Сон снегов Нунавута

Его звали Кавик, что на языке инуитов - канадских эскимосов - означало «Росомаха». Как росомаха, он был нелюдим, жесток и не знал пощады ни к себе, ни к тундре. Безмолвие ледяного Нунавута было его церковью, его тюрьмой и его домом.

Тундра Нунавута – это не земля. Это идея, высеченная изо льда, мужества и отчаяния. Это бесконечная, плоская белизна, где небо и земля сливаются в слепящее, бездушное целое – Белое Безмолвие, которое давит на барабанные перепонки  тишиной весом в тысячу тонн. Воздух здесь не воздух – лезвие. Он режет лёгкие на вдохе, а каждый выдох – маленькое облако души, которое ветер, килак, уносит в небытие.

На Нунавута опасность не приходит – она живет здесь. Потому община, семья, ритуалы, сказания стариков – это не просто традиция. Это тонкая льдина, на которой держится сознание. Разрушь её – и холод проникнет внутрь навсегда.

Кавик был сильным охотником, поэтому смерть, пришла не за ним. Она пришла за Нулиак, его женой. Не болезнь, не зверь – тихая, удушающая хандра духа, когда в глазах остается лишь отражение снежной пустыни. Зимнее безумие – перлерортук – лишило её разума и воли. Она легла в шкуры и отвернулась к стене иглу. И ушла, не сказав слова. Сердце Кавика, промерзшее, как вечная мерзлота, впервые за много зим дрогнуло от страха. Не страха перед голодом или стужей, а перед этой новой, всепоглощающей пустотой, которую она оставила после себя.

Любовь не была нежностью. Она была долгом. Долгом живого перед ушедшим. По обычаю, тело нужно было отнести в скалы, к Небу. Но между ним и скалами лежало сорок миль торосов. Идти одному – значить подписать себе смертный приговор.

Но отвага Кавика-росомахи была расчётливой и холодной, как сталь гарпуна. Он завернул Нулиак в лучшую шкуру белого медведя, привязал ношу к нартам и вышел навстречу килаку. Он не боролся со стихией, потому что был её частью. Его дыхание сливалось с воем ветра, шаги – со скрипом снега. Страх он загнал в самый дальний угол своего существа и придавил его льдом. Кавик думал только о движении: правая нога, левая нога, вдох, выдох. Мир сузился до полосы снега перед полозьями и до спины Нулиак за его плечами, которая казалась теперь легче пушинки и тяжелее вселенной.

На третий день, когда силы были на исходе и Белое Безмолвие начало проникать в его мозг шепотом о вечном сне, он увидел огоньки. Не земные – небесные. Северное сияние – арсартит – разорвало ночную тьму. Зелёные и багровые полотна колыхались, как занавес между мирами. В отсветах он заметил тени – то великие охотники, вожди инуитов, молча сопровождали Кавика, шагая по небесному льду. Они не смотрели на него. Они просто шли. И этого было достаточно.

Кавик понял. Он не один. Весь его народ, все, кто когда-то ушёл в снега, шли рядом под зелёным светом арсартит.

На рассвете Кавик достиг скал. Черные зубцы вонзались в розовеющее небо. Без дрожи, без слёз, с движениями, отточенными до ритуальной чистоты, он выполнил обряд. Когда он собрался в обратный путь, солнце, бледное и холодное, воцарилось над Севером.

Мир остался прежним. Но теперь Кавик слышал в нём не тишину, а эхо. Эхо шагов Нулиак, уходящих ввысь. Эхо голосов предков. Эхо собственного сердца, которое, оттаяв, билось ровно и гулко. Он спас не её. Он спас от небытия себя, обманув  перлерортук – зимнее безумие.

Втянув в лёгкие воздух, острый, как крик, Росомаха пошёл обратно в свою церковь, свою тюрьму, свой дом. Охотник не был одинок. Он знал – даже в самом безмолвном сне снегов есть память. И она сильнее смерти.