Актёришко

     В театре «Sur Rempart» праздновали премьеру.
     Подвыпившие артисты дотанцевали сменившую фокстрот мазурку и бодро рассаживались за столики, отодвинутые к краям просторного фойе. Атмосфера царила самая удивительная, дружеская, и располагала к задушевности и уюту.
     – Семён Алексеевич, – спросил молодой актёр Володя, – Вот вы всегда веселы, всегда шутите, поёте... Неужели никогда не случалось с вами каверзы в театральном кругу? Среди нас или прежних друзей-артистов? Должно же происходить и грустное в нашем, по меткому выражению Д***, клубке целующихся змей?
      Семён Алексеевич Колпаков, ещё не совсем старый и - зависимо от прихоти режиссёра - то простой, то ведущий актёр театра, ко всему общий любимец, остановил руку с бокалом красного грузинского, отчего лицо его сделалось нарочито-серьёзным, грозно посмотрел на бокал, на собеседника, на бокал, не торопясь отпил, расплылся в улыбке и сел.
     Семён Алексеевич! Сам себя называл он комически нежно: актёришко. Или просто Сёмка.
     – Как ни странно, со мной - нет, – ответил он. – А вот занятная история с одним моим другом, отчего же, была-с...
      Актёрская братия, выпивая и закусывая, повернулась к нам.
     – Была-с, – повторил Колпаков, отправляя в рот кружок салями; и все устроились слушать. Соседний столик придвинулся. Поодаль режиссёр и внештатная поэтесса что-то обсуждали с помрежем; гости подходили к столам.
     – Один мой друг-однокашник, – начал Колпаков, – небезызвестный на другой окраине страны, потому фамилию не назову; скажу лишь, что мы тёзки, что возрасту в нём почти как во мне, разница года три. Мне шестьдесят с хвостиком, стало быть ему чуть меньше. Так вот... не так давно мой друг как раз попал в нелепейшее, можно сказать несчастное положение, отравившее ему жизнь. Он влюбился. Нет, это не была влюблённость как мы её обычно знаем – мальчика, юноши, мужчины. Здесь  другое. Это была любовь-дружба, любовь отца к дочери-сокровищу, художника к наблюдаемой природе, наставника к любимому ученику. Любовь человека отчаявшегося встретить правду и красоту – к нежданно пришедшей правде и красоте. К слову, предмет был достоин обожания и довольно прелестен. Звали её, скажем... Аля... да, пусть так - Алина Семёновна Луговая.
     Мой друг всегда был против прилепленного с театральной юности обидного ярлыка "целующейся змеи". Актёрскую стезю посвятил он подспудным поискам событий, лиц и фактов, опровергающих этот сомнительный догмат. Но, к несчастью, в конце концов и он убедился, что это должно быть так и есть, раз уж озвучено гением эстрады. Всё меньше оставалось лиц, фактов и событий. Он вдруг с сокрушением понял, что мир людей, который почитал оболганным, в который верил, и от которого ждал правды и красоты – мир этот серьёзно болен. Характер его стал портиться; случился регресс в быту и профессии - от здравого эскапизма в прокрастинацию. Он вдруг стал замечать в коллегах и друзьях признаки ненавистного догмата.
      Актриса... скажем... Елизавета Страусова, очень хорошая актриса, недурна собой и неплохая исполнительница романсов, возомнила себя звездой первой величины и непрестанно смотрится в зеркало как нарцисс в воду.  Любимый предмет сопровождает её везде; верно, она прячет его в рукаве и вынимает с видом, говорящим: "Дайте-ка погляжу и всем покажу как надо выглядеть!" Заметив на себе прыщик, она вертит зеркалом в поисках ракурса, не видящего изъян.
      Или вот... Иван Гаврилович Черепицын, человек неплохой, не бездарь, но всегда на вторых ролях, – вдруг стал похож на известного библейского персонажа с характерно заострённой бородкой, только что без денежного ящика за спиной. Самое ужасное - стал похож не только внешне.
     Или Ниночка Репешкова, совсем молоденькая дебютантка, удачно вписавшаяся в мебель "Вишнёвого сада", сочла удобным покрикивать на коллег много старших и опытных и делать замечания.
     Даже те избранные, которых мой друг искренне любил, всё чаще выказывали признаки натуры. Один отказался от роли невыгодной потому, что мала; второй – что фигура не первая, а слов много. Этой пьеса не нравится, той два состава поперёк горла...
     Mon ami прощал им всё и любил по-прежнему, но с налётом досады, которая, впрочем, легко смывалась при радостной встрече и лобызании. Он продолжал служить сцене, но уже без прежнего задора. Без особого рвения учил скучные неинтересные роли. Стал хворать расстройствами сердца и сосудов, как это бывает у нас. Нелюбимые работы не радовали, хотя и получал он за них очередные грамоты, звания и эту старую куртизанку славу.
     А самое главное: желанные пьесы! Пьесы, о которых он многие годы просил режиссёра, и в которых мечтал сыграть кого угодно, хоть кота! – так и не были поставлены. И совсем поразительным стало однажды вдруг, а потом и ещё раз, услышать, как режиссёр приписывает ему слова и пожелания, которых он никогда не произносил и не выражал! Выходит... режиссёр после тридцатилетнего общения совсем его не знает?! И не стремится узнать? Для чего же он был нужен все эти годы? Для мебели? Как вспомогательное средство построения режиссёрской карьеры?
     Однажды, в начале театрального сезона, несмотря на серьёзную болезнь, требующую длительной отлучки для лечения, поддавшись уговорам режиссёра - выручить спектакль, выйдя взамен уволившегося артиста - пришёл на репетицию очередной трёхочковой пьески и он, уже отчаявшийся искать правду и красоту.
     Пришёл - и встретился с ней глазами.
     Он сразу понял, что это она.
     По своему всегдашнему обычаю, облобызав друзей и коллег он, не в силах совладать с собой, на радостях легонько чмокнул и новенькую в макушку, никак не выдавая волнения. Позволил себе этот простой отеческий поцелуй, потому что с виду она была очень молода, несмотря, что лет тридцати. И потому что увидел: она – другая! Она совсем другая. Скромность и смирение. Не звездится, хотя давно могла бы; ни капли спеси, ни на волосок снобизма. Прочёл в этих родных, чистых как кристалл, чуть испуганных глазах – что и не свободна и слегка одинока; прочёл совсем не беззаботное детство, и неполную семью, и добрую её глубочайшую верную душу, и живущее в правде и красоте сердце, умеющее любить и отдавать. И твёрдую как кремень волю.
     Бедняга боялся поверить в то, что в ней всё так, как ему увиделось в какую-то ничтожную секунду, смел лишь чувствовать это. Но... испорченный характер требовал проверок и подтверждений! И подтверждения сыпались на его голову во время редких репетиций, как драгоценные перлы с разорванного ожерелья. В их короткие встречи в театре он больше обычного валял дурака, проказничал, капризничал; а сам зорко следил за ней, то задавая провокационные вопросы, то наблюдая реакцию на коллег; подмечал движения лица, наклонности, и уверялся: это несомненно она, та, с которой он давно мечтал сыграть что-нибудь очень любимое, радостное, трогательное, западающее в душу и полезное. Та, для кого он хотел жить на сцене, видеть другом семьи, и с которой в тесном кругу друзей-подруг отмечать праздники, петь песни, ставить сценки, капустники, а встречаясь и прощаясь – обнимать и дарить, как и всем любимым своим друзьям, крупицу тепла и счастья.
     В первую же встречу он, по протекции режиссёра, охотно подвёз её в стареньком своём экипаже с репетиции домой в отдалённый район.
     Он был ошарашен, растерян. Так испугался ошибиться в этой прекрасной инопланетянке, что почти всю дорогу неловко молчал вместо того, чтобы говорить, говорить, спрашивать... Было неловко и ей – оттого, что доверилась совсем ещё незнакомому человеку и оттого, что так затруднила его. И совсем неловко стало ему когда, выходя, она робко предложила денег за извоз. Почти с дочки! с подруги! с сестры по подмосткам! – взять деньги?! Неужели он в ней ошибся... Нарочито грубо спародировав злодея, он отказался: убью! И тут же пожалел о том, увидев перемену в её глазах. Но надо доиграть обиду - развернул экипаж и уехал.
     "Нет, не ошибся, – рассуждал он по дороге домой. – Всё правильно: она не захотела остаться обязанной и неблагодарной. Господи, ну почему я, старый дуралей, так её напугал! Было бы объясниться, что теперь ведь мы друзья, теперь мы свои, какие деньги, что ты! Но она, умница, всё поняла сама..." - корил и успокаивал он себя без конца.

     Семён Алексеевич хорошенько глотнул из бокала.
     – А что же здесь неприятного и грустного? – заметил Володя, – Вполне себе  радостная встреча. Ведь мечта-то сбылась.
     – Сбылась... да не совсем, – улыбнулся рассказчик. – Так не совсем, что лучше бы и не мечтать. Скоро он понял, что ей совершенно не нужна дружба с ним, с его кругом – разница в возрасте, интересах, вкусах, расстояниях...  Он был разбит, подавлен. Своя дочь у него погибла не родившись. А всего-то и хотелось: взять на руки эту прелестную малютку, отечески прижать к себе и нежно качать как колыбель; согревать и дарить; вести и помогать, и... учиться у неё. Да-да, учиться у неё! Заново учиться - оживать, становиться добрым и светлым; учиться чистоте, искренности, правде и красоте!
      Он понял и первейшую свою ошибку: не надо было её проверять! Сомневаться. Наводить справки, получать подтверждения догадкам. А просто верить. Успокоиться и жить как обычно. Глядишь, всё бы само пришло.
      Не зная как подступиться к ней теперь и чувствуя, что время уходит вместе со здоровьем, а приручить её как в сказке Экзюпери не получается, он торопился и запутался сам, а она нелепое его поведение истолковала, к великому его стыду и ужасу, как знаки внимания старого отвратительного ловеласа.
     Оправдываться не стал.
     Спектакль они несколько раз отыграли. А потом она куда-то пропала, и на её роли осталась актриса из другого состава.
     "Как ты могла! – не узнав меня, так подумать?" – даже этого не высказал он ей; и: "Как я мог! – так бездарно сыграть свою главную роль, живительным дождём выпавшую после тридцатилетней засухи..."

     – Вот до чего доводят глупые детские мечтания – допроверялся! – улыбнулся балагур Сёмка и потянулся за гитарой.
     Все наперебой запросили что-нибудь эдакое. Колпаков взял аккорд и запел старую добрую всеми любимую. Зал вдохновенно подпевал.
     Скатившейся на потёртую деку маленькой прозрачной капли не увидел никто.

     Четверть часа спустя веселье продолжалось под музыку на танцполе. Колпаков подошёл к приоткрытому окну за ширмой, где на двух столиках томились в ожидании нарезки, сладости, десерт.
     С улицы пахло снегом. В тёмном воздухе порхали крупинки инея. Медведица в белой искристой шубе сияла совсем близко.
     "Удивительно, - думал Колпаков, - удивительно... Всё-таки я мастер аллегории. Гениально запутал. Никто себя не узнал..."
     Равнодушно протарахтел автобус с узловой. Звёзды придвинулись вплотную, понимающе улыбаясь - щербато, по-домашнему, по-детски.
     - Ничего. Только бы она... Только бы она узнала, - шептался с ними Сёмка.
     Где-то там, среди них, посреди едва весомого бездонного ночного купола, переливается своей неповторимой, бриллиантовой радугой и её звезда.
     - Не исчезай, - шепчет ей Сёмка, и лицо его светлеет. И руки силятся вспомнить забытое движение тихой-тихой колыбели, хранящей и баюкающей маленькое бесценное сокровище.