Из записной книжки Пантердрова 4

Интересно, кто начинает гореть  в первую очередь  среди  тех, кто сотворён для ада и, получив приговор частного суда, стоит перед пылающим огнём? Инстинктивно Пантердров поджал озябшие ноги, натянув соскользнувший плед… Тепло подействовало расслабляюще, запуская привычное течение всплывающих образов – оловянных солдатиков, послушных воле ненасытного  пытливого ума. Декорация стены, украшенная   французским гобеленом, медленно пропускалась через фильтры ресниц и перемещалась  в  мороке вялого утра. Он   погладил место  на сгибе у локтя, где  затухающим  покалыванием тлело  лиловое тавро от  вчерашнего  неосторожного прикосновения прикуса её прелестных зубов. Разряжённое пространство  комнаты,  очищенное от времени,  от звука нежного прерывистого  дыхания (где слова неуместны),  напоминало звонкую пустоту  высохшего колодца. Ретроспектива  реминисценций прошлой ночи возникла отчётливо и ярко. Словно сахарные головы, которые хотелось лизнуть, они громоздились, теснились, плавились и растекались приторным наслаждением по размягчённому сознанию Пантердрова то отдельными кусками-отрывками, то пластами, по которым можно скользить без устали и счёта времени. Но время агонизирует каждый миг,   испепеляя историю событий… Голодным хештегом проскочила мысль о чашке кофе и трюфельном брауни, замершем  в плену очарования  крошечного антикварного блюдечка.   Морозный воздух сумеречного утра едва коснулся двухдневной щетины весьма привлекательного лица Пантердрова, которое вдобавок украшали модные очки в тончайшей, практически не заметной оправе. От невидимого горизонта над крышами домов просыпающегося  города поднимался  слой ванильного неба, постепенно окрашивая  уличный интерьер во все возможные оттенки  палевого цвета. Полумесяц напоминал кривую беззубую улыбку клоуновского рта Джокера, внушающего ужасы мнимого гротеска и буффонады. Спустившись в полуподвальное помещение, окна которого зарешёчены  металлическим прутом, Пантердров почувствовал себя узником, свободным от всех существующих обязательств, обременяющих его самоуверенное эго… Невнятным шорохом шнырявшей по углам крысы проскользнула пошловатая мысль: писательство требует абсолютного, почти монашеского уединения,  голодного желудка и бескомпромиссного ума. Пандердров смахнул пыль  с длинного, как он называл, – «прозекторского» стола и бросил  на него блокнот  – сборище его грешных, сумасбродных мыслей. Первый, девственно чистый, лист окропился фразой: «Интересно, кто начинает гореть  в первую очередь  среди  тех, кто сотворён для ада и, получив приговор частного суда, стоит перед пылающим огнём?»…