Повар с Тверской

*

«Кто стал бы кричать на улице во весь голос? Либо человек, страдающий психическим расстройством, либо пьяный скандалист», – так подумал я, когда впервые услышал возгласы незнакомца.

Алексей Трубин громко восклицал: «Свинка морская, работает, гадая на улице Тверская!»

Как я узнал позже, у крикуна не было психических отклонений, и он не проявлял склонности к выходкам, так как почти не употреблял алкоголя. Это был московский житель с внушительным брюхом, бородатый мужчина в ковбойской шляпе.

...Сегодня, спустя двадцать с лишним лет, мне известно лишь одно: Трубин живёт в довольстве и комфорте, сохранив свой поразительный живот. Я также понимаю, что его не тревожит никакое раскаяние, а скуластое лицо до сих пор излучает самоуверенную улыбку. Ведь этот самый «ковбой», судя по всему, вполне удовлетворён своей жизнью и собой.

Мысленно вернувшись к событиям прошлых лет, я вспомнил, что в один из ноябрьских вечеров 1998 года Трубин привычно занимал своё место на одной из центральных улиц Москвы, у входа в «Макдоналдс», и с необычайной настойчивостью привлекал внимание проходящих мимо него людей, обещая раскрыть тайны их будущего. Слова Трубина сохранились в моей памяти с поразительной ясностью — будто наша встреча произошла всего лишь вчера: «Свинка морская, работает, гадая!..»

— Вы слышите? – обратилась ко мне моя спутница, молодая врач-ординатор.
— Свинки меня не интересуют, – нахмурился я, прибавив себе возрастной солидности.

Плыли мы с моей коллегой по Тверскому бульвару, следуя к метро, окутанные звуками вечернего города. Миновали фонтан, лавочки, скоро оказавшись у ресторана быстрого питания, где и услышали мужской пронзительный голос: «Судьбу предскажет, к счастью путь укажет!»

— Мне хотелось бы узнать, где обитает моё счастье, – вздрогнула Светлана и виновато улыбнулась. — Давайте подойдём.
— Ни к чему это всё, – возразил я, однако не смог противостоять женской настойчивости, восприняв её за благоприятный повод для посещения уборной.

«Разве "Макдоналдс" не представляет собой самый комфортабельный общественный туалет в мире? Просторное помещение, мягкий свет, отсутствие резкого запаха хлорной извести», – так рассудил я про себя, повинуясь Светлане Стефановне.

Крикун, вещавший о чудесной свинке, находился напротив входа в ресторан. Вскоре мне стало ясно, что я ошибался насчёт предпочтений Светланы Ротт: возгласы тучного мужчины оказывали на неё гипнотическое воздействие.

— Светлана Стефановна, как насчёт гамбургера с картошкой по-деревенски? – я старательно играл роль соблазнителя и нежнее подхватывал любимый локоток. 
— Ой, Константин Викторович, сначала счастье, а уж потом всё остальное! – откликнулась она искренне заинтересованная напевными выкриками толстяка.

Приблизившись, мы увидели, что на низком хромированном столике стоял лотерейный барабан, приспособленный под миниатюрный террариум. За прозрачными стенками, на парафиновой грелке, уютно расположился зверёк с розовым носом — живая морская свинка. Под ней, скрытые длинной шерстью, каскадом спадавшей вниз, лежали мелкие бумажные свёртки, перевязанные тонкими травинками. К счастью «ворожеи» барабан был неподвижным, и свинка пребывала в мире снов. В нужный миг хозяин слегка потряс её, и она, пробудившись, быстро схватила зубами близлежащую зелёную былинку. Так и был выбран очередной «свиток провидения». Мгновенно сжевав полоску травы, «гадалка» бессовестно заснула. Трубин извлёк из барабана судьбоносный манускрипт и огласил заказчику его содержание. Подобное собственными глазами я видел впервые.

Фокус повторился, и Трубин в этот раз обратился к юной бледной девушке, желавшей узнать что-нибудь о собственной судьбе:

— Никто не ведает судьбы́, всё потому что мы глупы́. Иди, счастливая, домой, где ты и встретишься с судьбой!

Девушка дрожала, как хворостинка на ветру. Сжав желтоватые зубы, она плаксиво прошипела:

— Сколько?

Трубин, вскинув голову и обежав толпу насмешливым, но в то же время оценивающим взглядом, произнёс вслух с театральной выразительностью:

— Цыганка гадает, судьбу предрекает, говоря — позолоти ручку, а не навали кучку!

Лишь затем, понизив голос, прошептал пару загадочных слов ей на ухо. Девица поморщилась, но тотчас её трясущаяся рука скользнула в карман куртки бородача. Но прежде чем бледная дева мгновенно растворилась в толпе, толстяк вальяжно опустил свою зажатую кисть в карман женского пальтишка.

Любопытные зрители, сгрудившись у столика с барабаном, перешёптывались и смеялись между собой. Некоторые дети, — их тут было немало, — задержавшись возле аттракциона, просили своих родителей приобрести пушистого зверька.

— Почём крыска? – спросила желтолицая мамаша с улыбчивыми ямочками щёк.
— Прорицательница вам не по карману, – откашлялся в кулак бородач, — женщина непродажная! – морщины проступили на его круглом одутловатом лице в небрежной ухмылке.

Светлана Стефановна и я задержались у террариума в компании морской свинки на какое-то время. На лице моей спутницы читалось очевидное раздражение по отношению к полному мужчине, хотя он выглядел весьма опрятно.

— Это как совращать несовершеннолетних, – произнесла Ротт, поёжившись. — Или как соблазнять замужних девушек, – и шаловливо глянула на меня.

«Вы называли меня умницей, милою девочкой», – вспомнил я пошловатую песенку и хитро улыбнулся, нежнее обхватив женскую талию.

«Какая талия! И как Светочка желанна теперь», – подумалось мне.

— Да, сомнительный аттракцион, – шепнул ей на ухо и скользнул рукой выше, выше. — Едем ко мне, чертовка!

Несколько дней спустя я вновь оказался на Тверской улице. Без Светланы, без денег и сигарет, но с бутылкой пива. В те годы — в мои тридцать лет — я позволял себе вечерние пятничные прогулки с бутылочкой пенного, если рядом со мной не было женщины.

Выйдя налегке из ресторана «Макдоналдс», я снова услышал знакомые выкрики: «Не проходи, народ! Где, знай, судьба живёт!»

Конечно, будучи в приподнятом настроении, я приблизился к Трубину и с лёгкой улыбкой следил за зрелищем: как тучный рифмоплёт забавлял наивных прохожих. У его столика с лотерейным барабаном я задержался дольше, чем в первый раз.

Выделив меня из толпы, Трубин начал чаще улыбаться мне и пристально всматриваться в лицо. Медленно прохаживаясь вперёд и назад, он всё больше приближался ко мне, раскачиваясь на мощных, изогнутых ногах. Поворачивая голову в мою сторону, он откидывал тело назад — будто разминал зажатые мышцы спины. Не отводя от меня своего пристального взгляда, будто искал в выражении моего лица, узнаваемые лишь им и понятные только ему особые признаки. Два раза он взмахом руки и наклоном головы приглашал меня занять место у столика, но я решительно отказывался.


*

— Надо верить в бога! – произнёс он в сотый раз, когда мы, снова встретившись, разговорились у его столика в центре Москвы, куда я часто заезжал и по делам.

В тот апрельский вечер весна расчищала Тверскую улицу от снега. За́ зиму мы, словно пассажиры в одном вагоне, будто бы привыкли друг к другу. Так люди в купе находят общий язык, чтобы скрасить долгое путешествие свободным общением. И были мы случайными знакомыми. Я — чем-то приглянувшийся ему прохожий с открытым лицом. Он — антрепренёр собственного цирка и повелитель морской свинки, обольщавший праздную толпу, харизматичный соблазнитель любителей бездельничать.

— Костя, ты читаешь Библию? – вновь спросил меня Алексей.
— Да ты уже спрашивал.
— Я-то спрашивал, но ты не отвечал.
— Разве так необходимо читать это?
— Брат, Библия — это дорога к богу! И опять в голос: «Свинка гадает!..» — Бог управляет миром, мой друг! – продолжал Трубин разговаривать со мной.
— По-моему, бог это что-то вроде операционной системы Windows.
— В смысле?
— В абсолютном, вселенском понимании, – объяснил я. — Мне кажется, что каждый из нас — словно временный файл. Представь себе, что папка Temp — это наша планета Земля, где проживаем мы, возникшие в результате столкновения чего-то непонятного с чем-то ещё более неведомым... Послушай, дружище, – голос мой стал едва слышным, — это моя ересь, галиматья и её суть слишком сложна́, чтобы углубляться. Скажу тебе просто: вся жизнь — временное явление, преходящее, вроде сохранения данных в компьютерной памяти. Придёт срок, и таинственный пользователь сотрёт всех без разбора. Его, конечно, спросят: «Вы уверенны?..» Он, даже не вчитавшись в текст диалогового окна, образно говоря, уничтожит терабайты живого мусора — людей, зверей, птиц и рыб, точно как временные файлы. Простое техобслуживание вселенского хранилища, если рассуждать в масштабах нашей галактики, разумеется. Короче говоря, космическая Windows или бог, говоря твоим языком, создав «временные файлы», однажды их всех и уничтожит. Позволь мне, – вновь обратился я к собеседнику, — глубже мысль мою не развивать.
— Ну, брат, ты явно не туда свернул, – вздохнул «свинопас», почесав подбородок под густой бородой.
— Все мы плывём не туда в мутном потоке жизни, – ответил я. — Просто хотел сказать, что образ божий в моём понимании совсем другой. Не тот, что вырисовывается после чтения церковных книг. У меня всё иначе, чем в учении. Хотя, помню, когда я был ребёнком, представлял его себе так: бородатый добряк, сидящий на облаке. Да, с бородой, вот, прямо как у тебя, Лёша! — добавил я с лёгкой улыбкой.
— Костя, не старей душой! Всегда ищи бога, его свет в себе, людях, – проповедовал мне Трубин.
— Какого бога?
— Ответь честно… («Не отворачивай нос, задай свинке вопрос!..») скажи мне, считаешь ли ты, что бог — это любовь?
— «Любовь зла, полюбишь козла», слышал? – парировал я.
— Нет, брат, давай серьёзно!
— Какая именно любовь? Сексуальная, душевная?.. Любовь, во-первых, это чувство. Во-вторых, это глубокая привязанность или страстное стремление к другому человеку или объекту. Короче говоря, это то, что включает в себя ряд сильных и позитивных эмоций. В общем, – сказал я спорщику, — это сложное чувство, знакомое только людям, и оно рождает у них лишь привязанности.

Трубин широко улыбнулся:

— Брат, ты ничего не знаешь о привязанностях, – и громко расхохотался.

«Свинка морская, работает, гадая на улице Тверская!»

И снова сказал только мне. Произнёс со строгостью в голосе:

— Бог — это любовь. Он дарует людям способность любить...
— Но люди, тем не менее, выбирают ненависть, – возразил я.
— Без любви невозможно жить, брат! – уверял меня Трубин.
— А не проще ли людям ненавидеть?
— Сердце человека предназначено для любви! Разве Спаситель не призывал нас к этому?
— Не кажется ли тебе, – тщательно продумывая слова, продолжал я, — заповедь «Да любите друг друга» — это невыполнимая задача. Людям легче ненавидеть. Они пытаются любить, но не могут. Им не под силу приручить это чуждое чувство, словно дикого мустанга. Будучи упрямцами по своей натуре, люди снова и снова погружаются в это испытание. Но у них ничего путного не выходит! Люди и впредь будут ломать рёбра, карабкаясь на недоступную вершину заветного чувства, как заправские альпинисты на непокорённый ледник. Скажу и так: ради поставленной задачи люди готовы штурмовать Венеру, Марс со стремянкой в руках, покоряя неприступное небо любви. Но в итоге, растратив все силы и в очередной раз сорвавшись с высоты приставной лестницы, вывихнув ногу, сломав руку, они научатся только одному: лгать, говоря о любви, — мол, покорилась им эта заветная вершина, небо любви! Люди научатся лицемерить, притворяясь добросердечными. Кстати, многие почитатели Христа века́ми отправляли себе подобных на костры, повинуясь чувству большой любви! Не так ли? Старик, – наконец сказал я Трубину, — прошу тебя: прекратим говорить об этом…

Я был молод и мыслил простодушно, но по-настоящему искренно. С Трубиным честно делился своими убеждениями — теми, о которых теперь едва ли рискнул бы сказать незнакомому человеку. О, моя молодость!

Помолчав, уличный артист произнёс нараспев:

— Брат, я за любо-о-овь. Это такой ка-а-айф! – и после ещё одного громкого возгласа Трубин принялся читать обычную проповедь о божественной любви. Он рассказывал о всевидящем боге, о его терпеливом отношении к нам, людям, о том важном месте, которое занимает любовь во Вселенной. Речь Трубина звучала так, словно он хотел призвать меня на богослужение. В нём начинал говорить пастор.

Я заметил, что Трубин любил читать проповеди. Меня они никак не впечатляли, но на некоторых женщин, в особенности на мою знакомую, Светлану Стефановну, его разговоры о боге производили сильное впечатление. Ротт, начав забегать в храмы, покупала в церковных лавках свечки и иконки.

— Купила, вот, святую тётеньку! – сказала однажды Светлана Стефановна и показала мне картонный лист с ладонь.

Трубин сочинял стихи, но настоящие произведения — те, что он признавал достойными, — публиковал в бульварной газете того района, где проживал. Однажды я прочёл его новогоднее стихотворение: «Идёт год-бык без закавык!» — это была первая строка астрологического стихотворного предсказания от автора.

В прошлом, — со слов Трубина, — работал он журналистом. От первого брака был у него взрослый сын, живший отдельно. Со второй женой он воспитывал трёх любимых дочерей. Две из них были, на первый взгляд, — подвижными и умненькими девочками. Было им по десять и восемь лет. Их старшая сестра Марина с двадцати лет жила с молодым человеком в их общей квартире и работала в шоу-бизнесе. Младшие же — Маша и Женя — частенько наведывались на «работу» к их отцу, выступая в роли массовки. Так это всё я видел тогда. Они-то — дочери, верные делу своего отца, — и умоляли свою мать купить им свинку, соблазняя тем самым детей из числа прохожих. И те докучали подобными просьбами уже своим родителям: «Купи свинку, купи свинку!»

Жена Трубина, Наталья, называла себя психологом, но и она здесь играла свою роль:

— Откроем тайну детской успеваемости в школе! – выкрикивала она, сея зёрна соблазна в умах родителей.

Вся семья была вовлечена в театральное представление. Но никто не мог перекричать Трубина, и уличный фокусник оглушал толпу своими выкриками.

«Головы пусты́, но животы полны́! Судьбы́ лежат листы, возьми их, разверни!»

Я обратил внимание на то, что Трубин никогда не водил дочерей в «Макдоналдс», не покупал им ничего из еды — ни датских хот-догов, ни чипсов, ни печёного картофеля из ларька «Крошка Картошка», продаваемым поблизости. Девочки оставались почти голодными. По словам матери, они каждый день возвращались после школьных кружков — где занимались танцами, рисованием и лепкой на стекле — и мучимые голодом, долго ждали отца, пока тот завершит свой «рабочий день».

Как бы много ни зарабатывал Трубин к вечеру, он ни разу не купил семье еду на улице.

— Свой голод нужно везти домой! – говорил он дочерям. А мне объяснял: — В дороге жрать и расхочется!

Однако Трубин порой проявлял неожиданную щедрость по отношению к чужим людям. Ко мне, в частности. Эта спонтанная жертвенность почему-то вызывала у меня тревогу. Инстинктивно я опасался её. Так однажды, когда Светлана и я снова оказались на Тверской, Трубин пригласил меня к себе домой. Он жил где-то на юго-восточной окраине Москвы, за пределами кольцевой автодороги.

— Купим пивка. Посидим, попьём, потом заполируем водочкой! – заулыбался пятидесятилетний мужчина с пушистой бородой.

Вихры его седеющих волос торчали из-под кожаной ковбойской шляпы. Ярко-красный жилет без рукавов был поверх салатовой куртки в жёлтую полоску. Броские голубые штаны он носил по образцу кавалерийских шаровар двадцатых годов — заправляя их низ в голенища сапог. Кожаные сапоги — «казаки» отличались высокой платформой и задранными острыми носами. Весь этот маскарадный наряд не шёл ни полноватой фигуре Трубина, ни его цыганской наружности. Лицо его было огромным и смуглым, с большими глазами навыкат, мясистым носом с горбинкой, который, казалось, нависал над верхней губой.

В тот вечер, когда мы со Светланой вновь встретили Трубина, ни жены, ни дочек с ним не было. Он же блаженно рассовывал по карманам своей куртки пухлые пачки пятисотрублёвых банкнот. Выглядели они внушительно.

— Избавься от своего дамского кортежа, – шепнул мне Трубин, — и айда ко мне, – он лукаво подмигнул мне. — Все мои бабы уехали на дачу. Погуляем!

Мне не по душе была мысль о расставании с моей очаровательной пассией. И само предложение поехать в гости к малознакомому человеку на окраину Москвы показалось подозрительным. К тому же, не утратила своей бдительности и моя нутряная осторожность.

— Кое-что вкусненькое у меня есть, – Трубину очень хотелось завлечь меня.

Это слово «вкусненькое» явно не имело отношения к кулинарии. И я не мог угадать, с чем он соотносил это словечко. Хоть и общались мы последние полгода, но этого «повара» я, по сути, не знал, и принять приглашения посетить его «кухню» никак не мог. Да и общаясь, мы разговаривали о чём, о ком? О боге. Для меня это совсем ничего не значило.


*

Однажды, выйдя из метро, я обнаружил, что Трубин отсутствует на своём обычном месте. «Может быть, он болен? – мелькнуло у меня в мыслях. — Выбрал время!»

Лето разгоняло ветра́ми перьевые облачка над крышами домов. Тёплый август привлекал на Тверскую множество людей. Приметил я среди праздно слоняющегося народа жадно мечущихся дочерей Алексея. У старшей Маши я спросил об отце.

— Он сегодня тут не появится, – сказала худенькая рыжеволосая девочка с большими чёрными глазами и острым веснушчатым носом. На этот раз Маша (привыкшая видеть меня с отцом) казалась какой-то встревоженной, почти испуганной.

Едва лишь я отошёл от девочки, как кто-то вдруг подхватил меня под руку. Обернувшись, я увидел серое лицо взъерошенного человека, ухмылявшегося перекошенным ртом. Одет он был в синюю ветровку, стянутую лямками рюкзачка. Капюшон на макушке. Так пришельцев и рисуют: что-то худое и большеголовое, с длинными руками и пальцами. А мой «гуманоид» кривил обветренные губы, краснел шелушащейся кожей щёк и почти не моргал большими бесцветными глазами.

— Здоро́во, Костэ́н! – выпалил он. — Или как теперь вас величать, сударь? Константин Викторович, если не забыл?

Боря Конев. Именно это студенческое «Костэн» мгновенно всё прояснило. В мрачном лице обладателя выбившихся из-под капюшона соломенных волос тут же проступили знакомые черты Бориса Геннадиевича Конева, с кем я вместе учился на педиатрическом факультете в одной группе. По нашей мальчишеской дурной привычке мы искажали имена друг друга.
— Борец, привет!
— Ты глухой, не слышишь совсем?!
— Наверное, задумался.
— Ищешь Лёху? – спросил Борис и, не дождавшись моего ответа, сказал: — Боров сегодня на Арбате. На Тверской нынче беспокойно.

Конев, наверное, заметил меня раньше, но некоторое время просто следил за мной, не подходя ближе.

— Ты тоже его знаешь? – изумился я столь странному совпадению. — Как мал мир! – радостно воскликнул я. — Почему, Боров?
— Его тут всякий торчок знает, – с какой-то грустью произнёс Борис, испытующе и с прищуром заглянув в мои глаза. — Костэн, Викторович, ты давно на игле, старый?
— Не понял...

За всё время нашей беседы больше объяснялся Борис, перетаптывавшийся на месте и сплёвывавший себе под ноги. Это был совершенно другой человек, не прежний мой однокурсник, кто-то чужой. И он был тем рабом, кто и на вольном видел цепи.

— После окончания интернатуры работал я в частном медицинском центре, знаешь, – пожимал плечами Конев, говоря так, словно извинялся за что-то. — На Новослободской работал, на Академической. Иглорефлексотерапию любил. Клиенты шли, с деньгами был порядок. Женился во второй раз. Танька подсадила… и как-то завертелось всё, перепуталось. С Боровом меня жена свела. Деньги быстро кончились, когда с работы меня… ну, ты понимаешь, старый. Сам был закладчиком здесь, на Тверской. А потом Боров мне перестал доверять. Всё сломалось. Он чуть не посадил меня. Всё говорил, пугал: или бандюкам сдаст за хищение товара или ментам. Я не успел сообразить, что было бы лучшим для меня, как взяли. В СИЗО меня пару месяцев продержали, но до суда дело не дошло. Деньги за товар я Борову вернул и выпорхнул из клетки. Отец Таньки с деньгами помог.
— Дико мне всё это слышать, Борь.
— У Борова всё тут схвачено…
— Тебе бы в больничку лечь.
— …теперь с ним только семья работает: жена с дочками…
— Дневной стационар, хорошие врачи.
— …никому не верит.
— С тобой он тоже о боге разговаривал?
— О, это Боров любит… Знаешь, старый, он мне Библию подарил…
— Так как на счёт стационара, Борь? – без энтузиазма спросил я, вспомнив упрямство Конева.
— …девчонки его — опытные закладчицы. Машка хитрая, жёсткая. Женька мягче…
— Курс реабилитации.
— …тут начальник ОВД сменился. Что-то у них не срослось — у Борова с полковником, и пузан на закладки своих малолеток поставил.
— Потрясающе! Тебя послушать так…
— А ты, старый, вправду пустой?
— Да ты о чём?!
— О том, что иглотерапевт сел на иглу, старый! – хохотнул Конев. — И «Мэри» нет? – Бориса начинало лихорадить. — И без «Люси», Викторыч? – дрожа, как в ознобе, спросил он. — Ты совсем не в теме?
— Совсем, Борь!

Я начал упускать суть разговора, мало понимая сленг, но угадал точно: это был лексикон искушённого зависимостью человека. И им был Борис Конев.

— И шустри́ла пустая, – выговорил он, кивнув в сторону Маши. Старша́я обыкновенно «Федю» держит на крайний случай, а сегодня и её здесь нет!.. Ладно, Костэн, рвану-ка на Арбат за «медленным», – пробубнил Конев, вертя головой и перебирая пальцами шнурки капюшона. — Погнал! А то кума́рить начинает, – малопонятно выразился Борис. — А, увидев тебя, доктор, я было обрадовался, подумав: угостит меня Викторыч... Аспирант-невролог, говоришь? А ты обломал, аспирант, – масляно ухмыльнулся Борька.
— Боря, вижу, ты плюнул на себя, Геннадич, – пробубнил я, давно поняв всю бесперспективность затеи с госпитализацией.
— Здесь мой стационар, лекарства, всё здесь, – отмахнулся Конев. — Бывай!

Солнце сдвинулось к западу. Улица Тверская зримо оживала, быстро поглотив Конева; он исчез, растворился в жаркой летней мгле города.

На деревьях зеленела листва, и её ласкал лёгкий ветерок. Внутри же меня всё похолодело, будто бы во мне загадочным образом разыгралась зима. Мрачные мысли, тяжёлые, как ледяные сосульки, сдавливали сердце и снежные комья падали внутри меня, сплетаясь в тяжёлую, белую массу, которая через миг превращалась в серую, липкую жижу.

Всё во мне перевернулось с ног на голову. Припомнилось мне одно японское трёхстишие. Древний, как сама жизнь, стих теперь соответствовал моему умонастроению: «Поник головой до земли, словно весь мир, опрокинутый вверх дном, придавленный снегом бамбук».

Я вспомнил бледную девчонку с трясущимися руками, понимал теперь, что весь аттракцион с грызуном в лотерейном барабане существовал только для отвода глаз и что́ каждый из них — покупатель и продавец — рассовывали друг другу по карманам: деньги и описание места хранения «чеков».

И всё стало предельно ясно. От тяжёлых мыслей внезапно показалось мне, будто в тёплый летний вечер я промёрз сильнее, чем когда-либо в одну из самых суровых зим.

«Придавленный снегом бамбук, – шумели кроны лип, и ветерок звенел в моей голове. — Бамбук!»