Иваново детство осень 1943

Утро выдалось холодное, северный ветер добавлял неприятности, забираясь Ивану под старую фуфайку, словно пытаясь рентгеном пройти худое, но крепкое тело подростка. Осеннее солнце ещё только начинало топить края горизонта, неохотно просыпаясь и выходя из своей тёплой домовины.
Прихватив с собой краюху испеченного вчера матерью хлеба, Ваня выгонял колхозных телят на пастьбу. Подстать утру  молодняк сегодня шел смирно, не предпринимая попыток промчаться, взбрыкивая копытами, сбивая утреннюю росу на просыпающейся, ещё невысохшей траве.
-Одна, две, три..., сто четырнадцать. Не спи, пострелёнок,- подстегнул отстающего от стада телка, щелкнув звонко бичом в воздухе.
Пока дошли до поляны с молодой оттавой за дальним лесом, пастушок уже был по пояс мокрый. Отяжелевшие штаны неприятно липли к ногам. Чтобы как- то согреться, натаскал из леса веток от валежника, развёл костёр, благо вчера припас под лесовиной сухую бересту.
Телята мирно паслись, понурив головы, кучно теснились, прячась друг за другом от холодного сквозняка.
Примостив на костре дежурный чайник, предварительно набрав из родника воды и наломав веток смородника, пастушок постелил еловых лап рядом с теплом с подветренной стороны и лег, ежась и пытаясь согреться. К обеду не разъяснилось. А туча, которую подогнал ветер, прямо над поляной прорвалась мелким нудным дождиком.
С соседней поляны, что за лесом, друг Ленька прогнал на дальние луга табун лошадей. По- дружески оставил Чалого, чтобы Ване легче было вечером собрать- пригнать телят обратно на ферму.
С Чалым парнишка давно подружился, не раз он выручал, когда молодняк разбредался, а то и просто бежал задрав хвосты, спасаясь от надоедливых паутов.
Пастушок поделился с конём драгоценным хлебом, попил ещё не остывшего чая, затем разбросав и потушив остатки костра, на теплый пепел передвинул свою лежанку. Время шло медленно. Перед вечерней зарёй задремал Ваня. Снилось ему, как матушка, вынув из русской печи свежеиспечённую буханку хлеба, щедро нарезала овальный куски, от которых шёл ароматный дух, налила кружку молока и , как в праздник, поставила пиалушку мёда.
Сон прервал Чалый, который теребил Ванюшкин картуз, касаясь теплыми губами шеи.  Смеркалось.
Солнце уже намочило края подола в сверкающей вдалеке глади реки.
- Хэть - хэть, домой- домой, недоросточки,- стал собирать телят, что разбрелись по поляне.
Парнишка сел на Чалого, чтобы ускориться в сборах до темноты.
- Одна, две, три..., сто два. Что за холера!
Ваня ещё раз пересчитал и обомлел - двенадцать голов не хватает. Проскакал до лесного околка- нет никого. Развернул Чалого и погнал собранных телят , поскорей бы загнать их в стойло, чтобы вернуться к поискам.
Мать его, Анастасия, уже приехала с валки леса и дожидалась у ворот поскотины, чтобы помочь сыну. По привычке пересчитала.
- Господи, ты что, шельмец, колхозных телят проспал!? Убью, ирод!
- Мама, мамочка, я найду!
Анастасия в сердцах вырвала у сына бич и перетянула нерадивого пастушка вдоль спины.
Переживая за своего друга зафырчал, раздув ноздри,  Чалый, переминаясь с ноги на ногу.
От боли, обиды и отчаяния, Ваня передёрнул повод уздечки и, развернув коня, поскакал в сторону темнеющего леса. Вслед ему донеслось:
- Куда в ночь без ружья! Сынок, сыночек!..
Липкий туман сгущался и , казалось, заползал в рукава и за ворот фуфайки. То ли от этого, то ли от волнения, но на Ваню накатывала мелкая дрожь, так что пальцы рук, державшие повод вцепились, так, что , пожалуй, их ничто уже не сможет разжать. Пастушок припал щекой к шее вороного друга и заплакал. Чалый, сочувствуя мальчику, тихо остановился у кромки леса. Вдруг он беспокойно замотал головой и призывно заржал. Ваня перестал плакать и прислушался. Где- то неподалёку слышно стало шуршание.
- Волки?! - испугался мальчишка.
Но конь не выказывал никакого испуга.
- Неужели потерянные телята? 
- Проехал ещё немного вперёд и ...
- Один- два-... двенадцать. Миленькие, домой, хорошие мои, - ещё не совсем поверив в удачу, шептал Ваня. Голос вдруг осип.
Завернув потеряшек, погнал их скорее к колхозным загонам.
А ночью Анастасия сидела возле кровати спящего Вани, поправляя одеяло, плакала  тихонько и шептала:
-Прости меня, Христа ради,  прости. Не со зла я.
И чудилось ей в темноте, что рядом с изголовьем сына стоит муж Иван, в солдатской гимнастёрке,  каким он ей запомнился, когда уезжал в 42 под Ленинград,  живой, стоит и укоризненно на неё смотрит.
- Простите меня, родненькие, простите.
А за окном выводила заунывно печальную песню осень 43 года.