Ключи и... гл. 19. Подлость

 Глава 19. Подлость
      Я не ожидал увидеть эту дебелую белёсую женщину у себя в кабинете, она приехала когда-то вместе с Ли и остальными проходимцами в Вернигор, та самая, из Чистого мира, будь он неладен.
        — Что привело вас, э-э… не помню имени, простите, — сказал я, разглядывая её, все они там, в её мире такие, бесцветные. Мокрицы, одним словом.
        — Агапис, — кивнула дама.
        — Да-да, — нетерпеливо кивнул я, не давая себе труда даже выпрямится, или хотя бы сесть повыше, я несколько съехал в кресле перед мониторами и бумагами, которые мне надо было безотлагательно прочитать. — Так я слушаю вас. 
       Пельмень в муке Агапис заговорила, тараща белёсые глаза:
        — Ваш племянник и его жена скрываются в клинике Никитина!
       Я наклонился вперёд. 
        — Да что вы?! Как интересно… И давно? — спросил я, изображая изумление.
        — Уже несколько дней! За два дня я ручаюсь, — выпалила Агапис, похожая теперь не на пельмень, а на злой пельмень, или на рассерженного белого медведя, но не опасного, а глупого, такого, какого я заставлю сейчас плясать и выделывать смешные штуки.
      Я поднялся из-за стола, подошёл к ней, ростом она почти мне уступала мне, вот великанша…
     — Вы уверены, что это Всеслав и Ли? Может быть, это какие-то похожие люди?
     — Нет, Всемилостивейший господин Всеволод! Я не могла их перепутать ни с кем. Да никто бы не перепутал…
      Я встал напротив неё, оказывая, между прочим, высочайшую честь этой мокрице из подковёрного мира, и смотрел в её бесцветные глаза. Вот так, Всеслав не дал обменять её жизнь на противоядие для Ли, считая её человеком, товарищем, а она, не моргнув глазом пришла сдать их на смерть. Такова человеческая природа, Бог, раздавая души, кому-то отмерил сверх всякой меры, а кому-то поскупился.
       — Если это и правда они, их ждёт смерть, — сказал я, продолжая глядеть в её глаза цвета мутненькой воды. — А также и всех, кто помог им, и кто знал и не донёс. Вы это осознаёте?
       Она моргнула лысыми веками. И проговорила глуховато:
       — Но… вы же никого не казнили до сих пор.
       — Никого. Никто не предавал меня. А теперь выясняется, что у меня под носом целое гнездо предателей. Но главное, мои враги Ли и Всеслав, те, кто угрожает миру и целостности сложившегося под моим руководством порядка. Как ещё я могу поступить?
      — Быть может… ну… просто заключение? Они ведь ваши родственники всё же.
       Я вспомнил о том, что узнал только что от Никитина и меня передёрнуло. Видимо, Агапис это заметила и проговорила ещё тише.
      — Может быть, они отрекутся от своих прав и…
      — У них нет, и не может быть никаких прав. Нет больше Севера, которым правила династия Вернигоров, есть единая Вселенная, с новой династией, и к ней эти двое не имеют уже никакого отношения, — сурово сказал я, продолжая сверлить её своим взглядом. — Притом они опасные заговорщики и узурпаторы. Жизнь им я могу оставить только до момента, пока оставшиеся не сдадутся, а уже суд определит, как поступят с теми, кто намеревался ввергнуть планету в пламя войны. Вам, Агапис, спасибо, и будет выдано вознаграждение в тридцать серебряных монет за каждого будущего висельника. Ступайте…
       Я развернулся, намереваясь вернуться за стол.
        — Висельника? То есть… всех повесят?! — в ужасе отшатнулась Агапис, бледнея ещё больше, и вдруг рухнула на колени, могла проломить яшмовый пол своими тонными коленями. — Пощадите! Всемилостивейший господин! Пощадите хотя бы тех, кто… они же не виноваты, что… они…
       Я обернулся, качая головой.
        — Их вина намного больше, чем вина самих Ли и Всеслава, те хотя бы бьются, потому что иного не оставлено им. А прочие? Рабы и свободные, все сотрудники клиники, им было дано всё, намного больше, чем прочим в Вернигоре или где-либо ещё, потому что этот головная клиника в мире, и они в благодарность предали своего господина, пренебрегли всем, главное, доверием. Они умалчивали и укрывали преступников. Нет, пощады предателям не может быть.
      Агапис зарыдала, пряча лицо в широких ладонях.
      — Ступайте, Агапис, я прикажу, награду привезут к вам домой. Благодарю.
       С этими словами и подал знак рабам, чтобы вывели Агапис, это развлечение уже надоело мне. Но Никитину позвонить пора, не слишком ли долго там Всеслав «спасает» Ли, как бы в действительности не сбежали, я знал, что это невозможно, и всё же…
       Пока я соединялся с Никитиным, в кабинет вошёл начальник стражи.
        — Всемилостивейший господин, на Вернигорском аэродроме приземлился самолёт с вашей тёткой Агнессой Вернигор. Она едет сюда.
       Я усмехнулся, в общем-то, ничего иного я и не ждал, без Всеслава Агнесса не представляла себе мира, а потому сделает всё, чтобы попытаться его спасти. Воевать со мной она не могла, и если он был так глуп, что сам полез на сковороду, на которой я поджарю их всех, то тут виноваты только его высокомерие и самоуверенная глупость.
         — Что ж, превосходно, встретить и разместить в бывших покоях. Охрану к окнам и дверям. Рабов, что с ней отделить и умертвить тайно. Свободных, если будут, привести ко мне.
        Пока я распоряжался, доложили о приходе Исландцев. Я вызвал их из Исландии сразу, как в Вернигоре оказался Всеслав, и если бы не внезапная болезнь Ли и вся эта суета, они бы уже получили Всеслава для своих экспериментов, о которых я, кстати, всегда знал, пыток никаких не видел, конечно, и не думал, признаться, что именно за опыты они там проводят на рабах, но, что ведут очень интересные разработки нового оружия, знал, тайн в этом мире для меня не должно было быть, и не было.
        — Верно я понял, что приехала Агнесса? — спросил Ольгерд.
        — Я пока её не видел, — сказал я. — Но Всеслав, полагаю, скоро будет в вашем распоряжении.
        — Да, хотелось бы! — оскалился Генрих, прямо как пёс. Ну что же, ненависть и ревность, лучшее оружие против врагов. И прекрасный магнит для союзников.
       Не успел не в меру распалившийся Генрих договорить, как в дверь вбежал один из стражников, запыхавшийся и потный под своими пластиковыми доспехами, лёгкими, но не пропускавшими не только осколки и пули, но и лучи, а также, увы, воздух.
        — Всемилостивейший господин! Один из свиты госпожи Агнессы сбежал, погоню выслали за ним… — задыхаясь и еле-еле выговаривая слова, выпалил он. — Он… не понимаю, как сумел, обычный садовник, кажется…
       При этих словах Генрих встрепенулся, краем глаза я увидел, как он дёрнулся, выпрямляясь, будто пёс, почуявший дичь. Что ж, превосходно, хорошо, что Ли так запала ему в душу, так напутала там, без этого намного труднее мне было бы осуществить мои замыслы.
        — Изловите, отдайте его мне! — не сдержавшись, воскликнул Генрих. — Всемилостивейший, ты позволишь?
        — Меня не интересует судьба этого ничтожного раба, — сказал я, подавляя гримасу отвращения, мне была неприятна внезапная кровожадность. Да я задумывал убийства, но я никогда не думал о механике этого бела и не представлял её, мне нужно было устранить человека, как это будет сделано, меня не интересовало, более того, сама мысль о смерти была мне неприятна. — У меня для вас есть подарок поинтереснее. Здесь, в Вернигоре Всеслав, я предлагаю вам забрать его.
        — Ты хочешь, чтобы мы убили его? — нахмурился Ольгерд. — Снять с себя это… Чтобы Генрих убил его? Убил Вернигора?!
       Я посмотрела на Ольгерда так, что он потупился, вздумал первым в разговор вступить? Ну-ну…
        — Кто говорит об убийстве Вернигора? — я пожал плечами, изумленно выкатывая глаза. — Я не прошу и не приказываю убивать его, я отдаю вам моего племянника как символ и залог моего доверия, содержать его под стражей в Исландии, подальше от Вернигора, подальше от Ли. Он дорог мне, всё же сын моей кузины, с которой мы были дружны с детства. Моя кровь.
       От упоминания о крови меня передёрнуло, когда я подумал, что там в жилах течёт у Всеслава… В остальном же я нисколько не лукавил, Еву я любил, она была такой красивой, нежной и доброй, ничем не походила на свою мать, мою бабку, и мне было жаль, когда она заболела, но моё отношение к ней никак не распространялось на её детей. Которые, оказывается, вовсе и не её дети.
      Я развернулся, возвращаясь за свой стол, и сделал им знак, разрешающий сесть на любой диван или кресло, стоявшие вдоль стен. После чего подал знак рабам налить вина и с тем отпустил рабов, незачем им слышать то, что я намеревался сказать сейчас и говорить в течение вечера. Я не относился к легкомысленным аристократам, позволяющим рабам слышать и видеть всё, что я говорю и делаю, они слышали именно то, что мне было нужно. Не надо быть наивным высокомерным идиотом, и считать, что рабы не такие же люди как их хозяева и не способны использовать ценнейшую информацию, которую они получают, постоянно находясь около господ. Я всегда знал об этом, всегда это помнил и использовал в своих целях. Я всё мог использовать в своих целях. Мне осталось научиться использовать погоду в своих интересах, чтобы стать абсолютно всевластным. Но и в этом направлении велись, и не безуспешно, разработки в тайных лабораториях Севера уже не один год, тётушка думала, синоптики пристально наблюдают погоду для составления точнейших прогнозов ради хороших урожаев, но деятельность лабораторий давно была мной расширена и перепрофилирована. 
        — Но, конечно… — вздохнул я, опуская глаза, и устраиваясь удобнее в своём высоком кресле-троне. — Конечно, если Всеслав, который очень подорвал здоровье, скитаясь по трущобам во время своего подросткового бунта, внезапно умрет, я не стану жестоко наказывать Исландию. В конце концов, вы же не виноваты, что некогда мой племянник был так несдержан…
      В дверь стукнули, я позволил, заглянул один из стражников, я всех их хорошо знал в лицо, это была моя безопасность, случайных людей быть не могло.
        — Всемилостивейший, — он низко поклонился. — Одна из рабынь, что была при вашей тётушке, слёзно умоляет о пощаде и говорит, что была вашей няней.
        — Кики? — усмехнулся я, качая головой. — И её затянуло в эту воронку… что ж, оставьте её при госпоже. Она была и няней Ли и Всеслава, кажется, даже ездила с Ли к вам на остров.
       Я взглянул на Исландцев, Генрих кивнул, Ольгерд лишь пожал плечом, он, действительно, помнить ближнюю рабыню невестки вряд ли мог. 
        — Генрих, я слышал, твоя жена родила тебе второго сына, — сказал я. — Совсем забыл, поздравляю, когда родит и третьего, ты будешь чувствовать себя военачальником небольшого полка. 
        — Как ты? — покраснел Генрих, странно, ему не были приятны мои поздравления.
        — О нет, у меня тоже пока только два сына. Но… так говорят знающие отцы, — я улыбнулся.
        — Возможно, но слухи немного опережают события, — сказал Генрих. — У меня пока только один сын.
        — Ну что ж, пусть слух в скором времени окажется правдой. Надеюсь, скоро все недоразумения закончатся, и мы станем праздновать только радостные события. А пока, уважаемые мои товарищи по оружию, я должен отпустить вас, у меня сегодня ещё несколько важных встреч и решений.
        Они послушно встали и убрались вон, как быстро всё меняется в мире, когда-то они чувствовали себя наравне со мной, Генрих даже угрожать пытался после первого побега Ли, хотя, если бы не моё насилие, ему её даже во сне рядом с собой не увидеть, теперь же слушались каждого моего слова, приказа даже, а скоро и бояться станут. Эти метаморфозы произошли во всех частях мира, и будут поддержаны моими людьми, широко и глубоко внедрённых не только во дворцы всех наместников, а именно так стали теперь называться бывшие правители Частей Света, но и в дома аристократов. Допустить то, что сделал я сам с системой управления, во главе которой находилась моя тётка столько лет и надеялась на какую-то преданность и честность, исполнение договоров, документов и обещаний, я не мог, наивность стоит слишком дорого, а я не был расточителен.
       Теперь прежде чем говорить с Агнессой, мне предстояло разобраться с моими драгоценными племянниками. Агнессу надо выдержать, пусть кипит, негодует, сходит с ума от неизвестности и чем дольше, тем лучше. Поэтому я не спешил, мне нужна была помощь Никитина, чтобы узнать, что Ли стало лучше, и они с Всеславом благополучно вышли из кризиса, это мне сообщат и без его участия, а пока что время работает на меня, с Агнессы надо сбить спесь, пусть помаринуется, сговорчивее станет.
      Но ещё сговорчивее она будет, когда будут сломаны её внуки. Любить кого-то великая роскошь и опасная слабость, враг непременно воспользуется и ударит. Вот, как я намерен сделать. Спешить не надо, время всегда работало и работает на меня…

     …Но время не работало на нас. Мы оба это знали. И всё же эти часы, что мы были вместе, заполнились счастьем до краёв. Ли очнулась в этот раз скоро, намного быстрее, чем в первый, собственно говоря, едва моя кровь пролилась ей в горло, она начала дышать быстрее и глубже, порозовела, ресницы задрожали, дрогнули алые и блестящие от моей крови губы, ещё не открывая глаз, она потянулась ко мне…
      …Странный и прекрасный вкус на губах и языке, такой ароматный, словно сама благодать потоком льётся мне в глотку, оживляя, заполняя изнутри воздухом и силой, радостным возбуждением. Я почувствовала аромат моего милого Всеслава, но не такой как всегда чистый и горячий, к нему помешался запах сырости, сырого камня и крови. Я открыл глаза.
        — Славка… — прошептала я, спеша прижаться к нему. Лицо его было в ссадинах и крови, в синяках, разорвана толстовка у горла и выглядывает ободранная шея. — Милый мой…
       Приподнимаясь, я обняла его.
        — Ли… — он, радостно улыбаясь, гладил меня по волосам, касаясь легко и нежно коротких завитков моих волос. — Как ты, милая моя? 
        — Чудесно! Чудесно… поцелуй меня… — мне хотелось, чтобы и он почувствовал, вкусил волшебный напиток, и ожил, как и я, чтобы исцелились его раны.
       Он прижался губами к моему рту. Я вся прижалась к нему, только круглый животик с нашим ребёнком немножко отодвигал меня. Я выпрямилась, коснулась его ран.
        — Тебе больно?
        — Ерунда. Нет, — улыбнулся Слава, где-то к ресницам блеснули капельки слёз, как роса. Бывало, он плакал от страсти и наслаждения, но сейчас это была не страсть, сейчас он заплакал от радости или даже от счастья. Я сама дрогнула.
       — Думал, не увижу больше тебя, думал, он так и не даст… — шмыгнул носом Слава, стягивая свою разорванную и грязную одежду.
      Я повернулась к нему спиной, чтобы расстегнул платье, скорее прижаться кожей к его коже, его теплой волшебной коже, ароматной, плотной и нежной. На теле тоже было множество синяков и ссадин, царапины, бедный мой, бедный мой мальчик…
        — Никто и никогда нас не разлучит, — прошептал он, целуя меня. 
        — Выйдем отсюда и разлучат.
        — Нет… я найду способ, я придумаю… — замотал головой Слава, держа в ладонях моё лицо. — Ему нас не победить никогда. Ты это запомни и знай, слышишь меня, Ли? Ты слышишь? Что бы он ни сделал, мы будем вместе снова.
      С этими словами мы утонули в поцелуе, уже не думая ни о будущем, ни о Всеволоде, который грозил нас этого будущего лишить, мы просто были снова вместе. Я думала в эти часы, как мало мы ценили те месяцы, что провели только вдвоём, скитаясь по миру, мы не считали часов, тратили их на работу, потому что выживали, как могли, кто мог подумать тогда, что нас не просто разлучат, а что весь наш мир разрушится. Но чем больше становилось между нами препятствий, тем сильнее мы стремились друг к другу.
        — Если бы я знала, если бы я только знала, милый, когда сбежала из Исландии первый раз, что ты не женат, что ты ищешь меня… Да разве я вышла бы за Генриха, разве поехала бы туда, если бы знала это… — говорила я, физически ощущая боль потерянного времени, как много его я провела вдали от милого моего Всеслава. — Я не жила то время… какая-то тень пребывала на земле вместо меня. 
      Я перебирала его пальцы, целовала их, сбитые костяшки, такая белая нежная плотная кожа, милый мой…
        — Тебя опоили, чтобы выдать за Генриха, Никитин недавно сознался, — сказал Слава, обнимая меня, выдыхая мне на волосы. Спустился губами к шее, целуя…
       Афанасий Никитич… всюду предательство… мне захотелось плакать. Я понимаю, что он действовал по приказу, как и те, кто убедил меня в том, что Слава уже женат, чтобы заставить выйти за Генриха. Да, мне не делали зла в Исландии, были добры и терпеливы, и остров их полон красоты, но нигде нет жизни для меня без Всеслава…
        Конечно, мы вышли из палаты. Ясно, что открыть эту дверь, это снова попасть в плен к Всеволоду, но и остаться здесь навечно было невозможно, здесь не было еды, только вода в графине и кране в душе, сбежать тоже, окна на высоте больше ста метров от земли, здание-башня уходило в облака, так что… выйти из палаты нам пришлось…
 
      … Конечно, они вышли, и конечно, после недолгого обследования, в ходе которого выяснилось, что с Ли и ребёнком все хорошо, обработали царапины Всеслава, накормили и переодели, я приказал сделать это без спешки, они знали, что их ждёт и сбежать у них не было никакой возможности, так что я не спешил, мне доставляло удовольствие растягивать их тревожное ожидание, неизвестность тяготит как ничто другое. Через несколько часов их привезли во дворец. На этот раз я не стал выжидать и приказал привести их ко мне в кабинет, но разделить и ввести вначале Ли. По шуму за дверьми я понял, что Всеслав взялся протестовать, вот ведь высокомерный строптивый щенок, понимает, что жизнь даже не на волоске, а уж летит в бездну, а не может не нагличать и не дерзить. Не могу не уважать его за это.
       Вошла Ли. Прекраснее, чем когда я видел её в прошлый раз, в белом муаровом платье, я люблю её красоту в белом, подсвечивающем её белую кожу, яркие глаза, с тончайшей диадемой белого золота и жемчуга и бриллиантов, сверкающей в чёрных волосах, их короткие волны прелестно блестели, как шёлк, платье, обтекающее животик, расшито жемчугом старинным, даже древним орнаментом северных земель, шуршало при её движениях, обычно она носила тонкий лёгкий шёлковый шифон, это же платье было плотным, немного сковывало её. Туфельки и бельё тоже белоснежного шёлка, это я знал, потому что сам отдал такой приказ, пожалуй, только её кожа выдержит этот яркий белый цвет, ответит сиянием и внутренним свечением, как тот самый жемчуг чистейшего белого оттенка. Впрочем, что это меня опять на эпитеты потянуло, странно…
        — Как ты чувствуешь себя, Ли? — спросил я. — Выглядишь прекрасно.
        — Благодарю, — сказала Ли, не глядя мне в лицо, ненавидит меня всей душой, ну что ж, мы никогда не испытывали друг к другу ни теплоты, ни симпатии. — Я чувствую себя хорошо. К тому же погода наладилась, солнечно.
         — Любишь солнце?
         — Конечно. Все любят. Но не могу сказать, что дожди мне не нравятся. Или вьюги.
       Я засмеялся, вышел из-за своего стола и подошёл ближе к ней, я не злился на нее и не ненавидел, кто ненавидит поверженного врага? Глядя на трупы врагов никто не испытывает злости или ненависти, скорее пустоту. Ли, как и Всеслав уже погибли, ещё не знали об этом, как и их бабка, но будущее их уже определено. Так что я уже не ненавидел их. Я от них устал, и прекратить их физическое существование уже не было моей задачей. После открытия тайны их происхождения они не имели права на жизнь, они не были даже людьми в строгом смысле слова, и законы Земли не защищали их больше. Убить их теперь не стало бы преступлением, поэтому уже не привлекало и не возбуждало меня.
       А поговорить с девчонкой… ну почему бы и нет?
        — А если бы ты сравнила с погодой меня? Чем бы я был? Грозой с отвесным дождём?
       Ли коротко взглянула на меня, усмехнулась немножко вбок.
        — Грозой? — она покачала головой. — О нет, ты не грозишь. Ты ледяной суховей над ледяной пустыней.
        — Вот как… Ледяной дважды. Я кажусь тебе таким холодным? — усмехнулся я. — Помнится, ты шептала мне горячие слова когда-то.
        — Не согрела, выходит. И не оживила.
       Ли бесстрашно посмотрела мне в глаза, какие удивительные чёрно-синие глаза, любопытно, это тоже результат экспериментов Никитина? От воспоминания о её происхождении я как-то сразу внутренне остыл, разочарование, смешанное с отвращением заставило меня отшатнуться и продолжить разговор в другом ключе.
        — Ну хорошо, Ли. Пустыня так пустыня… И всё же, хоть ты и считаешь меня чудовищем, я хочу сохранить вам с Всеславом жизнь. Как и вашему будущему ребёнку. Откажитесь от притязаний на наследство, подпишите обязательство, что никогда не станете в будущем оспаривать мои права, и я отпущу вас. Больше того, здесь ваша бабка, подпишете, я отпущу и её.
       — Бабушка здесь? — встрепенулась Ли. — Здесь, в Вернигоре?
       — Все здесь. По твоей вине в моих руках вы все, Ли. И даже твой любимый раб садовник Серафим, и Кики, и другие… Все здесь, в моих руках, и от тебя, от твоего поведения зависит, будут все они живы или мне придётся всех вас казнить.
      Теперь Ли смотрела на меня во все глаза.
        — От меня? Почему? Почему я? Всеволод…
        — Только тебя послушает Всеслав, а Агнесса сделает все, чтобы спасти его. Заставь его отказаться от власти, это спасёт ему жизнь.
       Ли смотрела на меня, я видел внутреннюю борьбу, она не верила мне и правильно делала, но она слишком боялась за Всеслава, чтобы сейчас противоречить.
       Я позвонил, вошли рабы, принесли вина и фруктов, накрыли небольшой столик угощениями.
        — Присядь, Ли, — сказал я, коснувшись её плеча. — В ногах правды нет.
       Ли качнулась от меня, но послушалась и села.
       Я сделал знак привести Всеслава. Войдя, он увидел Ли, сидящей у столика с яствами, и немного растерялся, на это я и рассчитывал.
        — Проходи, Всеслав, мой дорогой племянник, присядь, угостись фруктами, скоро отойдут, будут только с Юга или из теплиц, а это совсем не то... Сейчас к нам присоединится ваша бабушка, так что проведем время в приятном семейном кругу, — я подал знак рабам убраться вон.
       Всеслав молчал, но садиться не стал.
        — Бабушка здесь?
        — Да, Всеслав. Вы правильно сделали, что вернулись. Ли останется здесь, негоже беременной носиться по свету, да и, как я понимаю, здоровья Ли некрепкого, надо поберечься. Я буду оберегать её и ребёнка, конечно. Ну а после, если захочешь, приедешь за ними.
        — Если захочу?! — изумленно проговорил Всеслав, не понимая, о чём это я брежу.
        — Конечно, — усмехнулся я. — Ли моя любовница, и ребёнок Ли — мой ребёнок. Извини, Всеслав, понимаю, ты немного разочарован…
        — Я смотрю, ты с ума сошёл? Давно? Или с тех пор как корону моей бабки стащил?
       Я посмотрел на Ли.
        — Ли, моя девочка, скажи правду, я спал с тобой?
       Ли вздрогнула под взглядом Всеслава.
        — Нет! — задыхаясь, воскликнула она, подскакивая.
        Я засмеялся, подходя к ней, положил ладони на её плечи, такие горячие под прохладной тканью, она дёрнула ими, отпрянув от меня, толкнула и опрокинула столик, с грохотом упали блюда, кувшины и кубки, рассыпались по полу оранжевые хурмы, румяные и зелёные яблоки, груши, влажными шмяками виноградные кисти, разлилось ароматное вино.
       Я засмеялся:
        — Ну как же нет, Ли, откуда же я тогда знаю, что у тебя на твоём милом месте есть маленькая родинка? 
        Ли побелела.
        — Чушь! У тебя шпионы всюду, тоже мне доказательство. Ни за что в это я не поверю, грязный ты лгун! — горячо воскликнул Всеслав, однако, не бросился обнять напуганную Ли, значит, поверил...
       — Это твоё право, — я пожал плечами. — Что скажешь, Ли? Солжешь, и Всеслав умрёт. Ты знаешь, что его ждёт. Скажешь правду, я отпущу его. Подпишет бумаги и… будет жить. Ну, Ли?.. Спал я с тобой?
        — Да! Да! — прокричала Ли и зарыдала, отвернувшись, зарываясь лицом даже не в ладони, в рукава платья, как встарь делали русские девушки, прячась от стыда.
      Я посмотрел на Всеслава, торжествуя, и пожал плечами.
      — Ты, Всеслав, напрасно сомневаешься, я вообще не склонен к лжи. А теперь, подойди к столу, подпиши бумаги отречение, и ты свободен. Будет свободна и твоя бабка. У меня не останется в таком случае причин удерживать или казнить вас.
      Но Всеслава не так легко было сломать.
        — Ты лжёшь. Никогда я не поверю, что Ли стала бы с тобой… — его лицо скривилось отвращением. — С тобой, ничтожным… она всегда ненавидела и презирала тебя. Не поверю никогда, чтобы ты ни заставил её сказать! И подписывать ничего не буду, можешь казнить меня, делай, что хочешь, но я не верю ни одному твоему слову!
       — Хорошо… Не захочешь подписать и остаться отстранённым, но человеком, я открою людям, что ты и твоя Ли вообще не люди. Никитин сделал вас, вы искусственные существа. На вас не распространяются законы, вы вне закона, вне мира. Если я объявлю об этом людям, вас даже не распнут, вас растерзают. И бабку вашу, преступницу, по чьему приказу это было сделано. И Никитина, конечно. Так что выбирай, Всеслав, отречься от трона Севера, который ты всё равно никогда уже не сможешь получить, и сохранить жизнь себе и остальным, или…
      — Чем чудовищнее ложь, тем легче в неё верят? — криво усмехнулся Всеслав.
      Я пожал плечами и направился к столу достал документ, написанный рукой Никитина, то есть копию, конечно, оригинал я спрятал в секретное отделение своей сокровищницы, ибо до сокровищницы Вернигоров я пока не добрался, её тайну знали только Правители и наследники, а я узурпатор.
       — Прочти, — сказал я, протягивая ему листки.
       Потом поднял с дивана Ли, потянув её за плечо.
       — И ты прочти, хватит слёзы лить, — я подтолкнул её к Всеславу. Тот закончил читать первый лист, отдал его Ли.
       Ли взяла листок, её пальцы так дрожали, сомневаюсь, что она могла разобрать хоть слово. Но Всеслав обернулся к ней, вырвал листок у неё из рук, и, скомкав, отбросил их.
        — Где подписывать?
        Я показал на лист на столе.
        — Прочти, это твой отказ от всех притязаний на наследство рода Вернигоров.
       Всеслав посмотрел на меня, поднял перо из малахитового писчего прибора, украшенного золотом, сделанного для нашего деда больше ста лет назад, обмакнул в чернила и подписал, широко размахнув подпись так, что прорвал плотный пергамент стальным наконечником.
        — Всё? — не глядя он протянул руку Ли, она тут же вложила в его ладонь свою. — Мы можем идти?
        — Ты — да, а Ли останется со мной, — спокойно сказал я. — Ли моя, и я не отпущу её.
       Всеслав отодвинул её себе за спину.
        — Не получишь. Ту получил весь мир, но Ли не получишь.
        — Мне не нужно твоё позволение, Всеслав. Ли останется, а ты свободен.
        — Я убью тебя, — глухо проревел Всеслав.
        — Вот тогда и заберешь Ли. Если она захочет быть с тобой… Ли! — я повысил голос. — Ты помнишь мои слова? Оставь его!
       Ли не сразу, но вышла из-за спины Всеслава.
        — Ли… — потрясенно выдохнул Всеслав. — Ты что? Ты что делаешь?..
        — Слава… прости…
        — Не сходи с ума, что ты его слушаешь? Я не верю ни одному его слову. Ты же сама говорила мне, что ему нельзя верить, что ж ты… Дай руку.
         Ли покачала головой, отходя от него, бледнея всё больше уже в цвет своего платья.
        Тогда Всеслав взревел:
        — Дай мне руку, Ли! — рванулся, чтобы схватить её, но она отступила ещё, не позволяя коснуться себя.
        — Уходи… — прошептала она.
        — Что?.. — беззвучно проговорил Всеслав, бледнея, как и она и только тёмные брови и глаза выделялись на его лице. Как и на её…
        — Уходи…
        — Я не уйду. Я никуда не пойду без тебя, ты сошла с ума?..
        — Уходи! — вдруг закричала Ли. — Убирайся! Чего ты не понял?! Люблю его, сплю с ним, и это не то, что с тобой, неумелым! Пошёл вон!
      Она быстро наклонилась и, поднимая с пола всё, что попадалось в руки, стала бросать в него.
      — Убирайся! Уходи отсюда, идиот!
      Я ни разу не видел убийства, но сейчас на моих глазах именно оно и происходило. И это было именно то, что мне нужно было от Ли, то, чего я добивался. Потому что с ней Всеслав был сильнее меня, обладающего всем миром, а без неё, преданный ею, он был убит и бессилен, больше, чем убит, более чем мёртв. Однажды он уже едва не погиб, разлученный с нею, теперь, когда она оттолкнула его, он уже не поднимется.
       Всеслав стоял, остолбенело глядя на Ли. Я вызвал рабов, чтобы вывели его. Едва закрылась за ним дверь, Ли, вся дрожа, посмотрела на меня.
        — Ты обещал, что он уйдет отсюда и уедет под охраной, чтобы никто не навредил ему.
        Я тоже оказался взволнован, не думал, что эта мной продуманная до мелочей сцена будет такой, я как-то не думал о том, как именно это будет выглядеть, никогда прежде не присутствовал при таких эмоциональных срывах кого бы то ни было. И не представлял, что я вдруг почувствую то же, что и он, чудовищную боль этого всю жизнь ненавидимого мной мальчишки. И, спрашивается, какого чёрта я должен был это видеть и чувствовать? Зачем это мне? Господи…
      — Что?.. — рассеянно проговорил я, не сразу включаясь. — А… да. Иди сюда.
      Стараясь поскорее сбросить с себя тяжкий морок, наведённый этими двумя, я открыл монитор наблюдения и показал Ли коридоры, где проходил сейчас Всеслав, с ним шли двое моих верных стражников. Ему дали тёплую одежду, куртку и шапку, шарф, которые он отбросил, но стражник поднял и понёс за ним. Вышли на крыльцо.
       — А дальше? — продолжая дрожать, проговорила Ли.
       — Они сели в мобиль, ты же видела.
       Она повернулась ко мне, бледная и дрожащая, мне показалось, она сейчас упадёт.
        — Если с ним что-то случится, если… если он даже ногу подвернёт, я убью тебя, — тихо проговорила Ли. И тут же упала, будто и держалась только с целью мне это сказать.
      Я не знал этого, но в этот же момент Всеслав упал во дворе. Он пошатнулся, падая на колени, его вырвало, после чего он потерял сознание. Впрочем, это только облегчило страже, сопровождавшей Исландцев, задачу. Когда они убедились, что он жив, сделали ему укол снотворного, чтобы предупредить сопротивление, и погрузили в самолёт.
      Ну что же, а мне ещё предстоял разговор с тётушкой. Но спешить не будем. Ли унесли в её покои в сопровождении верного раба Атли. Исландский подарок, между прочим, не шпионят ли они через него, надо бы присмотреться.