Дорогой дневник

     За окном вагона плыла тоскливая русская равнина. Сергей Петрович смотрел на серое небо, на мокрые крыши редких деревень, на бесконечную ленту асфальта, убегающую параллельно путям, и чувствовал, как внутри него разрастается та же серая, промозглая пустота. Он возвращался в город, который когда-то называл домом, после похорон матери.

     Восемь лет. Восемь лет он не был здесь. Сначала учёба в столице, потом грант, стажировка в Германии, престижная работа, светлая квартира с панорамными окнами, девушка с идеальной улыбкой. Жизнь, о которой, как ему казалось, он мечтал. Мать звонила по воскресеньям. Голос в трубке был тихим, она никогда не жаловалась, только спрашивала: «Не холодно ли там, Серёженька? Ты кушай хорошо». А он вечно спешил: «Мам, всё отлично, я потом перезвоню». И не перезванивал.

     Вчера в морге он смотрел на её руки. Маленькие, с узловатыми венами и пигментными пятнами, они лежали поверх казённого покрывала. Эти руки гладили его по голове, когда он болел ветрянкой, эти руки вязали ему дурацкий шарф, который он стеснялся носить в школе, эти руки провожали его на вокзал восемь лет назад и мелко дрожали. Сергей Петрович поймал себя на мысли, что не может вспомнить, как пахнут её волосы. Память подсовывала запах духов Лизы, его девушки, запах кофе в любимой берлинской кофейне, запах офисного кондиционера, но только не запах матери.

     В пустой квартире, пропахшей лекарствами и старостью, он начал разбирать вещи. В серванте, за хрустальной вазой, которую никто никогда не использовал, он наткнулся на стопку школьных тетрадей. Своих. Мать хранила всё. Неровный почерк, кляксы, тройки по русскому, двойки по математике. «Дорогой дневник!» — было выведено на первой странице одной из тетрадей. Он и забыл, что в седьмом классе пытался вести дневник.

     Он сел на скрипучий диван, с которого мать так и не сняла полиэтиленовую накидку, и начал читать. Детские обиды, глупые тайны, восторги от купленного велика. А потом он дошёл до записи, от которой у него перехватило горло.

     «Сегодня мама плакала. Она думала, я сплю, а я не спал. Она сидела на кухне и плакала тихо-тихо, чтобы я не слышал. Папа ушёл полгода назад, а она всё плачет. Я хотел встать и обнять её, но почему-то не встал. Я подумал, что ей будет стыдно, что я видел её слёзы. Господи, какой же я дурак. Почему я не пошёл к ней?».

     Сергей Петрович закрыл тетрадь. В комнате было душно и тихо. Он чувствовал, как в груди поднимается тяжёлая, солёная волна. Он вспомнил мать, которая встречала его на перроне, всегда улыбающуюся, всегда с пакетиком яблок. Он вспомнил, как она говорила по телефону: «Всё хорошо, сынок, не волнуйся». Он думал, что у него всё впереди, что он ещё успеет, что она подождёт. Он думал, что жизнь — это черновик, который можно переписать набело. Но жизнь оказалась чистовым вариантом, и ничего уже не исправить.

     Он встал и подошёл к окну. На стекле, запотевшем от его дыхания, он машинально нарисовал какой-то вензель. За окном, в сумерках, зажигались редкие фонари, отбрасывая на мокрый асфальт жёлтые, болезненные пятна.

     В кармане зажужжал телефон. Экран осветился сообщением от Лизы: «Серёж, как ты? Когда будешь? Целую». Красивые слова. Пустые, как консервная банка. Он нажал кнопку «ответить», подержал палец над экраном и, помедлив, нажал «заблокировать абонента». Просто и беззвучно.

     Он не знал, что будет делать завтра. Ехать ли обратно в свою светлую берлинскую клетку, где всё дышало чужим, выдуманным счастьем. Или остаться здесь, в этой пыльной тишине, наедине с тетрадками, с чувством вины и с этим огромным, безнадёжным русским небом за окном.

     Он посмотрел на дверь в комнату матери. Она была приоткрыта. Ему показалось, или оттуда действительно потянуло тем самым забытым запахом? Тёплым, родным, запахом яблочных пирогов и спокойствия. Он сделал шаг к двери и остановился. Переступить порог было страшнее, чем когда-либо в жизни. Потому что там, за этой дверью, была пустота. И ему предстояло научиться в ней жить...