Счастье

Вертяев проснулся от зуда. Через два часа на работу. Да ладно...
Он отвернулся от электронных часов, промучился еще шестнадцать минут и прокричал "Мама, роди меня обратно!"

Два часа сна с копеюшечками – маловато будет.

Конечно! Это было жизненно-необходимо! Иначе конец всему и вся!
Через не хочу, скрепя сердцем- головой и другими комбинациями организма... НУЖНО было досмотреть до конца фильм "из прошлого".

Кому нужно? Чертово воспитание - доесть до последней крошки, дочитать, даже если нудно, уныло, пресно, однообразно. Итог - на последнем боевике свалился, спал в одежде, со светом, разбитый на тысячи кусочков, и сейчас за завтраком решил собрать себя, уминая остатки нашумевшего экшна.

Он быстро сорвал одеяло, зацепился за брошенную сумку с торчащими коробками и забежал в ванную.

Лицо портила трехдневная щетина, да и последнее бритье тоже было не самым тщательным.

Он слишком торопился: поесть, почитать, посмотреть. Особенно когда не знаешь, что ПОесть, что ПОчитать, что ПОсмотреть. Выдавил пену, нанес на подбородок, но зуд усилился, под сильной струей воды смыл и, теряя тапочки, выскочил на кухню.

Ноут стоял возле креманки с клубничным вареньем, салфетницы и хлебницы с вчерашними крошками маковой булки. Мама уже ушла, оставив ему записку – что-то про магазин, переход дороги и зонт.

Он достал из холодильника плов на бараньих ребрышках, закинул добрую часть в  сковороду, включил плиту на режим «8», нажал на "упавший треугольник" и стал ВОССТАНАВЛИВАТЬСЯ. 

Фильм был позади, его отголоски еще не успели осесть, только косноязычное «ничего так» шумело в голове, но времени было предостаточно.

Он успеет за эти ПОЛТОРА ЧАСА!!! посмотреть еще один – достаточно только скачать.

А пока сочинить что-нибудь ЭТАКОЕ, ну если не сочинить, то заучить ИЗ КЛАССИКИ, чтобы блеснуть перед мамой (на работе, перед друзьями). Он быстро нашел в торренте последнюю из новинок. В окошке замаячило время загрузки – 15 минут.

Он достал Пушкина.

«Долго ли мне гулять на свете То в коляске, то верхом, То в кибитке, то в карете, То в телеге, то пешком?»

Маленькое, простое, незамысловатое стихотворение… как раз должен успеть.

– Долго ли? – повторил он, делая акцент на первом слове, повторив снова и снова, но уже на пятом круге чувствуя фальшь. Долго… ли… ли… долго. Два слова не хотели дружить. Они вели себя, как распоясавшиеся дети на даче.  Долго? Ли! 

Слова не хотели запоминаться. Что-то мешало. Тишина? Он открыл окно. Влетел ветер, помог унять «детей» и заставил их взяться за ручки.

«Мне гулять на свете» – запомнилась на удивление легко. «То в коляске, то верхом».

Вертяев представил, как он, совсем еще маленький, с соской во рту едет в коляске, а перед ним планшетный компьютер. 

Нет, определенно… нужен компьютер с выходом в Интернет. Верхом будет труднее, тогда хорошие вакуумные наушники.

И снова слова заиграли. Помогало открытое окно, в которое залетал не только воздух, но и все посторонние звуки. У соседа была барабанная установка, он не уставал извлекать монотонные звуки. И сейчас, еще утром, он думал, что окажет добрую услугу тем, кто не может проснуться.

Вертяеву нравилось все новое.

Он был готов тоже поучаствовать в этом оркестре, только для этого нужно было найти время. А его-то чертовски не хватало. Например, сейчас нужно было выучить Пушкина, а фильм уже наполовину скачался.

«То в кибитке, то в карете». То в кибитке, то в ка… кибитка – какое странное слово, ки-бит-ка. То в карете. Карета. Какой-то вороний звук, а не слово. То в кибитке, то… как выглядит эта самая кибитка?

И дом задрожал, вместе с очередью слов, поступающих из книги в голову Вертяева.

Он глотал каждое СЛОВО, не успевая прожевывать...КИ-КА-БИТ-РЕ-КА-ТА... и сказалось нервное напряжение – электронная книга, выскользнув из дрожащих рук, упала на пол.

Он поднял ее – на экране была сетка. Книга не реагировала на сенсорное нажатие, перезагрузку. И Пушкин на этом закончился...

«Долго ли… коротко ли… не так. То в кибитке, то в карете, а дальше?» Еще он помнил, что там присутствовало «гулять».

Как можно гулять в карете? Или в кибитке это возможно?

Снова дрожали руки, но к той минуте его ждал скачанный фильм и было желание еще что-то умять, а Пушкин, а что он – ПОДОЖДЕТ.   

Фильм оставил неприятное послевкусие.

Одного богатыря завалили, второй изобретательно мстил. Параллельно Вертяев искал что-то новое, чтобы занять себя весь последующий день на работе.
 
Здесь должна быть и документалка, и спорт, и что-то про загадки истории. Скинув себе на почту несколько ссылок, он приготовил бутерброды с колбасой и сыром, налил в термос горячий кофе с молоком и сахаром и вышел из дома, перед этим долго ожидая лифт.

В метро долго наблюдал за парнем, пропустившим свою станцию. Тот так мирно спал, со слюной на губе, похожей на сталактит, и когда очнулся, с досадой проматерился, и стал протискиваться через входящих в вагон людей. Девушка со стеклянными глазами играла в гонки. У нее нервно прыгала бровь, вырисовывая на лбу дугу.

Вертяев закрыл глаза.

Как все же странно, что когда закрываешь глаза, все равно продолжаешь видеть. Перед тобой все так же кипит или остывает жизнь, все те же цветные картинки или ч/б.

И для Вертяева тоже. Никто не исчез. Весь вагон играл, спал, моргал, шептал непристойности, шуршал обертками от шоколада, чипсов, переливался маскарадными огнями... жил. 

Но на работе… возник еще один зуд…

В принципе, по умолчанию, его работа - это ОДИН ОГРОМНЫЙ ЗУД!

Рабочее место – метр на полтора!!!, в котором умещаются компьютер, телефон, коробка с канцтоварами и кресло на колесиках. Встаешь только в обеденный перерыв... РАБСТВО.

Экран на старом мониторе С НИЗКИМ РАЗРЕШЕНИЕМ (мои глаза говорят "спасибо")– это все, что ты видишь БЕЗ ВАРИАНТОВ, И РАЗВЕ можно оставаться спокойным?

Уже в двенадцать он, сославшись на зубную боль, ушел с работы. Забрел в парк, купил мороженое, но, надкусив пару раз, выбросил в ближайшую урну. Его колотило.

Пришел домой, влез в горячую ванную, уснул в бреду с градусником, шкала натурально подскочила. Наутро пришел врач, прописав глицин, витамины и много гулять, воздержавшись от телевизора и прочего, от чего напрягаются зрение и мозг.

Но когда лежишь пластом, комната, в которой вырос ПРЕОБРАЖАЕТСЯ.

Пусть здесь впервые задумался о женщинах и украдкой от домашних листал журналы «про это», где провел столько часов – грустных, веселых, разных, ТУТ ИСТОРИЯ И КРАСОЧНЫЙ ДЕКОР, это помещение ВСЕ РАВНО становится похожим на больничную палату, где голые стены, тумбочка и большое окно, за которым деревья с гнездами грачей, и рука тянется к ноутбуку, снова смотреть, играть – убивать, проходить, возбуждаться.

Правда, не хотелось учить Пушкина и тд и тп, но так как «читалку» нужно было отнести в ремонт, а Вертяев был ЧЕМ-ТО болен, это его оправдывало.

Несмотря на запреты врачей, он уже через три дня встал и был готов выйти на работу.

А там... вошел в кабинет, поздоровался со всеми в радиусе пяти столов, сел на свое рабочее место, включил компьютер. 

Зазвучала приветственная мелодия, появилась заставка, папки с сохраненными файлами, контрактами и прочим.
Он надел наушники, включил «Лед Зепелин», "Over The Hills And Far Away", открыл картотеку с именами... Николай Савельевич, Александр Сергеевич, Пал Борисович, Леонид, Семен...ич, ...ов, бесконечный пополняющийся список, всех нужно обзвонить, и быть любезным, они же клиенты, хрупкие и эмоциональные... и вдруг почувствовал такую неимоверную грусть. Такую...Как будто его жестко опустили у всех на виду. 

Он пошел в туалет и посмотрел на себя в зеркало. Там отражался усталый, глубоко несчастный человек, которому здесь не место. Которому что-то мешает. Вот только что?

Из туалета Вертяев направился в отдел кадров, минуту постоял в нерешительности и, не слушая женщин в кабинете, говорившие ему про «отдохнуть» и «есть одно чудо-средство, что мертвого поднимает» написал заявление об уходе.

Шесть лет на одном месте давали возможность не отрабатывать. Вдогонку неслось «Чего так?», «Нервы можно вылечить, у меня есть чем…», а он не хотел отчитываться, мечтая сходить в баню и отмыться от этой ограниченности в метр на полтора.      

На улице стало легче. Чтобы хоть как-то успокоиться, он зашел в кафе, взял пиво и выпил два бокала, продолжая чувствовать дискомфорт. Три экрана беспорядочно моргали – один показывал оголенных пляжных дев, второй – теннис, третий – новости, где диктор с вечно скорбным лицом не по доброй воле рассказывал о случившемся в Подмосковье.

Вертяев взял третье пиво, но выпить его не смог. То, чувство вернулось снова. Оно теперь на правах старого знакомого стал обволакивать и лезть в запретные уголки.

– Да что же это?

Его понесло в магазин. Он знал, что это могло помочь. Молодой человек в желтой рубашке, подергивая плечами, говорил быстро, смотрел в сторону, как будто нес что-то не то и боялся, что за этим его застанут вышестоящие.

– В компактном корпусе этого бренда собраны все привычные функции. Два процессорных ядра с операционной системой iOS 6 обеспечат бесперебойную работу и выполнение всех ваших задач. 32 гигабайта встроенной памяти и 512 оперативной памяти позволят вам комфортно пользоваться всеми возможностями устройства. Олеофобное покрытие экрана защитит его от отпечатков. Две камеры – фронтальная и тыловая – позволят делать высококачественные фотографии и снимать видео. Вы получите доступ к цифровым компасу, сенсору освещения, трехосевому гираскопу и акселерометру благодаря расширенным функциям..

У Вертяева были деньги, и он мог сейчас же расплатиться, пойти домой и наслаждаться 32 гигабайтами, но «желтая рубашка» все говорила.

– Заткнись, птенчик, – крикнул он, и на лице продавца нарисовалась такая физиономия, какие бывают на афишах дурацких голливудских комедий.   

– Что, простите?

– Заткнись, птенчик!

Говорливый продавец не нашелся, что ответить на это заявление, разве что его беспокойные плечи задергались еще сильнее. Вертяев быстро пошел к выходу, задев локтем пирамиду, выстроенную из лицензионных дисков с красным ценником «Распродажа!». 

Он зашел в закусочную, взял бигмак, картошку и молочный коктейль, но съел только сэндвич. Желудок был полон, однако недовольство собой, своим существом осталось. Нужно было  что-то еще.

И тогда он увидел... женщину – пожилая, 60+ с тремором рук водила мышкой и смотрела на экран своего нетбука, рядом сидел мальчик лет пяти, вероятно, ее внук и крутил в руках «кубик-рубик». Он был не менее увлечен, чем бабушка.

И то недовольство, та боль неожиданно притупились. Они ушли, но появилась энергия.

Так хотелось, чтобы пошел дождь, чтобы разверзлось небо. Чтобы хоть что-то произошло. Но вокруг все было тихо – также щебетали птицы, птица-гоголь в пруду отказывалась от яблок и белого хлеба и жаждала круассанов, расхаживали высокие люди и смотрели вниз на маленьких, но не было ни молнии, ни аварии, ни возможного землетрясения.

Вертяев пришел домой, выпил чаю с мятными пряниками, включил Шопена, 2 ноктюрн, и улыбнулся. Он знал, что будет делать.    

Итак... с чего начнем?

Поставил в угол телевизор, накрыв желтой тканью, водрузил на него фигурку денежной жабы Чань Чу, черепахи с дрожащими ножками и коровки, попавшей в этот зоопарк только потому, что была примерно одно размера с соседствующим зверьем.

Наступил НЕ ЖАЛЕЯ на ноутбук, отправил в утиль музыкальный центр и электронные часы.

Дома сразу стало ТАК тихо.

Когда спускался по лестнице с коробками, в которых таилась то, что давило долгие годы и мешало нормально дышать, на него смотрели соседи, взрослые и не очень, часто встречающиеся и случайные, на него смотрел весь мир.

Казалось,  что все завидуют – что он смог, а они вряд ли когда-то посмеют сделать это. Слишком привязаны к своему «ящику», Интернету и прочим предметам с микросхемами, пикающими, как живые.

И, утомившись, лег спать…

Его разбудила мама, спросив, где телевизор, телефон и радиоприемник. Он рассказал, что случилось... Мама смотрела на сына, как на полоумного. В роду был дедушка не в себе. Но Паркинсон подступил только в 61.

- Мамуля, я нормальнее некуда. Пойми, я на верном пути.   

- Но они же денег стоят.
 
Был долгий разговор, после чего мама успокоилась и ЧТО? ЯБЛОКО ОТ ЯБЛОНИ... решила записаться в библиотеку, запланировала поехать в Мелихово и посетить Ночь музеев.

– Вот, вот… можно же, – бурлило в нем.

Но на этом нельзя было останавливаться.

Нужно было поменять все.

Работа!

Но если он больше ничего не умеет, кроме того, как говорить по телефону, сбывая ненужные вещи?

Должно же быть что-то еще. Он прекрасно писал сочинения в школе, историчка его ставила в пример перед классом.

- Далеко пойдет, - однажды сказала она. А он назло всем уехал в Питер, проработал на стройке два года и вернулся под крылышко, устроившись в фирму по продаже пылесосов.

Иногда это ДАЛЕКО граничит с ДОЛГО. Не сразу. По другому, как бы он далеко не ходил, все равно дойдет куда надо.

И вот удача!! приняли!! в скульптурную галерею!!, дав возможность писать о предметах искусства!!. Подумать только! Единственное, о чем он попросил, чтобы позволили работать на старой печатной машинке, – НУ ЧТО ЖЕ, ЛАДНО, ПИШИ, МЛДОЙ ЧЕК...пошли у него на поводу.   

Вертяев даже продумал прогулочный маршрут, по которому редко ездят авто... ЕСЛИ ТОЛЬКО ЭТО ВОЗМОЖНО... И ТАМ все равно попадались отдыхающие в виртуальных пространствах своих карманных компьютеров. Но там, в переулке, на самой территории, в окружении жаждущих познать и понять новаторские скульптуры, он находил счастье.

В полный рост... Аллегорические фигуры, изображающие стороны света, божественные силы, музы. Бюсты великих, мемориальные доски, но чаще всего нагие...Афродита, Венера, Геракл, Меркурий...Спящая нимфа, танцующий фавн... фаллические символы...

Казалось, все прекрасно. Задача из простых - красиво описать, вкусно и подробно, чтобы хотелось КУПИТЬ. И что получается. По сути, он продолжает как и раньше, продавать. Вместо пылесосов скульптуры египетских цариц и обнаженных ангелов.   
 
И чувство неудовлетворенности возвращалось.

Он приходил домой, мама делилась произошедшим за день и ждала, что он сам расскажет про себя.

Он говорил о работе – какие интересные люди приходили, и сколько мыслей вызывает скульптура Христа, Маркиза де Сада, безымянного юноши с лицом Петра первого...получается, врал. Разве он мог сказать маме, что променял свою ЖИЗНЬ на  Венеру с яблоком из античного камня.

Вертяев как-то читал книгу одного немца, в которой не было ни одной героини женского пола. Роман интересный, в нем раскрывался серьезный конфликт между начальником и подчиненным, но женщин не было.

Он неспроста вспомнил про эту книгу. Это была его история. Жил, работа ПОЧТИ устраивала, дом, что еще? да, не было той середины в романе, которая сделает его пусть не шедевральным, но хотя бы значимым.   

Раньше Вертяев знакомился в Интернете, но сейчас, избавившись от компьютера, понимал, что нужно искать другие пути.

Как же он долго шел к своему первому настоящему шагу. Сколько раз подходил к девушкам и не мог начать говорить, походя на глухонемого придурка.

Дважды начинал, но не находил достойной заинтересовать девушку темы. Трижды провожал до дома, каждый раз навсегда забывая адрес по просьбе живущей там.   

И ОДНАЖДЫ познакомился на улице – просто подошел к девушке, помог внести в автобус большую раму. Она оказалась фотографом, готовилась к международной выставке, проводимой в Манеже.

Это точно судьба! Разве могут быть такие совпадения – он тоже связан с выставочной деятельностью и даже пишет об этом. А ведь совсем недавно у него в распоряжении была лишь площадка «лифта» – один на полтора, а теперь… 

На выставке были представлены экспонаты из разных стран. Он обходил стороной фотографии на дисплеях, с применением новых технологий. Закрывал глаза и каждые пятнадцать минут выходил на улицу перевести дух. После вспышек фотоаппаратов, телефонных звонков, эмоций, льющихся через край.

«Рожденные летать» – так назывался цикл ее фотографий, сделанных в Венеции. Молодые люди, прыгающие в воду с мола, застывшие в воздухе перед самым погружением, испытывающие невероятный восторг, наверное, делая это даже не в сотый раз. 

После мероприятия они сидели в кафе. Она с восторгом смотрела на другие работы и восклицала: «Если бы я так могла». Не была уверена, что ее «люди-птицы» смогут занять какое-то место. Этих работ будто и не существовало. Она все больше говорила об экспонатах, что висят на других стенах, отзываясь о них как о «завтрашнем дне».

– В будущем все изменится. Все будет проецироваться. Не надо париться, это же здорово! Никакого материала. Только свет, все… Я столько сил потратила, пока вставляла фото в подрамник. А тут…

Она была измучена. Ее глаза были какими-то мутными, будто в стакан из-под молока налили газированную воду.   

– А что, если вернуть? – спросил он, заметив, как она положила на стол телефон и вытянула брелок с серебряным покрытием. – То время, когда ничего этого не было.

Она сморщилась, хмыкнула, углубилась в дисплей телефона, чтобы Вертяев мог разглядеть ее глаза – в этой мутной жидкости плавали маленькие розовые, синие, и желтые рыбки.

– Как это вернуть? Это все равно что говорить о возвращении в детство, в школу. Итс импоссибл.

– Ну если представить, – не унимался он. – Что нет ничего. Что еще ничего не изобрели. Ни телефон, ни компьютер, нет ни спутникового телевидения, ни автомобилей. Всего этого нет и не будет. 

– Как не будет? – она подняла глаза. – Но если все есть? И тем более, зачем, когда появляется столько возможностей?

Он знал, зачем, но не мог рассказать, что испытал за последние дни. Она еще не пресытилась этими гаджетами, и каждое мгновение отдавалась своим примочкам в телефоне.

Он, конечно, мог поведать, какая наступит жизнь, если все технические возможности исчезнут. И пусть будет труднее – не будет метро, авто, общение станет возможным снова только через проводной телефон, люди будут снова писать письма и брать книги в библиотеке.

Станет сложнее, но разве не станет жить интереснее? Он не мог рассказать все это. Она бы не поняла.   

– Да убери же ты телефон со стола! – рявкнул он. 

Она вздрогнула, едва не упав со стула.

– Ты чего?

Больше он ей не звонил. Однако поиски продолжились. Вторая девушка работала в библиотеке, но все время читала книги с экрана компьютера.

– Зачем ты это делаешь? – спрашивал Вертяев.

– Шифруюсь. Нам запрещают заниматься посторонними делами на работе.

Она прочитала всего Фаулза, но каким образом… Апдайка, «Кролика», Набокова увеличенным шрифтом. После кафе проводил ее, все считая по пути, сколько билбордов, а сколько перетяжек с повторяющейся рекламой. Вертяев насчитал три спортивных, два банковских продукта и девять продуктовых.

Она незаметно вошла в подъезд в тот самый момент, когда мужчина с собакой воскликнул: «Сони, домой!». Ему показалось, что у собаки даже есть логотип на теле и лает она с металлическим отзвуком.   

И с ней не вышло. Никто никому не перезвонил. Правда, он хотел написать ей письмо, но, взяв листок и ручку, написав «Привет…», застрял над обращением, и на этом послание закончилось.

Была и третья. Она не рассказывала, где работает, они просто встречались и шли на прогулку.

Ей хотелось зайти в кафе, но найти такое место без составляющих – телевизора, тяжелой музыки… Подобные места были либо очень дороги, либо, напротив, представляли собой заведения с сомнительным прошлым и настоящим.

Но девушка была очень терпелива, найдя в этом «поиске» романтический подтекст. Потом выяснилось, что она работает администратором в компьютерном клубе, и пусть у них складывались отношения, они расстались... он хотел ОТ НЕЕ БОЛЬШЕГО... НО бросать из-за него свою работу она не собиралась.

– Почему они такие? – кричал мозг. Должна быть четвертая.

ЧЕТВЕРТАЯ

И неожиданно пришла в голову самая первая строчка стихотворения Пушкина, которое ему так и не удалось выучить.

Долго ли? Долго? Ли?

Он сел в автобус и поехал в деревню, где, по его мнению,  должна проходить настоящая жизнь.

Другие женщины. Отсутствие компьютеров, гула. Там должно быть так, как и сто, и  двести лет назад – хотя бы надеялся. Потому что счастье не может быть полным, если нет всех составляющих. А без той самой, которая снилась ему в последнее время все больше и больше, его не будет.

Вертяев представлял, что у нее светлые волосы, голубые глаза, налет легкой грусти и наивности. Она должна жить среди такой тиши, где только птицы и добрые животные, где нет ни трельканья, ни громкого звучания заставки новостей, ни «косынки», ничего, что могло бы помешать их счастью.

В автобусе было мало народу. Всю дорогу он смотрел в окно, представляя, как лет сто назад он ехал бы в экипаже с ямщиком, останавливаясь на постоялом дворе, чтобы накормить и напоить лошадь, а он бы сидел и смотрел, как коняга, выпивая по два ведра воды, приподнимала от наслаждения голову, как бы кланяясь.

Он настолько ясно видел все это, что казалось, когда-то очень давно он действительно проделал путь в эту загадочную деревню.

Вышел из автобуса и поблагодарил водителя, средних лет мужчину с седой  порослью на лице и голове, тот буркнул и закрыл дверь, фырча своим тяжелым «кашалотом». 

Вертяев пошел через поле. Солнце закатилось, и какая-то малая часть доносила до земли свои остывшие лучи.

Их было семеро. Джинсы-футболка, осоловелый от свободы взгляд, в руке баллон пива, они как один смотрели на него. Он шел по тропинке, когда один из них – рыжий с большой головой – окликнул:

– Гость…

– … из того мира, – добавил коротконогий с квадратным лицом и шрамом на всю щеку.

– Выворачивай, – продолжил толстый в серых блестящих кроссовках.

– … карманы, – закончил губастый.

Каждый как будто знал свою роль.

– У меня нет ничего, – ответил Вертяев, решаясь пройти мимо, но двое суровым взглядом остановили его. Рыжий, вероятно, самый главный, отдавал приказания, пока все остальные крутились вокруг «жертвы».

– Врет. Давай телефоны, там часы, планшет, ну что там есть…

Они набросились на него, обыскивая грубо, проверяя сумку, в которой ничего, кроме воды и орехов, не нашли.

– У него нет ничего.

– Не может быть, – воскликнул рыжий. – Сюда никто не сунется без мобильника. Проверьте еще.

– Да нет у него.

Тогда он сам подошел, вывернул сумку «мясом» наружу, чтобы убедиться, что Вертяев действительно «чист».

– И правда. Черт. Вот лох…

Он плюнул, кивнул, и вся ватага потянулась к церкви в дальней стороне дороги. Через минуту в воздух взлетел баллон из-под пива. 

Вертяев поднялся, вытер оторванным рукавом рубашки кровь, и к горлу подступил такой огромный комок, что, казалось, он задохнется. Но он один, уже никого нет рядом, и он стал дышать, проглатывая неприятную, без ненависти, сухую скорбь по тому, что ищет.

Конечно, он понимал, что где-то очень далеко есть такой мир, в котором не нужно каждое утро включать компьютер, чтобы посмотреть погоду, прочитать новости в надежде, что кто-то из знаменитостей умер, дабы весь день говорить: «А я первый узнал об этом».

Сейчас и в этой  глуши, до которой он доехал, уповая на это место, как на оставшуюся возможность обрести счастье, он был побит, назван «лохом» и по сути низвержен.

Ему хотелось родиться заново, в другой стране, и с самого детства вести борьбу против всего, что мешает по-нормальному быть счастливым. Он сделал первый шаг, потом второй, а затем и третий.