Мой хрустальный Кубок Огня

ГЛАВА ПЕРВАЯ. УТРЕННЯЯ ПОЧТА СОБАКИ БАСКЕРВИЛЕЙ.

Москва. Июль 1980-ого.

Я вышел в июльский солнечный двор, сжимая в кармане кулак с серебристым гривенником. Недавно мне исполнилось пять лет, но уже в этом возрасте я был предоставлен сам себе. Впереди больше месяца беззаботных деньков в олимпийской Москве, прежде чем придется снова ходить в ненавистный детский сад.

Во дворе, как и вчера, и позавчера, было пустынно. Пропали даже вечносиние алкаши, что слонялись прежде в поисках приключений. Все друзья разъехались по деревенским родственникам, пионерским лагерям, а некоторые, особенно мажористые, укатили к морю. Поэтому, мой день этим летом начинался с прогулки к ближайшей школе, где иногда можно было познакомиться и поиграть с младшими школьниками, которых родители сплавили на время каникул в городской летний лагерь.

Но на площадке перед школой, к моему сожалению, никого не было, и я решил пройтись по узкой тропинке, протоптанной среди высокого разнотравья, что опоясывало школу по кругу вдоль забора. Через два года здесь случится забавная история, пазл которой я буду складывать ещё семь лет.

Гуляя, или точнее, бездельничая в зарослях августовской зелени, которую в начале восьмидесятых годов в Москве никто и не думал скашивать, я, неожиданно, столкнулся нос к носу с огромным догом пепельного цвета, ростом ровно с меня. Этакая Собака Баскервилей – редкая порода даже для окраины столичного города. Я застыл, скорее от неожиданности и габаритов пса, чем из-за страха. Мы стояли и смотрели неотрывно друг другу в глаза; уши псины были острыми, как два наконечника индейских стрел, а губы морды провисали и видны были розовые, почти красные, дёсны, что придавало животине вид дикой кровожадной нечисти. Быстро потеряв ко мне интерес Собака Баскервилей посеменила дальше на своих длиннющих лапах, а из высокого чертополоха следом вышел хозяин собаки. Я сразу узнал его! Его знали все! Это был молодой дядя, в легкой серой куртке, под стать цвету огромного дога. Я стоял, раскрыв рот. Мужчина взглянул на меня и, увидев моё изумление, хмыкнул, то ли над моей застывшей физиономией, то ли от досады, что его узнали. Я был внимательным и наблюдательным с детства, поэтому запомнил его лицо очень точно. Каждое воскресенье, в одиннадцать часов утра, это лицо появлялось в телевизоре и вело музыкальную программу «Утренняя почта». Это был Юрий Николаев. Скрылся он в зарослях также быстро, как и появился.

Следующие семь лет я рассказывал про эту встречу всем родственникам и друзьям, но те, зная, что Лёха не фантазёр и не трепло, только недоумевали, разводили руками, силясь поверить в реальность истории о забредшей в Бибирево, на окраину Москвы, советской телезвезде.

И вот, на городском празднике, около нашего Дома Пионеров, возвели эстрадную сцену и ведущим на концерте был именно Юрий Николаев. Я попаду на праздник случайным образом, просто проходя мимо. Правда, кто знает, какие у судьбы планы на нас?
- Друзья! – ведущий начал выступление. Я рад сегодня быть вместе с вами на этом празднике. И я здесь не случайно, ведь район Бибирево и мой родной район. Да-да! Я прожил здесь много лет. Вот в этом самом доме! – и он показал рукой на дом, прямо на другой стороне улицы, напротив Дома Пионеров.

Так ведь моя давняя встреча с известным собачником произошла буквально в двух домах отсюда! Пазл из детства сложился.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ОЛИМПИЙСКАЯ НАГРАДА.

Я снова стою посреди, как будто вымершего, двора, сжимая в кулаке десять советских копеек. На время Олимпиады в столичных магазинах появились невиданные прежде товары и продукты. Больше всего мне запомнились кофейная жевательная резинка, сливки в оранжевых треугольных пакетах и пепси-кола в длинных стеклянных бутылках. Но на те деньги, что есть у меня, этого не купить. Поэтому, я решил направиться к автоматам с газированной водой, где, частенько, вёл свой бизнес на доверии, как я его теперь называю. Автоматы были расположены рядом с большим магазином «Табак», в который неостанавливающимся потоком шли мужики за сигаретами. Бизнес-процесс был по-советски прост. Газировку можно было купить только на три копейки с сиропом и за одну копейку без сиропа. Я смотрел на посетителей, выходящих из табачного магазина и, как только кто-то из них закуривал, стоя на крыльце, подходил и просил разменять десять копеек, чтобы попить газировки, конечно же, с сиропом. И, конечно же, никто из советских трудяг не заморачивался отсчитыванием маленькому пацану нескольких монет, а просто отдавал по трёхкопеечной монете, часто по две или даже по три монеты сразу. И за двадцать минут денег набиралось столько, что хватало не только на стакан сладкой газировки, но и на эскимо, что продавалось тут же в киоске «Мороженое». Было только два правила: не просить размен у женщин, которые сразу же, на корню, подрывали мой бизнес разменом, и не светиться в одном месте слишком часто, ведь была ещё пара точек в нашем районе с газировочными автоматами. Сейчас, спустя столько лет, я сам иногда не верю, что мог в пятилетнем возрасте вести такое прибыльное дело.

Именно в такой удачный день я шел домой по праздничной Москве. Был я чистюля и любил порядок – этакий перфекционист, но в те времена даже слова такого никто не знал. На многих улицах чернел свежий асфальт, газоны выровняли и засадили цветами. В витринах некоторых магазинов появилась олимпийская символика. Самые дальние московские дворы привели в порядок. Свой район я знал очень хорошо, даже слишком. Прожив здесь следующие несколько десятков лет, будучи криминалистом в милиции, я мог по уголку фотографии, сделанной у любого подъезда или магазина, на углу крыши дома или гаражной стоянки, определить место фотосъемки. Вот и сейчас, я сразу заприметил оранжевую «копейку», которая прежде не приезжала в наш район. Автомобиль был похож на милицейский, но без мигалки и без полос по бокам кузова. Однако, привлекло меня не это: между колесом машины и бордюром лежал большой кусок то ли доски, то ли мокрого картона. На фоне чистой олимпийской Москвы этот мусор вызывал во мне детское чувство несовершенства сегодняшнего дня.

На следующий день я снова отправился на поиски приключений той же дорогой и вспомнил про злополучный мусор, портивший праздничное настроение. Я надеялся, что дворник, убираясь во дворе, привёл всё в порядок. Но… Пройдя мимо стоящих оранжевых Жигулей, я снова увидел этот кусок мокрого, невысыхающего на июльском солнце, картона.
- По пути будет помойка. Подберу и выброшу. Главное, чтобы никто не увидел. Это ж глупо, - подумал я, развернувшись, посмотрел по сторонам и пошёл к машине. Я нагнулся и ухватил мусор двумя пальцами, как дохлую крысу. К моему удивлению, это оказалась сильно запылившаяся, пролежавшая не один день, водительская кожаная сумка, этакий прообраз барсетки из девяностых, с металлической блестящей молнией и длинной ручкой. Я, волнуясь, потянул за пуллер молнии, и она с характерным жужжащим звуком легко открылась. Внутри было множество чистых документов. Паспорт, ещё паспорт, водительское удостоверение, талон техосмотра, какие-то сложенные вчетверо бумаги, и … Меня обожгло. И пачка денег. Сто, пятьдесят, пять, ещё сто рублей. Я застегнул молнию, прижал к груди пыльную сумку и посмотрел по сторонам. Во всём дворе ни души. И побежал домой.

Жил я на первом этаже. Забежав в подъезд, я нырнул под лестницу и открыл сумку. Двести семьдесят три рубля и множество документов, назначения некоторых я даже не представлял. Деньги я умел считать хорошо – все-таки вёл свой бизнес на доверии в пять лет. Понимая, что эти деньги потратить легально не смогу, я пришёл домой, всё рассказав маме и отдав сумку. Позже приехал отец и, изучив документы из барсетки, не на шутку разволновался. Тогда я не придал этому особого значения.

Мама поступила нестандартно. С милицией родители будущего эксперта-криминалиста связываться не захотели, просто отправили с почты срочную телеграмму по адресу в Москве. В найденном паспорте женщины домашний адрес был на улице Больщой Спасской, дом 8. Жили мы далеко от метро. Мама была на восьмом месяце беременности, а отец посередине рабочей недели не мог ехать в центр города, поэтому это было удобное решение.

На следующий день раздался звонок в дверь. Я рисовал в комнате и не сразу вышел на звук разговора. На пороге стоял мужчина, лицо которого я совсем не запомнил, несмотря на свою внимательность. Интереснее был разговор.
- Все документы целы. Их так было бы сложно восстанавливать, - радовался мужчина. – Главное визы нашлись – без них никак. Повторно уже не получить!

Он вытащил деньги из сумки и протянул их маме.
- Возьмите! Вы нас так выручили! – настаивал гость. – Сколько у вас детей? – спросил он, увидев меня выходящим из комнаты.
- Трое, - посмеиваясь ответила мама и положила руку на свой беременный живот.
Только сейчас в коридоре я увидел женщину, стоявшую за спиной мужчины. Она что-то сказала ему.
- Возьмите деньги, - настаивал мужчина. – И вот, вазу от нас. – Женщина достала из сумки хрустальную вазу, на которой красовалась эмблема Московской Олимпиады.
- Нет, деньги не возьму, - сказала мама, - а ваза пригодится.

Женщина осторожно протянула мне вазу как хрустальный кубок, и не отпускала, пока не убедилась, что я крепко держу свою награду.

Через несколько лет мы вместе с отцом смотрели по телевизору, сидя на диване, очередное соревнование по конькобежному спорту. Он, подставив стул под вытянутые ноги, в очередной раз защелкал пальцами, как Леонардо Ди Каприо в известном меме, и воскликнул:
- О, о, Петрусёва, Петрусёва! – указывая на телевизор.
- Ты фанат Петрусёвой? – ехидно спросил я. – Каждый раз за неё болеешь.

Так я узнал, что в Летнюю Московскую Олимпиаду-80, за мою внимательность и наблюдательность, мне вручила хрустальный Олимпийский Кубок олимпийская чемпионка Зимних Олимпийских Игр в Лейк-Плэсиде в 1980 году, многократная чемпионка мира, десятикратная рекордсменка мира по конькобежному спорту Наталья Анатольевна Петрусёва.
Мой Олимпийский Кубок, мой Кубок Кубков, мой Кубок Огня, если хотите, и по сей день хранится у меня дома как память об олимпийской чемпионке, олимпийской Москве и олимпийском детстве.