Передача

У каждого из нас в детстве были свои любимые передачи. Они отвлекали от повседневной рутины, поднимали из подплинтусных глубин настроение, чему-то учили и на что-то вдохновляли. Собственно, именно для этого их декларативно и предназначали создатели. Но не в тот странный мартовский день, когда я вернулся из школы, огорчённый неудом по математике и вызванной этим событием дракой с одноклассником. Или это ему захотелось тогда подраться — уже не помню. В любом случае, невзирая на свою простоту, нравы в начальной школе сплетались порой слишком хитро.

Угрюмо сидя на диване после проглоченного без энтузиазма ужина, я ждал свою передачу. Хоть уроки и успел доделать до её начала, радости это тоже не принесло: были крупные сомнения, что с домашкой я справился хорошо. По жести отлива барабанил бесконечный весенний дождь, который тяготил мыслью о том, что в серой мороси пройдут коротенькие весенние каникулы через пару недель, а о летних даже мечтать ещё рано.

И вот, когда какой-то унылый дядька закончил свой монотонный бубнёж, появилась знакомая заставка с весёлой песней. Меня очень удивило то, что пришло в голову при виде её. Я понял, что взрослые и тут отмахнулись от меня и всех детей, как обычно любят делать всегда, когда ты жалуешься на свои проблемы, ведь они такие ненастоящие, нелепые, даже смешные. Поэтому, мол, всё у тебя нормально, радуйся детству. И приторная весёлость цветастой заставки была лишь одной из форм этой отмашки. Увы, в столь юном возрасте я далеко не всё мог облечь в правильные слова, а потому осознавал это сугубо интуитивно, образами и их сравнениями.

Видимо, на колющее чувство несправедливости таинственным образом откликнулся этот часовой клочок эфира, так как дальше пошло нечто странное. Куклы, обычно рассказывавшие про что-то интересное из мира животных, растений или науки, апатично сидели в кадре у какого-то кирпичного кафе, внутри которого поглощали изысканные яства и брашна холёные мужчины в строгих костюмах и дамы в вечерних платьях. Кукольные головы поворачивались к большому окну и тоскливо смотрели на великосветскую трапезу. Большой синий увалень грустно качал головой и рассуждал о том, что знания о мире вокруг, таком большом и разнообразном, в сущности, бесполезны и ничего не дают. Ему оппонировали фиолетовая короткошёрстная кукла с бантиком на круглой голове и такой же шароголовый, только оранжевый, мужской персонаж. В ходе дискуссии они постепенно приходили к консенсусу относительно полной бесполезности знаний и умений, составляющих только предмет красования и угождения общественному мнению. Особенно убедительными мне показались аргументы синего громилы, гласившие, что и родители, и учителя всё равно найдут повод придраться к чему-нибудь и дополнительно обесценить этот и так напрасный труд. Понравилось мне и сравнение набитой знаниями головы с подушкой, в которой перья со временем сваливаются и заваниваются, а также сопоставление стремящегося к новым знаниям и навыкам человека с дрессированной  собачкой, что встаёт на задние лапки, передние забавно складывает в мольбе и крутится на потеху окружающим, которые, быть может, дадут замызганный кусок сахара. Впервые за этот день я улыбнулся и почувствовал себя понятым. Злорадство рисовало в моём воображении наших отличников в виде болонок, жалких, ничтожных и писклявых, с заискивающим взглядом выпрашивающих у учительницы пятёрку за очередной пустячный трюк. Одновременно тешила меня и сладкая обида на то, что и мои скромные успехи в учёбе и расширении кругозора не стоят и выеденного яйца, потому что ругать меня меньше не стали, а требуют всё больше. Вот уже все трое смотрели на меня и говорили, что всякое саморазвитие не просто зряшный труд, а ещё и позор для каждого уважающего себя человека, если, конечно, он хочет оставаться собой, а не быть игрушкой общества, состоящего из тех же дрессированных собачек.

«Тайны математики» явили знакомого мне растрёпанного усатого мужчину лет пятидесяти. Измазанный мелом пиджак, казалось, был пропитан скукой всего математического здания. Наконец-таки он сбросил маску увлечённого весельчака и резал правду-матку! Ни арифметика, как говорил он, ни алгебра с этими громоздкими, сложными и скучными уравнениями, ни тем более матанализ не сработают, если ты захочешь возвыситься над миром, обрести свободу от его ржавых оков. Даже если ты стяжаешь успех благодаря зубрёжке формул и непрерывной долбёжке в непреодолимые стены опыта, ты лишь превратишься из дикого зверя в отлично выдрессированное существо, в аккуратного и нелепого пуделя, которому прочие собачки сахар будут кидать из своих сыто отрыгивающих пастей. И уж точно никакие циферки и умничанья по их поводу не избавят тебя от гнетущей неполноценности, не вытащат тебя из твоего законного зловонного угла, где тебе на роду написано сгнить. Это всё тщетная суета, и любой мальчик, глаза которого горят наивной верой в возможность иной, лучшей жизни, неизбежно превратится в такое престарелое, пыльное и никому не нужное жалкое создание, как он. В конце кулак математика наложил меловое пятно на смоченную горькими слезами скулу. «Да математика вообще полный отстой!» — проговорил я вслух негромко.

Дальше была считалочка, несколько минут показывающая и озвучивающая цифру «1», которая пухла, утончалась и вертелась вокруг разных осей. Женский голос терпеливо повторял слово «один», будто для слабоумных.

В последовавшей затем рубрике «Пишем правильно» невероятно грустная и усталая ведущая привела много примеров из своей педагогической практики. Грамотные мальчики и девочки из числа её самых прилежных учеников, вырастая, в сущности, не добивались в жизни никаких успехов. То, что они знали правильное написание слов, постановку ударений и знаков препинания, не дало им ровным счётом ничего, и даже истерическая чванливость на этой почве лишь подчёркивала их безнадёжную ничтожность. Она чуть не плакала, когда говорила, что при встрече с ними ей было противно на них смотреть, потому что видела в этих никчёмных тенях своё отражение. Подвела она итог, указав на отсутствие пользы грамматики как для тех, кто называет себя успешным, кичась очередным набором пустых трюков, так и для проклятых невезением бедолаг, составляющих большинство. «Вот бы мне такую учительницу!» — подумал я с невесёлой весёлостью.

На потемневшем экране на манер уже виденной считалочки демонстрировалась буква «а», что аналогично корчилась и раз за разом терпеливо называлась, видимо, чтобы её затвердили даже в самом отсталом уме.

В рубрике «Страны мира» показывали Бразилию, куда, по словам диктора, никогда не попадёт ни один из зрителей, потому что далёкие страны, океанские просторы, которые лежат между ними, небо над головой и космические дали в его запредельных высотах достижимы лишь для людей, которые могут широко и уверенно шагать, а не семенить, трусливо озираясь, как подавляющее большинство уже выросших и растущих ребят и девчат. Смягчившись, женский голос попросил не расстраиваться по этому поводу, потому что, во-первых, показанные обитатели фавел — такие же ничтожества, как и мы, которые до самой смерти не увидят ничего иного, чем замусоренная родная (это слово было произнесено с подавленным ироническим смешком) среда обитания; а во-вторых, потому что вышеупомянутые широкошагающие — такие же ничтожества, просто могущие позволить себе чуточку больше. Подытоживая, невидимая тётка подчеркнула, что путешествия, — в числе которых поездки в деревню к престарелой неудачнице-бабке или к родне в другой загаженный город, а также посещение фешенебельных курортов и вилл с плаванием на дорогих яхтах — это всегда просто перемещение из одной точки на глобусе в другую, которое может дать выигрыш лишь в отношении качества окружающего дерьма, в котором всем нам приходится киснуть. Люди не выносят из своих странствий никакого ценного опыта, способного освободить их от кривляния в нелепом спектакле цивилизации. А поскольку эти шатания по земному шару суть бесполезная трата энергии, меняющая лишь незначительные декорации, то, даже считая себя преуспевшими, мы вынуждены смиренно источать зловоние своих жалких жизней на помойных задворках и благоговейно почитать неудачников чуточку меньших, чем мы сами. Слышать это было до слёз обидно, но неожиданно отрадно.

Последовал ролик про конголезских детей. Во всё продолжение романтической песни негритята со смехом валялись в грязи, а время от времени показываемая идиллия перемежалась кадрами с занятыми тем же свиньями в загоне.

«Сделай сам», обычно самая занятная рубрика этой передачи, была такой же депрессивной. Вялый и апатичный ведущий, видимо, был сильно пьян. Растрёпанный, он сидел на полу среди сваленных с полок и разломанных прошлых поделок и слегка раскачивался. Он хрипло и размеренно поведал, что руками мы только возводим стены своей тюрьмы, создавая вещи, по полезности ничуть не превосходящие наши пустые жизни. Потом мы цепляемся за эти вещи, а на них садится пыль, они рассыхаются и гниют, заражая гниением наши умы и души и, словно якорь, не пуская наши утлые судёнышки, недоделанные и пробитые во многих местах, никуда из застоявшихся вонючих и мёртвых вод. Хлам, создающий хлам — вот она, огорчительно-правдивая картина нашего существования. А мы только и пытаемся разубедить себя в собственной ничтожности любым путём, для чего наши поганые шаловливые ручонки делают из даров природы потребный лишь таким отбросам, как мы, мусор. Эту мысль он сопроводил приступом сокрушающего буйства, в ходе которого доломал оставшиеся приспособления и игрушки, что так старательно делал в прошлых выпусках. Я прослезился, но, чёрт возьми, как же мне было хорошо! Остановившись, он сказал, что быть дрессированной собачкой, выстраивающей вокруг себя тлен, невероятно стыдно и что истинным милосердием было бы обрезание рук, а не того, что обычно предназначается для этой процедуры. Подлинная работа, по его словам, посильна лишь бесконечно мудрой природе и увенчавшим её действительно высшим существам, а наша тщетная возня выглядит нелепым и глупым танцем, попусту её дары расточающим. Пуская по щекам горячие ручьи, я понимал, что мама, папа, бабушки, дедушки, я и все мои одноклассники с их семьями — все мы просто смешной и бесполезный мусор, и это понимание делало мне больно и приятно.

После короткого ролика, где мозолистые руки раз за разом брали из стопки лист бумаги и складывали его пополам, тщательно показывая каждый сложенный лист, снова появились куклы. Теперь они сидели на скамейке в парке, а неумело нарисованный город за их спинами пылал кое-как намалёванным пламенем. Синий громила весело сказал, что нам может показаться, будто теперь мы всё поняли про этот мир, но обольщаться не стоит: нам его никогда не постигнуть. Но фиолетовая кукла, распахивая сегмент своей шарообразной головы заверила, что расстраиваться не нужно, потому что это невозможно: мы, собственно, никогда в строю и не были. По причине безнадёжной ущербности мы никогда не сможем превозмочь свою природу, состоящую в разведении вокруг себя беспорядка и безысходности. Глядя на выходящие из-под наших рук ужасающие несуразности, нам остаётся лишь продолжать утешать себя утомительной мастурбацией своих простых, мелких и бесполезных делишек. И всякий успех, образно говоря, — это лишь признание подобия твоих деяний творимому чуть лучше дрессированными собачками. А если уж это — единственное, на что мы способны, то ничего иного, кроме как жить с подобным бременем, нам не остаётся. И пока мироздание нам это позволяет, значит, у нашей бессмыслицы есть какой-то неведомый высший смысл, вокруг смутных догадок о котором и следует строить своё существование. А может, никакого смысла никогда и не было. На сей назидательной ноте куклы весело попрощались до завтра.

Я сидел перед телевизором и плакал. Этот странный, нетипичный выпуск привычной и любимой передачи подарил мне подлинный катарсис. Я очистился внутренне, с моей души был снят огромный гнёт. Понимание бессмысленности стараний и своего места очень меня успокоило и погасило многие страхи. Не скажу, что эффект был долгий: уже через несколько дней всё вернулось в привычное, уныло извивающееся сухое русло, время от времени омываемое слезами обиды и разочарования. На следующий день я робел включать телевизор, опасаясь новых откровений, но в этот и во все последующие разы то была прежняя детская программа, которую я продолжил смотреть с обычным своим интересом. Весенние каникулы лишь наполовину были испорчены дождём, что немало обрадовало. Иногда я заговаривал с одноклассниками о том странном мартовском выпуске, но разговор не клеился. Кто-то стыдливо давал понять, что это очень личное, кто-то затевал со мной драку, наряду с тумаками давая понять, впрочем, то же самое. Но в одном, полагаю, мы сходились наверняка: в тот обливавшийся нудным весенним дождём вечер с нами говорила сама вселенная.

09.12.25