежу на новом белье, в переставленной комнате, с диктофоном в кармане пальто, висящим на стуле. Шарф рядом — сухой, тёплый, пахнет туманом и надеждой.
**
-5-  https://vk.com/wall-115650120_791
-4- https://vk.com/wall-115650120_772
-3- https://vk.com/wall-115650120_765
-2- https://vk.com/wall-115650120_749
Начало -1- https://vk.com/wall-115650120_737
#Зеленая_Заря #следуй_за_штормом #всадники_шторма #хабар_из_хаба #Леонхард #Сумрачный_Сенат #Пингвины_умеют_летать