Memento mori

Строчка крутится в голове «9-ого района»: «Ты знаешь, всякое бывало в этой жизни у меня. Девчонок много, денег много, а бывало ни рубля…». А вот рассказать и захотелось «о всяком».

Переносимся в 2012 год. Я заканчиваю институт, учусь на «отлично», тренируюсь, работаю после учёбы в спортивном клубе, организованном моим отцом и, конечно же, пишу диплом. Дел круговерть, каждый день плодотворный и со смыслом. И, как обычно, февраль-март с традиционными 23 февраля с 8 марта. Ничего не предвещало беды…

У моего старшего брата была жена – Тамара, с которой он прожил без малого 21 год. В нашем местном околотке фраза: «Мы с Тамарой ходим парой» имела вполне себе реальный портрет.

Грамс Тамара Данииловна была родом из посёлка Кия района имени Лазо. Этническая немка. Помню рассказ из детства о том, что бабка Томы не признавала её как внучку, потому что она писала левой рукой. Здравствуй, нацистская пропаганда. А брата Томы перестала считать своей семьёй, когда он женился на кореянке. Дальше ещё интереснее: дочка Тамары Юля носила очень редкую для наших мест фамилию Варады, потому что её отец, в свою очередь, был венгром. Отношения с падчерицей не сложились у моего брата, потому что всё своё детство, проведённое в нашем доме, Юля жила с двумя пьющими «родителями» - и, конечно же, аккуратно по достижению совершеннолетия в 2004 году, предпочла покинуть «неродные пенаты».
По молодости лет, когда здоровья было побольше, брат напару с Томкой могли запивать неделями. Тамарка в последствии говорила мне, что, конечно же, пить вместе – это ещё куда ни шло. А ты попробуй его трезвым потерпи! Кличка у Олега была на деревне «Бешеный», за приступы неистовой ярости, в которые он мог впадать по пьяни.

Один из самых ярких примеров этой ярости для меня – это 1 января 2002 года. Мы с отцом этот Новый год отмечали в ресторане «Новый век» и вернулись под утро. Я вошёл в дом первым, и в прихожей обнаружил Тамару, лежащей избитой в луже крови. Happy New Year! Детальные подробности скандала мы так и не узнали. Да, кстати, Олег очень любил Тамару — это же так и называется: «Бьёт, значит любит». Кстати, они так и не расписались – всю жизнь так и прожили «гражданским браком». А Тамаркина жизнь прервалась глупо и от этого не менее трагично: в ночь с 8 на 9 марта 2012 года, пьяная Тамарка замёрзла в сугробе, не дойдя считанные шаги до дома. Олег, в этот момент, пьяный спал дома.

Все годы своего студенчества я прожил в спортзале: уже приближаясь к совершеннолетию, я понял, что «два медведя в одной берлоге жить не могут», поэтому в 2007 году перебрался к себе «в подземелье»: спортивный клуб находился в цокольном этаже гимназии №8, в помещении бывшего тира, отремонтированного и приведённого в надлежащий вид.

Ранним утром, меня застал звонок отца и я, буквально бегом покрыл 4 км до дома, а там обнаружил такую картину: безжизненное тело, лежащее посреди комнаты и, захлёбывающийся в рыданиях, старший брат. Батя потом сказал мне, что в тот момент он впервые в жизни «растерялся». Мне было на тот момент уже 22 года и все дальнейшие события, мы восстановили только по рассказам очевидцев: я схватил телефон, начал обзванивать скорую, милицию (тогда ещё), морг, ритуальные агентства, родственников в районе имени Лазо, и начал чёткими, повелительными фразами раздавать указания. Вся организация похорон легла на мои плечи, потому что вкупе с телом, напоминающим куклу (я абсолютно отказывался верить в тот момент, что недавно ещё это был живой человек), мне достались два нетрезвых мужика, абсолютно не отвечающих за свои действия.

Я до сих пор не могу забыть морг на Истомина: листочек-памятку, данный мне в руки работниками морга, в котором написано, что нужно привести: полотенце, расчёску, мыло, мочалку, помазок, бритвенный станок (он полагается и мужчинам, и женщинам), чистую одежду.

Помню женщину-врача, которая вела учёт умерших и поразила меня своей рациональностью, чёткостью отдаваемых приказаний, многозадачностью (она раздавала при мне указания двум бригадам скорой помощи и вела телефонный разговор, корректируя работу людей, находящихся на том конце провода). Она объяснила мне кто, куда, зачем, во сколько, и что с собой взять. А когда в половине двенадцатого, я порядком измотанный всеми произошедшими событиями, был направлен в ЗАГС за свидетельством о смерти и промолвил «До свидания!», она посмотрела на меня исподлобья и спокойно промолвила: «Дурак, ты Димка! Прощай!».

Деньги на похороны у меня тогда были, потому что мне как раз выдали тогда «ректорскую стипендию», которая составляла примерно 500% от академической, суммой около 12 000 рублей: баснословные деньги для студента в 2012 году. Плюс деньги, отложенные на аренду спортзала и личные сбережения. Этого хватило на похороны «под ключ». Родственники Тамары организовали транспорт до Кии и место на кладбище.

Те события не прошли для меня даром: я затемпературил, и три дня организации похорон протаскался по инстанциям. Плюс к этому, надо не забывать, что мне оставались считанные недели до последней сессии перел выходом на ГОСы. В нашем спортивном диспансере раз в полгода, начиная с 2009 года, я проходил УЗИ сердца. Это началось после случая с погибшим прямо на игре хоккеисте Черепанове – в те годы с этим было очень строго. Татьяна Васильевна Лецкина – врач, которая всегда делала мне УЗИ, через полгода после произошедшего, в сентябре, задаёт мне вопрос: «Что ты делал эти полгода, мой мальчик? У тебя рубцы на сердце…». Я подробно рассказал ей эту историю. Она, пристально глядя на меня, ответила: «Ещё легко отделался…».

С братом я не разговаривал год. До следующего потрясения…

Мой отец был 1946 года рождения, хотя в паспорте стоял 1945 год. Обучаясь на первом курсе мединститута, ему прибавили один год, чтобы он имел возможность выступать за сборную института по тяжелой атлетике по ДСО «Буревестник»: в те времена многие делали себе такие приписки. Это имело смысл и для более раннего выхода на работу и пенсию.

Осенью 2011 года мы чинили с отцом крышу, отец грубо нарушил технику безопасности и рухнул с достаточно приличной высоты на землю с лестницы. Я стоял на нижних ступенях лестницы в тот момент. Упал, вскочил и попытался кинуться к нему, чтобы смягчить падение, но не успел: хотя всё было для меня в тот миг, как в замедленной съёмке. Батя резко сел, у него брызнула из носа кровь. Я подбежал к нему, велел не вставать, побежал за полотенцем, а он сидел примерно, как Винни-Пух из советского мультика: несколько минут не мог понять происходящее.

Позднее этого случая, добавился ещё один глупый, досадный и не менее фатальный для всей общей картины случай: батя обварился в бане. Будучи нетрезвым, поскользнулся и упал задницей в тазик с горячей водой, а спиной прислонился к горячей печке и жарился так несколько минут. Итог: ожоги третьей степени и болевой шок. Я бегом примчался из спортзала и увидел ужасающие раны: лоскутами слезающие со спины куски кожи и мяса. Начался долгий процесс реабилитации: это была пытка для нас обоих. Отец испытывал такие боли, что в качестве анестезии, чтобы хотя бы вздремнуть немножко нервным сном в забытьи, выпивал каждые четыре часа по стакану спирта, напополам разведённого с водой. И так больше месяца. Я заходил домой трижды в день: до и после учебы, а также поздним вечером, чтобы обработать рану, а также понемножку срезал корочку, смачивая всё раствором перекиси водорода и удаляя гной. После долгих двух месяцев, отец решил уйти на длительное голодание: по его мнению, это помогло бы восстановиться поврежденным тканям быстрее. 34 дня, из которых первых 4 – насухо. Я не буду пытаться оправдать эти действия. Помню ясно только одно: страшных келоидных рубцов удалось избежать. Кожа стала розовенькой, как у молочного поросёнка. Но спирт, ребята! Мать его, спирт! Сейчас я уже понимаю, какой непоправимый вред здоровью отца был нанесён в тот первый период заживания этого страшного ожога. Впоследствии, у отца возникли порочные движения: он стал частенько ходить со скрещенными руками на животе, памятуя о том положении тела, в котором ему было наименее болезненно переживать заживление.

В мае 2013 года отец ушёл на последнее для себя третье многодневное голодание: 44 дня. После 39 дня сознание стало угасать, он отказался принимать воду и скончался 24 июня 2013 года. Только не думайте, что мы не спохватились и не пытались его спасти! Когда он ещё был в сознании мы несколько раз с Олегом вызывали скорую: первый экипаж он покрыл матом и отказался от госпитализации. Это было в пятницу. Потом было ещё несколько попыток вызвать экипаж, в том числе и психиатрический, который ответил: дескать, он не буйный, поэтому принудительно его забрать мы, мол, не можем. Короче говоря, мне пришлось столкнуться с административными проволочками, предписаниями и т.д. В понедельник, я предпринял последнюю попытку, от отчаяния: я поехал сам – на велике, в психиатрическую больницу на улице Постышева, с надеждой хоть что-нибудь предпринять. Там меня и застал звонок Олега: «Не торопись уже, Димка. Умер…».

Я помню свой страх, бессилие и отчаяние: я сижу в комнате с трупом, мне нужно вызывать «труповозку», а у меня в кармане ни единого рубля. И вновь не помню ничего (потом рассказали): обзвонил всю свою записную книжку в телефоне, потом перетряс ещё и отцовский телефон. Кого просил, кому надавил на жалость, кому вспомнил, что когда-то ему помог отец в 90-ые и за ним должок имеется. Нашёл деньги. Снова на похороны «под ключ».

На похоронах было 4 человека: я, брат, Юра Гросс (которому отец очень сильно когда-то в начале 2000-х помог деньгами и поступками), а также «дядя Серёжа - мент»: лучший и единственный, по моему мнению, настоящий друг отца, с которым они дружили больше 30 лет. Sic transit Gloria mundi.

Помню, как захожу в морг: за столом сидит та же женщина, что принимала Тамарку. Поднимает на меня глаза: «Димка, я же сказала тебе в прошлый раз прощай! Кто?» Я вымолвил: «Отец…».

Самой сложной для меня оказалась первая зима после смерти отца: дома было холодно, напряжение тока в сети падало до 130 (!) вольт, потому что наш дом – концевой, остатки тока после кучи обогревателей местных бичей только приходили в наш дом. Олег тогда и приобрел стабилизатор напряжения: при падении напряжения до 140 вольт он выдавал 15 кВт мощности, а если напряжение падало ниже – уже только 7,5 кВт. Еле перезимовали. Я работал преподавателем в Школе Барменов и мне даже удалось слетать в 2014 году в Барменскую Ассоциацию России, в Москву – тогда был выпущено новое единое для всех учебное пособие по барменскому искусству, которые требовало коллективной доработки.

Я долго заново привыкал к дому. Первое время мне казалось, что я слышу шаги отца по второму этажу. Иногда казалось, что вот он сейчас войдёт в комнату и веселым голосом спросит: «Ну, что, ****ь, соскучились по папке-то?!».
А приснился мне он лишь однажды. Олег уехал на вахту в мае 2014, я приглядывал за домом. До сих пор наизусть помню номер отца: +79242155158.

Одним поздним майским вечером, я задремал. Просыпаюсь в три часа ночи от звонка: звонит папа, я поднимаю трубку, и слышу его голос – я знал этот добрый, слегка весёлый голос, когда отец был подшофе:
- Ну, наконец-то, ты, ****ый еврей, взял трубку! Как дела?
- Пап, у нас всё хорошо. Ты как добрался?
- Всё хорошо у меня, встретили хорошо.
СТОП!!! КАК Я РАЗГОВАРИВАЮ С ОТЦОМ, ЕСЛИ ОН УМЕР?!
Просыпаюсь в холодном поту. Сижу, не моргая, в тишине до наступления рассвета.

Проходит ещё шесть лет. Осталось рассказать про Мишку.

С Литтерманом мы познакомились в общей тусовке в 2011 году: орали по выходным песни под гитару на ОДОРе, ходили за дешёвым портвейном в подвальный магазинчик на Тургенева, потом шли к библиотеке около ресторана «Саппоро», «стритовали» с гитарой – выручали немного денег и цикл повторялся снова. Беззаботные дни.
Мишка был тихий и очень душевный. Ещё мне ярко запомнился концерт Дальневосточного академического симфонического оркестра под открытым небом на утёсе возле памятника Муравьёву-Амурскому: главным дирижёром тогда был Илья Дербилов. Оркестр в тот вечер играл классические произведения и музыку из фильмов: Арам Хачатурян, Глинка, Исаак Дунаевский.

Мы подружились почти сразу: я практически не пил, тренировался и был «гоповатого» вида. А когда Мишку частенько пытались обидеть подвыпившие и накуренные обитатели ОДОРы, моё обострённое чувство справедливости не позволяло дать парнягу в обиду. Спустя какое-то время мы незаметно переместились в мой спортзал, где буквально в преддверии ГОСов вели интереснейший образ жизни: я рано ложился спать и рано вставал, а Мишка много читал, смотрел кино по ночам и сидел в Интернете. У меня был подведён безлимитный интернет ТТК и три гитары. Потом Мишаня притаранил барабанную установку и электропианино. Короче, спелись на почве любви к русскому року. Я любил Наутилус Помпилиус, а он Александра Васильева и «Сплин».
Миша скинул мне на комп всю прозу Буковски. Это случилось перед моей поездкой на Сахалин в 2012 году: на острове я зачитывался. Сколько же потом было разговоров! Даже длинные видео остались, которые Литтерман снимал на фотоаппарат, когда мы наутро после пьянки ломанулись на моей Тойоте во Владивосток в конце сентября 2012 года. Осталось видео, где я матом восхищаюсь вантовым мостом, когда мы втроём (ещё и Линку Фридрих с собой прихватили!) за 8 часов домчались во Владивосток. Ночью, в дождь, когда я нёсся со скоростью свыше 160 км/ч. Помню посиделки в столовой «Копейка» на улице Светланской и мой «Vladivostok Underground Snickers Trip» в подземном переходе, где я пел «Ритмы окон» Паши Чехова и «Пожары и дожди» благовещенской группы «Перекрёсток».

Мы не общались после ссоры в 2014 году почти 5 лет – за это время Мишка успел побомжевать в Питере: его «новые друзья» полностью опустошили несколько кредитных карт, и он абсолютно потерянный вернулся в начале 2019 года в Хабаровск. Мы встретились. Поняли, что жизнь чудовищно ушла в неизвестном направлении. Не обязательно «вперёд». Многие появившиеся пары и семьи на ОДОРе уже успели развестись, например. Кто-то, наоборот, бросил пить и «взялся за голову». Ну, а мы? Это большой вопрос. Мишка вообще завис между временем, абсолютно не приспособившись к жизни, как таковой. А погиб он нелепо, глупо и от этого не менее трагично.

В последний вечер он позвонил мне и попросил отвезти его в 10-ую горбольницу на госпитализацию: замучил старый геморрой. Он выглядел повеселевшим, с матерью хотели уехать они в другой город, вроде нашли деньги. Всё налаживалось. Я отвёз его в больницу, он оставил мне 200 рублей, обнял и сказал, что всё будет хорошо.
Утром раздался звонок нашего общего знакомого Кирилла Лебедева, который сообщил, что Миша – мёртв.

Я прыгнул в машину, примчался к дому Кирилла и мне предстояло услышать такую историю: вечером, Миша ушёл из «десятки», потому что его не оставили на госпитализацию. Рядом жил Лебедев и он пошёл к нему в гости. Они выпили, посидели, а потом Кирилл технично выставил его, не удостоверившись в том, что он сел в такси.

Вскрытие показало: его скрутил приступ панкреатита, он упал, а 29 марта чисто номинально является весной в наших краях – температура за бортом составляла -8°C и Михаил Александрович Писаренко про прозвищу «Литтерман» замёрз насмерть возле подъезда. Пару месяцев не дотянул до возраста Христа.
Лебедев вручил мне документы и вещи, бывшие с Мишей, и дальше был трэш: я поехал к нему домой и сообщил его матери, что Миша – мёртв. Вы понимаете, что начало твориться с его матерью в тот момент?!

В третий раз в жизни, уже пользуясь ВК, я бросил клич по старым общим и не только знакомым, по самым разным городам и весям нашей необъятной. Собрал деньги. Отнёс в ритуальное агентство. У Мишкиной мамы не хватало больше половины суммы, собранные средства покрыли недостающее, и немножко осталось – я попросил сделать с наступлением тепла благоустройство могилы.

Спустя почти сорок дней, я ехал вечером домой на своём автомобиле. По радио заиграла песня группы «Сплин – Оркестр». Из альбома 2014 года «Резонанс. Часть 2»: мы так влюбились в него сразу после выхода. Я остановил машину, мысленно стал подпевать и зарыдал так горько и сильно, что долго не мог остановиться. Когда ушла Тамарка и отец было всё понятно, а тут…

Больше не могу писать. Берегите себя, друзья. Каждое мгновение вместе.

февраль 2020